У меня на тебя есть особые планы

– Когда ты начал курить? На балконе по-осеннему холодно, свет выключен, стёкла запотели, а дверь в кухню захлопнулась ещё до первой затяжки. Соседняя высотка спала вся, или же прячущиеся в ночи тени делали вид, что смогли заснуть. Игорь прислонился к раскрытому настежь окну, локтями упёрся в раму, свесился вниз – с двадцать пятого этажа лететь далеко. Босоногий, зато в шерстяном свитере с высокой горловиной, он стоял на связанном тетей Леной коврике из тряпок и стёртых футболок и медленно выдыхал дым. – Лет в тринадцать, – хрипло, подумав ответили ему. – Может, четырнадцать. Олег сидел на стремянке в углу, на стыке балконных стёкол, сливаясь со мраком и не двигаясь. Тлеющий кончик сигареты мелькал между пальцами, как тропический светлячок среди Амазонки, и Волков, глядя на торчащий из-за бетонных блоков залив и сизый кораблик, мыслями был где-то ещё: – Тогда все курили, – без сожаления, грусти, ненависти, – не курить был, своего рода, моветон. И местное табу. А за табу в детдоме не плевали в щи, за моветон в радуге душили подушкой и мочили в сортире. Игорь тряхнул рукой, и перегоревший пепел полетел в цветочную клумбу под окном – пожухлые лысые бархатцы поседели: – А я просто так начал, – он покрутил в онемевших пальцах сигарету. – После поезда, – замялся. – Ну, ты знаешь. Сигарета Волкова дотлела до фильтра, горячая, точно раскалённый, медный песок под солнцем: – Знаю. Он обжёг руки, но остался неподвижен. Словно в параллельной вселенной пролаяла собака, смолка. – Иногда я совсем не могу спать из-за этого, – нервный смешок, – и тогда я боюсь, что задохнусь от дыма, – переходящий в кашель. Иногда он не может спать. Иногда они оба не могут спать. Стремянка скрипнула. – Когда вернулся из Сирии, – Олег привалился плечом к Игорю, поймал губами его недокуренную сигарету, затянулся, – неделями спать не мог. Курил пачками всё, что было в круглосуточном (спускал так накопившиеся за службу деньги), от недосыпа ловил галюны, – он замолчал, и Игорь поднес к его губам остаток сигареты. – От этого было не легче. Я не помню и половины того, что было со мной в те месяцы. Будто вырезали кусок плёнки, всё как в тумане. Лучше бы вырезали смерть. Но я помнил всё в мельчайших деталях, как издёвка свыше. Олег морщится, будто хочет сплюнуть желчь. – Помнил? – Помню. Игорь смотрит на мигающую в чьем-то окне красную лампочку, тушит в банке-пепельнице бычок, скрещивает руки в замок, мнет пальцы, теребит обломанными ногтями торчащую из рукава нитку, чтоб хоть как-то заполнить пустоту. – Как ты справился? – нитка рвётся (досадно), Игорь хмурит брови, ведёт челюстью. – Как ты… пережил это? Олег приваливается головой к раме, уставший взгляд теряется в крышах, в пустоте над ними. – Я не пережил. На шоссе за домом утробно рычит двигатель нашпигованного деньгами авто, с визгом и лязгом махина уносится прочь. – Я смирился с тем, что не могу изменить, – Олег говорит ровно, непринуждённо. – Научился заново дышать, как это делают астматики, – выдыхает белый пар и наблюдает, как он исчезает. – Просто астма. Или хромая нога. К такому привыкаешь с годами. За стенкой послышался грохот, заплакал младенец, два раза тявкнула и пристыженно заткнулась соседская овчарка. Игорь мерно кивает, лицо расслабляется: – Мы все тяжело больны. Олег молчит. Достаёт из кармана смятую пачку шоколадного чапмана, вытряхивает оттуда зажигалку, щелкает ногтем кресало, подпаливает сигарету, протягивает её Игорю, прикуривает от неё вторую, глотает едкий дым: – Неизлечимо. Снизу доносится писк домофона: из подъезда вываливается компания пьяных студентов, может, старшеклассников, и, просвистев и сфальшивив в «гламуре», скрывается в арке. – Жалеешь о прошлом? Олег косится на Игоря, недоверчиво роняет голову набок, усмехается: – А кто не жалеет? Игорь запрокидывает голову, пускает облако дыма в бельевые верёвки, на которых неделю висят чьи-то чёрные носки: – Да много кто, – отстранённо бубнит он, на вытянутой шее дергается острый кадык. – Бехтиев, Гречкин… – Ты крутишь вокруг своей шеи петлю, – скептично замечает Волков. – Неужто тебе мало чужих? Игорь замирает. Носки, качающиеся на поднятой перекладине, кажутся ему несуразными, до тупого смешными, аж омерзительными. Он жмурится, непроизвольно напрягает глаза до пятен, до бликов и танцующих чертиков под веками, губы ползут, как змеи, медленно растягиваются в широкой гримасе, которую называют отвратительной дети, он улыбается, пока не начинает сводить челюсть, и на выдохе падает лбом в плечо Волкова. – Это жестоко, Волч, – мямлит в рубашку он, слова неразборчивы, почти неразличимы. Олег по-отечески похлопывает его по спине; треплет, как слепого кота, успокаивает, словно может что-то изменить. – Прости, родной. Мир сходит с ума. – И мы сошли. Олег гладит Игоря по спине, это их песня, их ритуал, их обычай, который нельзя нарушать – это будет кощунством, предательством, надругательством над верой. – Пожалуй. Сигарета снова дотлела до фильтра. Два неполноценных человека снова пытаются заполнить пустоту друг друга.