Вдохновение

      — Фел, — сильные, но такие заботливые руки мягко стянули наушники с его головы, — Опять всю ночь не спал?       Несмотря на аккуратное прикосновение, Афелия будто выдернули из иного пространства в реальный мир. Уставшее тело тут же заныло, наконец достучавшись до сознания ворохом ощущений: замёрзшие пальцы ног, застывшая в неудобной позе спина, боль в шее и плечах от долгих часов перед монитором и вязкая вата в голове, из которой он пытался выжать ещё немного идей для своего проекта. До чего же неприятно выходить из состояния гиперфокуса, даже когда его смеет прерывать самый дорогой ему человек на этом свете.       Человек?       Афелий медленно обернулся, чтобы запустить тонкие пальцы в ярко-красные волосы, густые, как мех лесного зверя. И точь-в-точь как у зверя, на макушке торчком стояли забавные уши, покрытые мягкой шерстью. Фелу больше всего нравилось гладить их, слегка массируя у основания. Вастайи — такие любопытные существа. Выше и сильнее обычного человека, но и добрее почти любого из них. Если конечно не трогать то, что им дорого. Иначе не поздоровится познакомиться и с их свирепым нравом. Афелий, признаться, иногда ловил себя на мысли, как же ему повезло быть в любви с этим здоровяком, а не наоборот.       — Да не подлизывайся, Фел, я ж не ругаюсь, — Сетт, едва сдерживаясь, чтобы не замурчать от удовольствия, только слегка рассмеялся. Как же странно было видеть этого огромного качка таким заспанным и нежным, таким трогательным и заботливым. — Волнуюсь же за тебя, лунатик мой. Только под светом монитора и загораешь.       Парень за компьютерным столом только протяжно вздохнул, вновь оглядываясь на экран с открытым приложением для создания музыки. Мелодия, над которой он так упорно трудился, никак не желала складываться в гармоничный звук. Казалось, как ни старайся, всё зря, и приятного звучания в этом эксперименте никак не добиться. Можно, конечно, схитрить и упростить композицию. Так сказать, срезать на безопасный, проверенный маршрут. Но Фелу так отчаянно хотелось рискнуть и сделать что-то совершенно новое. Чтобы не только удивить даже самых заядлых меломанов, но и чтобы самому испытать восхищение от результата своего творчества. Как ему выдумать то, чего до этого дня вообще не существовало в собственном воображении? Попытка была сродни невыполнимому заданию придумать цвет, который никогда не видел.       — Ну же, любимый, тебе сейчас больше всего нужен отдых, — Сетт, сидя на самом краю кровати, придвинул компьютерное кресло вместе с Афелием к себе, приобнимая его за талию и укладывая голову парню на плечо. — Лучше сегодня уже не будет. По крайней мере, не в плане музыки.       Фел почувствовал горячее дыхание на бледной коже шеи. Поцелуй. Такой тёплый и мягкий. Приятно разливается мельчайшими искрами мурашек от позвоночника вниз по спине.              И всё же это было не то, чего он так сильно сейчас хотел. Нет, ещё немного. Ещё чуть-чуть концентрации и усилий, и он точно поймает нужный ритм. Фел отчаянно цеплялся за отголоски звучащей в его воображении мелодии, пока она окончательно не потухла в сознании. Нужно только собраться. На мгновение прикрыть глаза. Вспомнить, как ещё несколько часов назад словно давно забытый голос в голове напевал так навязчиво, что отложив сон, Афелий выбрался из постели и так и просидел долгие часы, пытаясь воплотить фантазию в реальность.       Видя, что никакие поцелуи не могут достучаться до этого полуночника, Сетт с лёгкой грустью взглянул на его отстранённое лицо. В рубиновых глазах, словно мерцание далёких звёзд, отражался тусклый свет монитора. Застывший взгляд блуждал где-то очень далеко, в необъятном пространстве воображения парня. Тонкие пальцы едва заметно постукивали по подлокотнику кресла. Будто самыми подушечками пытались нащупать невидимые тончайшие струны. Сетта одновременно завораживало наблюдать за творческим процессом любимого со стороны, и разрывало изнутри странное чувство тоски от того, что сам он никогда не сможет попасть в звёздные чертоги разума инструменталиста. Никогда не сможет разделить с ним этот тернистый творческий путь. Какой же там, должно быть, необъятный космос внутри.       Фел, будто наконец нащупав нужные ноты, осторожно высвободился из тёплых рук Сетта, придвигаясь обратно ближе к столу и возвращая наушники на голову. Мерный стук клавиш, лёгкое клацанье мышки — вот и все далёкие сигналы его межгалактического путешествия, доступные Сетту. Короткие бирюзовые волосы едва заметно покачиваются, видимо, в ритм рождающейся мелодии.       «Он сам будто становится произведением искусства в эти моменты,» — восхищение с лёгкой грустью смешивалось в груди Сетта. — «Как мне вообще удалось удержать это невероятное чудо рядом с собой?»       Казалось, однажды Афелий может уйти за зовом своего внутреннего мира слишком далеко, навсегда позабыв, что здесь, на Земле его ждут крепкие объятия и самые нежные поцелуи, на которые только способен был силач. Да даже его прикольные мягкие уши, с которыми Фел так любил играться. Иногда Сетт начинал сомневаться, что всего этого было достаточно. Он готов был сметать любые препятствия на пути, заботиться, защищать, оберегать это хрупкое существо, будто сотканное из призрачного лунного света. Но так ли это было важно самому Афелию? Или Сетт однажды проснётся один не только в пустой кровати, но и в пустой комнате? От этой мысли вдруг так больно защемило где-то в груди, что захотелось завыть. Самому просто пропасть из мира, где такой вариант событий был вообще возможен.       Его размышления прервал очередной громкий вздох Афелия, сдёрнувшего наушники и уронившего голову на стол, закрываясь сверху руками, ероша и без того лохматую копну волос.       — Ну хватит, — Сетт уже прекрасно знал это состояние крайнего истощения своего любимого. Фел зол. Зол на себя в первую очередь, на свою неспособность выдать результат, к которому так стремился. Какие бы шикарные треки он ни писал до этого, в такие моменты он чувствовал себя полной бездарностью с банальными, однообразными идеями. Хотелось проломить себе черепушку, чтобы вырваться за границы клетки собственного сознания. Вот он уже собрал руку в кулак, занося его над своей макушкой. Сетт не позволит. Он уже привык ловить эти аутоагресствные тумаки. Сжатые тонкие бледные пальцы легко умещались в его огромной загорелой ладони. Он не отпустит, сколько бы Фел ни старался вырваться. Он поймает весь поток раздражения, укрывая своего самого дорогого человека даже от него самого.       — Всё бесполезно, — едва различимый шёпот слетел с губ Афелия, — Опять слепил говна кусок, мудак тупорылый.       — Прекрати. Оскорблять. Моего. Парня. — чеканя каждое слово, Сетт сгрёб Афелия в охапку, окончательно отрывая от неблагодарного занятия. Тот не сопротивлялся. Будь, что будет, хоть обратно в кровать его неси, хоть в окно выкидывай, — разочарование вместе с хронической усталостью выжали из музыканта последние силы.       И всё же, чувствовать как Сетт с лёгкостью держит его на руках было так уютно. Фел ткнулся носом в огромное мускулистое плечо, вдыхая уже такой родной запах любимого тела. Ни один парфюм никогда не сравнится с естественным запахом тёплой кожи. Будто вдыхаешь отголоски счастья беззаботной летней ночи. Каждый вдох слегка пьянил и успокаивал расшатанные нервы.       — Заяц мой лунный, — уже тише бормотал Сетт, укладывая парня рядом с собой, укутывая плечи одеялом и обхватывая заледеневшие ноги своими, в попытках хоть немного их отогреть, — Вечно пытаешься прыгнуть выше головы. Хотя и так творишь невероятные шедевры. Зачем только мучаешь себя так сильно?       Фел ткнулся лбом в широкую грудь, пытаясь унять ворох эмоции, разъедающий его изнутри. Досада, злость, переутомление. Но больше всего какой-то непонятный внутренний голод до чего-то невероятно прекрасного, вдохновляющего, позволяющего почувствовать себя частью чего-то гораздо большего, чем он сам, переполняющего всё его существо.       — Ты когда-нибудь чувствовал, будто у тебя есть потребность отдавать свою энергию в мир? Но при этом, что бы ты ни делал, это всё словно пропадает в бездонной чёрной пустоте холодного космоса? — Фел сам не до конца понимал, что он говорил, в попытках выразить это чувство в словах.       Сетт только крепче прижал его к себе. Тихий шёпот будто проникал ему прямо в душу:       — Или нет, не так… — на одном дыхании продолжал музыкант, — Будто ты чувствуешь какую-то невероятно восхитительную вибрацию, и пытаешься дать ей воплотиться в этой реальности через себя, через своё творчество. Но ограниченное, тупое мышление просто не может это переварить, и выдаёт только какую-то голимую посредственность. И это так чертовки бесит.       — Хм, не уверен, что до конца понимаю, — Сетт задумчиво прижался губами к любимой бирюзовой макушке, — Но звучит так, будто ты в тренажерке пытаешься взять вес, к которому мышцы ещё совсем не готовы. И вот всё тело болит, руки-ноги трясутся, дыхание сбивается, а ты едва можешь оторвать штангу от пола. Тужишься, как дебил, посреди зала. А вокруг ещё толпа качков, которые будто бы всю жизнь легко всё тягали. И только ты один обосрался.       Лёгкий смех Фела теплом отозвался у Сетта в груди.       — Ха, да, что-то вроде того, — Афелия забавляло, как Сетт не только старался вникнуть в его лирический бред, но и то, как он умел переложить это всё на простой и понятный язык с жизненными примерами.       — Ты торопыга, Фел, ни капли терпения, — добродушно улыбаясь Сетт погладил его по щеке, чуть приподнимая к себе подбородок парня, — Ходил бы со мной в зал, знал бы, что телу нужно время, чтобы перестроиться, стать крепче и сильнее. И постепенно оно справится с любой задачей. С мозгом должна быть та же история. Дай себе время, да и отдых, в конце концов. Успеешь ещё всё написать, только выспись.       Афелий отвёл взгляд, обдумывая услышанное. Да, его парень говорил довольно очевидные и правильные вещи, но будто что-то в них было не так. От этого хмурого задумчивого выражения лица к Сетту опять вернулось прежнее чувство непреодолимой дистанции между ними. Он не так понял Афелия? Не то сказал? Слишком всё упростил? Или опять полез с ненужными советами? Глупая ушастая башка, лучше бы просто его зацеловал и убаюкал, согрев в объятиях.       — Сеттрих, — Афелию так нравилось произносить полное имя репера, будто древнее магическое заклинание. Да и на Сетта это производило совершенно завораживающий эффект. — Спасибо тебе, что так стараешься поддержать меня. И ты прав, со временем, конечно, мастерство растёт. Но это совершенно не то же самое, что пытаться выразить в музыке мимолётное чувство. Оно есть только в моменте, как натянутая звучащая струна, понимаешь? Вот любишь ты человека сейчас, хочешь его видеть, касаться, думаешь только о нём, желаешь делать что-то для него. А через много-много лет его вновь увидишь, и совершенно не можешь вспомнить, что с тобой тогда было, будто помешательство какое. Так и с музыкой, я могу её запечатлеть только пока внутри есть это чувство…       Это была невероятно длинная для него речь, хоть и в пол голоса. Больные голосовые связки вновь резко запершили в горле. Закашлявшись, Фел согнулся, опять прижимаясь головой к Сетту. Тот хоть и обнял его покрепче, был странно молчалив. Афелий только с удивлением почувствовал, как ускорился стук сердца в горячей груди, гулким эхом разносясь в предутренней тишине их комнаты.       — Фел…— наконец нарушив молчание, Сетт говорил будто в пустоту, глядя в сизый полумрак перед собой, — Ты когда-нибудь… через много-много лет так же забудешь, что между нами было…что есть сейчас?       Что? Нет! Он совершенно не это имел ввиду. Не это хотел сказать. Афелий резко поднял лицо, с тревогой вглядываясь в голубые глаза. И откуда в них столько тоски? Что он пропустил? Неужели нечаянно так глубоко ранил этого нечеловечески сильного парня?       Он взял лицо Сетта обеими руками, заставляя его посмотреть на себя.       — Перестань, пожалуйста, я люблю тебя очень-очень сильно, — прорываясь сквозь боль измученных связок быстрым шёпотом проговорил Афелий. И внезапно осёкся. Где-то в глубине души, он вдруг осознал, что в словах Сетта всё же была правда. Не то, чтобы Фел был уверен, что чувствам однажды придёт конец. Но и не мог отрицать вероятность такого будущего.       Казалось, Сетт это так же хорошо видел в его бледном задумчивом лице. Осознавать вероятную конечность самого прекрасного в их жизни было слишком страшно. И было непонятно, что дальше делать с этим осознанием. Просто притвориться, что его нет, было сродни попыток игнорировать присутствие слона в гостиной.       — Знаешь, я тоже люблю тебя больше всего на свете, — Сетт вдруг с невероятной нежностью заглянул в рубиновые глаза. — Но, наверно, притворяться, что хоть что-то в жизни может быть вечно — это как-то по-детски наивно. Я тоже не знаю, что нас ждёт впереди, и по каким сторонам разнесёт нас поток жизни. Но, пожалуй, и правда, как ты говоришь, я хочу воплотить это чувство в реальность сейчас, пока оно горит во мне. Пока мои глаза не пересохнут от любования тобой.       Это признание было слишком даже для Афелия. Никакие слова больше не могли выразить переполнявших его эмоций. Повинуясь импульсу, идущему из самого центра его существа, он притянул любимое лицо ближе, впиваясь в его нежные губы, обнимая за шею, запуская пальцы в мягкий мех волос, прижимаясь ближе всем телом, чувствуя разряды электричества на коже. Хотелось не просто его касаться, хотелось будто вжать его внутрь себя, сплавляясь в единое целое. И никогда-никогда больше не отпускать его. Никогда-никогда больше не чувствовать этого межзвёздного расстояния между ними. Никогда не видеть этой тоски по будущей утрате в любимых глазах, глубоких, как ночное небо перед самым рассветом. А только сливаться с ритмом его огромного сердца, слышать настоящую музыку в их частом дыхании. Ту самую мелодию, которая никак не выходила законченной в одиночку.       Фел потом обязательно запишет эту мелодию. Обязательно превратит её в самый милый сердцу шедевр. И ещё точно попросит Сетта помочь ему написать слова к их общей песне.