Увлекательное приключение Лука Бога Ветров

— Что произошло? Сознание возвращается странно, словно Му Цин выныривает не из сна, а из глубокой медитации, во время которой легко можно потерять связь не только с собственным телом, а вообще со всем миром. Медленно фокусируясь, взгляд вылавливает очертания комнаты, залитой утренним солнечным светом. Му Цин постепенно различает небольшой столик у окна, зеркало у стены, огромную кровать напротив и царящий беспорядок на всех поверхностях. Контуры становятся чётче, и Му Цин почти уверен, что кровать не пустует. Но с ещё большей уверенностью он понимает одно: эта комната абсолютно точно ему не знакома, во всем его чёртовом дворце такой не найти! А в чужой кровати наверняка медленно просыпается хозяин, и с мгновения на мгновение тот непременно задастся вопросом, на который Му Цин и сам хотел бы знать ответ: какого, собственно, чёрта, он тут делает?! Паника и недоумение волной накрывают голову и… И Му Цин пытается сделать шаг в сторону двери в попытке сбежать, но ничего не выходит. Он пытается поднять руки, чтобы скрестить их на груди и удержать себя от поспешных действий, но и это у него не получается. Тело совершенно не слушается. Несмотря на панику, мыслительный процесс только ускоряется, и довольно быстро Му Цин понимает: своё тело он не чувствует совсем. Точнее, своё привычное человеческое тело. Попытки что-то сказать ожидаемо проваливаются, и все слова остаются безмолвными мыслями. Не впасть в отчаяние даёт лишь понимание, что бестелесным духом он не обратился: Му Цин ощущает себя физически, просто будто связанным по рукам и ногам и с запечатанными голосовыми связками. Будто… запертым в каком-то предмете… Внезапно со стороны кровати слышится шелест тканей, и в следующий миг перед Му Цином предстаёт не кто иной, как Фэн Синь. Обнажённый по пояс Фэн Синь. С растрёпанными после сна, не завязанными в пучок волосами Фэн Синь. Ненадолго Му Цин испытывает вспышку благодарности мирозданию за то, что из него не способно вылететь ни одного звука: будь он самим собой, не смог бы ручаться за адекватную реакцию. Оказаться в личных покоях Фэн Синя в неопределённом положении и при необъяснимых причинах одновременно — в равных степенях лучший и худший из возможных вариантов. Волнение, что Фэн Синь моментально его обнаружит, быстро сменяется тревогой: а что, если всё же не обнаружит?! Тем временем тот встаёт с кровати, неспешно чешет низ живота — Му Цин искренне старается не акцентировать внимание, что эта часть намного ниже, чтобы называться «животом» — и подходит к окну, смотрит на пробуждающуюся Небесную столицу. Фэн Синь совершенно не реагирует на Му Цина, словно в его комнате нет никого и ничего постороннего. — Фэн Синь? — быстро проговорив пароль от духовной сети, Му Цин надеется, что духовные силы остались при нём, а не исчезли с его настоящим телом. — Это срочно, ответь мне. Но ответа не следует даже спустя десяток попыток. Быстро отчаиваться не в правилах Му Цина, и он мысленно — а пока он только так и может — успокаивает себя, что это просто придурок Фэн Синь отключил духовную сеть, а вот с другими у него получится связаться. Но спустя две палочки благовоний и несколько попыток смотреть в сторону окна, а не на одевающегося Фэн Синя, Му Цину приходится признать, что осталось только три варианта. Первый и, на удивление, самый предпочитаемый им: вся духовная сеть рухнула, как во времена заварушки с Цзюнь У. Тогда у него остаются приличные шансы, что сеть вскоре наладят и он сможет связаться хоть с кем-то. Второй, самый неправдоподобный: все небожители, личные пароли которых он знает, выжили из ума и последовали примеру Фэн Синя, так же отключив возможность связаться с ними. В таком случае Му Цину нужно будет лишь дождаться, когда кто-нибудь из них одумается. И третий, самый неприемлемый, но в то же время и самый правдоподобный: что-то не так с духовной силой самого Му Цина, и он не сможет связаться ни с кем. Тем временем, пока Му Цин припоминает все известные ему ругательства, большинство из которых почерпнул благодаря Фэн Синю, хозяин комнаты, уже полностью облачившийся в приличные одеяния — Му Цин никогда не признает, что обозвал его одежду приличной, — подходит прямо к нему и, протянув руку, крепко обхватывает его, поднимает и цепляет у себя за спиной, как если бы Му Цин был… его луком Фэншэнем?!

***

Му Цину часто говорят, что он любит преувеличивать, но сейчас он с уверенностью может утверждать, что назвать его положение катастрофой будет серьёзным преуменьшением. В своей довольно долгой жизни Му Цин приличное количество раз сталкивался с безвыходными ситуациями, но теперь он понимает, что по-настоящему безвыходно — это сейчас. Сейчас, когда он буквально ничего не может сделать, лишённый возможности двигаться, говорить и даже, переступив через себя, попросить о помощи, способный лишь видеть и чувствовать. Разумеется, если вспомнить Се Ляня и его оптимистичное мышление, можно предположить, что могло быть и хуже — он мог оказаться запертым в камне где-то в безлюдной местности. В таком случае, быть оружием Фэн Синя — не так уж и плохо. Хотя Му Цин сомневается, что не сойдёт с ума в его компании. Желание кричать душит сильнее остальных чувств, но, лишённый даже такой блажи, Му Цину ничего не остаётся, как полностью положиться на веру в других. По крайней мере, он надеется, что хоть кто-то заметит его отсутствие и попытается разобраться, а не махнёт рукой, подумав: «Пропал — и ладно». Ведь как минимум одного человека Му Цин может называть другом. И есть ещё тот же Фэн Синь, с которым… гм, они, вроде как, должны поговорить сегодня, хотя ещё вчера Му Цин буквально был готов молиться всем знакомым небожителям, чтобы тот забыл о предстоящей теме беседы. В том, что Фэн Синь тоже помнит об их будущем разговоре, Му Цин убеждается довольно скоро. — Совершенный владыка Нань… — пытается восторженно поздороваться служащий дворца Наньяна со своим богом, но его перебивают. — Никто не приходил? — даже не видя лица Фэн Синя, Му Цин по голосу слышит, как тот хмурится. Кого Фэн Синь может ждать с самого утра? Он… спрашивает о нём? Действительно ждёт его визита? — Н-нет, — отвечает служащий, вжав голову в плечи, точно зная о некоторой несдержанности своего бога, когда у того подобное выражение лица. А такое лицо у него всегда при мыслях об одном конкретном человеке. — Если кто-то придёт, скажи, что я на общем тренировочном поле для стрельбы. — Будет исполнено, Генерал! В очередной раз с удовлетворением убедившись, что служащие дворца Сюаньчжэня в разы расторопнее — те бы без дополнительных указаний и в деталях доложили, где именно находится тот, о ком спрашивает их Генерал, — Му Цин незаметно для себя расслабляется: определённо есть целых два человека, что быстро заметят его пропажу. Осталось лишь гадать и делать ставки, кто же окажется первым. Тренировочное поле оказывается почти пустым — лишь в отдалении заметны две фигуры, пытающиеся безуспешно походить на лучшего лучника Небесной столицы. Му Цин, разумеется, не придаёт значение тому, как назвал Фэн Синя в своих мыслях. Внезапно только начавшее восстанавливаться душевное равновесие вновь пошатывается, когда Му Цина обхватывает широкая тёплая рука и… Оказывается, Му Цин забыл поволноваться о том, что стрелять на тренировочном поле Фэн Синь будет из своего лука, то бишь, из него! Фэн Синь неспешно выбирает для себя одну из самых сложных дальних целей, подвешенную на ветвь дерева и покачивающуюся на лёгком ветерке. Так же размеренно, как и привык, принимает идеальную позицию, расправив плечи и сделав глубокий вдох. Достаёт первую стрелу и накладывает на тетиву. В тренировочной стрельбе у него нет надобности как минимум последние лет восемьсот, но понятные, привычные действия скорее служат заменителем медитации. Фэн Синь ощутимо расслабляется, оглаживает дерево лука руками, обхватывает его и выпускает первую стрелу прямо в цель. И совершенно не подозревает, что именно его действия творят с Му Цином. Несчётное количество раз Му Цин чувствовал руки Фэн Синя. Он знает его руки даже лучше, чем собственные, и смог бы с закрытыми глазами проследить на них все линии и шрамы. Он знает, какой силой они обладают, какую боль могут приносить и как крепко могут держать, в попытках не упустить. И Му Цин со стыдом может признать, что не так давно, буквально вчера, узнал, каково чувствовать эти руки в совершенно другом, ранее неведомом ему смысле: когда они держат властно и почти жадно, бездумно впечатываясь пальцами в кожу и оставляя следы. Му Цин ещё не успел морально справиться со вчерашним днём и этим новым открытием — и некоторыми другими открытиями тоже, — не решил для себя, что чувствовать и думать, и оказался совершенно не готов так скоро вновь почувствовать руки Фэн Синя на себе. Тем более в обстоятельствах, когда от него самого вообще ничего не зависит, а чёртов лучник даже не подозревает, кто в его руках. Сильные пальцы ловко натягивают тетиву, а Му Цину кажется, что натягивают его нервы. В полукольцо обхватывают дерево лука, а Му Цину и думать не нужно, что ещё они могут обхватывать. Нежно, несмотря на мозоли, оглаживают вдоль, и Му Цин чувствует, что сейчас рассыплется. Ему кажется, будто всего его тела, каждой его части поочерёдно касаются тёплые ладони, лишая способности мыслить. Тренировка Фэн Синя ощущается бесконечной, и Му Цину остаётся только радоваться, что он не в своём истинном обличии и не может окончательно опозориться жалкими стонами и мольбами, рвущими собственные мысли. Не может так глупо нарушить свой путь совершенствования в этих руках. Он чувствует, будто ещё мгновение — и он загорится, когда Фэн Синь вливает в него свою духовную энергию, и теряет связь с реальностью, желая, чтобы лучник немедленно прекратил и в то же время не вздумал останавливать эти пытки. Сколько проходит времени, прежде чем Фэн Синь принимается собирать свои стрелы и возвращает лук обратно за спину, Му Цин не знает. Но невозможность покраснеть и задохнуться играет ему на руку, когда первой внятной мыслью в голове проскальзывает: «А был бы Фэн Синь так же ловок и обходителен с его собственным телом?». Следом мелькают воспоминания, полные стыда и подавленного желания, о вчерашнем — о том, о чём они должны были сегодня поговорить. Но как вообще можно подобное обсуждать, если у Му Цина нет и минуты покоя, чтобы успокоиться и отвлечься от Фэн Синя, чтобы хотя бы попробовать подойти к вопросу с холодной головой?! Обратная дорога к дворцу Наньяна проходит словно в тумане. Собственный дворец кажется далёким и несбыточным сном, и Му Цин впервые чувствует тоску по родным покоям, где в любой момент можно было запереться и остаться в блаженной тишине наедине с собственными мыслями и где перед глазами каждое мгновение не маячила бы крепкая фигура лучника. От жестокого чувства неудовлетворения, от которого впервые за всю жизнь нет возможности отмахнуться, Му Цину помогает отвлечься подошедшая к Фэн Синю на улице Столицы небожительница. Её лицо ему не знакомо, хотя это ничего не значит — Му Цин в принципе не особо чувствует нужду запоминать всех небесных чиновников, — но по внешнему виду подошедшая, скорее всего, богиня литературы. А судя по лёгкому смущению на лице, она недавно услышала про другое имя Наньяна и не смогла не заинтересоваться и не попытаться проверить. Испытывая не совсем честное чувство возмездия за свои недавние страдания, Му Цин искренне наслаждается неловкими попытками Фэн Синя балансировать между приличиями и явными намерениями отвязаться от небожительницы. Подобные казусы, когда не так давно вознёсшиеся богини, испытав то ли скуку, то ли надышавшись одним с генералом Пэйем воздухом, пытаются поближе пообщаться с Фэн Синем, случаются не часто, но каждая — отдельный повод для Му Цина для новой волны насмешек. А выводить Фэн Синя на эмоции — одна из немногих забав, не утратившая своей актуальности за многие сотни лет. Глядя на то, как внушительный, широкоплечий бог войны довольно неловко пытается уйти от прикосновений маленькой женской ручки, так и норовящей прикоснуться к предплечью, Му Цин про себя от души хохочет. Единственный плюс его нынешнего положения в том, что в противном случае сам Фэн Синь никогда бы не рассказал об этом случае, и Му Цин, не будучи прямым свидетелем, лишился бы бесплатного развлечения. А одновременно и навязчивая женщина, и история о Цзюйяне — ну что за благодатная почва для шуток? Тем временем небожительница оказалась то ли слаба на уши, то ли слишком настойчива, но спустя целую палочку благовоний Му Цин с разочарованием в самом себе понимает, что устал веселиться. Будь у него брови — он бы даже нахмурился. Ну действительно, сколько можно? Разве не ясно, что он не хо… — Прошу меня простить, но моё сердце давно занято. Вам не стоит тратить своё время впустую, — поняв, что ничего не работает, со всей серьёзностью заявляет Фэн Синь, почтительно поклонившись. — Это… довольно находчиво, — немного поражённо говорит сам себе Му Цин, пока небожительница, покраснев и извинившись, скрывается из виду. Это ведь просто тайный способ Фэн Синя отвязаться от ненужного внимания? Или он и правда… влюблён? Но к кому же он может испытывать столь сильное чувство и как Му Цин мог не замечать, что этот идиот в кого-то влюблён? И если всё же испытывает, тогда как, чёрт возьми, он вообще позволил себе такое поведение, как вчера?! В таком случае разве это не было предательством собственных чувств?! И он ещё осмелился впутать в подобное Му Цина?! Безвольно вися за спиной Фэн Синя, Му Цин почти полтора часа тратит на то, что просто кипит от гнева и ещё больше злится от невозможности этот гнев как-то выплеснуть. Он пропускает мимо и то, что Фэн Синь посещает дворец Линвэнь и не совсем умело интересуется, не отбыл ли по каким-то делам генерал Сюаньчжэнь в мир смертных; и то, что Фэн Синь, только переступив порог собственного дворца, вновь спрашивает у своих служащих ещё более мрачным тоном, не приходил ли кто-то. Му Цин ни на что не обращает внимания, предавшись злости и жалея себя. Последние двое суток ему кажутся сплошной издёвкой, испытанием его силы воли. Он не хотел слышать, что этот придурок в кого-то влюблён. Ведь теперь Му Цин чувствует себя глупо, потратив столько моральных сил, чтобы понять, что ему сказать. А оказалось, весь предстоящий разговор — всего лишь попытки извиниться за недоразумение. Бесконечный день наконец подходит к концу. Му Цин и не думал, что будет рад тому, что Фэн Синь повесит его, свой лук, на место — на стену прямо напротив кровати. Отдохнуть — а пребывание в отдалении от Фэн Синя хотя бы в нескольких чжанах в его случае уже можно считать отдыхом — кажется благословением. Больше всего ему хотелось бы уснуть или на крайний случай погрузиться в самую глубокую медитацию, на которую только сможет. Но мельтешение раздевающейся фигуры не способствуют умиротворению. Му Цин искренне сопротивляется: старается обратить всё внимание на стену, представить перед взором бескрайние поля, но всё идёт прахом, когда Фэн Синь отходит от ширмы и предстаёт перед его взором в лёгком не завязанном, а просто накинутом на плечи чжицюе. И это… довольно неплохой чжицюй. И то, что под ним — тоже, оказывается, довольно неплохó. Возможно, все те сумасшедшие, что интересовались Наньяном из-за его прошлого имени, были не такими уж и сумасшедшими. Му Цину хватает одного полувзгляда, чтобы понять, что Фэн Синь раздражён. Это читается и в его шагах, пока он подходит проверить, заперта ли дверь, и в изгибах его нахмуренных бровей, и в даже в том, с какой злобой он забирается в кровать — будто та лично перед ним провинилась. Навалившись спиной на гору подушек, Фэн Синь выуживает из складок одеял свиток, но Му Цин в этот раз забывает вновь обратить внимание на беспорядок в комнате и задуматься над тем, что Наньян спал с этим свитком, полностью отвлечённый распахнутым чжицюем. Уверенный в своём одиночестве, Фэн Синь с удобством устраивается и упирается взглядом в свиток, даже не думая прикрывать причинные места. Отдых Фэн Синя в собственных покоях не предназначен для зрителей. Му Цин чувствует себя преступником, чувствует, как своим присутствием переступает невидимую черту. Но раз он уже здесь и в этом абсолютно нет его вины, Му Цин от безвыходности, но с постыдным интересом — чисто исследовательским, ничего более — смотрит на обнажённого Фэн Синя. Находясь ровно напротив, у Му Цина буквально нет выбора, кроме как устремить всё своё внимание на то, как ткань чжицюйя холодного тёмно-синего цвета оттеняет золотистую в свете свечей кожу; зацепиться взором за крепкие колени скрещенных ног и сильные бёдра, что виднеются под полами одежды. Споткнуться об анатомически идеальные мышцы живота и груди, и ненадолго забыться в чужих глубоких вдохах. Он честно старается помнить об остатках приличия и уважения к границам другого человека, но проклятье, — или что его заперло в Фэншэне? — видимо, полностью повлияло на способность себя контролировать, поэтому Му Цин сдаётся почти без боя и скользит взглядом к паху. И мысленно давится воздухом. Больших познаний у него нет, а ракурс далеко не идеальный, но Му Цин уверен, что он не может быть таким огромным в расслабленном положении! А если предполагать, что Фэн Синь всё же человек, пусть и довольно одарённый, тогда получается, что он… возбуждён. Этому состоянию способствует свиток в его руках или же… — Чёрт! — внезапно восклицает Фэн Синь, не позволив закончить мысль. Он, не переставая хмурится, зло откидывает от себя свиток куда-то в угол комнаты, явно сдаваясь в попытке отвлечься чтением, — Му Цин успевает подумать только: «От чего отвлечься?» — как любые его предположения пугаются и прячутся от раздавшегося следом рыка: — Удумал прятаться? Му Цин сначала теряется, но почти сразу приходит паника: Фэн Синь знает? Уверенность, что речь именно о нём самом, крепка как никогда — подобные интонации Му Цин слышал от Фэн Синя только по отношению к себе. А значит, тот знает, что Му Цин скрывается — заперт! — в его луке? И всё это — одна большая провокация, чтобы заставить его себя проявить? Да это же… Да как он вообще посмел?! Оскорблять Му Цина такими грязными предположениями, будто это могла быть идея самого Му Цина! Горячая обида растекается изнутри — будто и не было их негласного примирения и улучшения отношений. Будто Фэн Синь всё так же, не разобравшись, первым делом готов обвинять Му Цина во всех грехах. Му Цину впервые за весь день нестерпимо хочется выбраться из этой ловушки только для одного — чтобы ударить идиота по его бестолковому лицу с красными скулами и закушенной, словно в стыде, нижней губой… Отвлёкшись на вспышку возмущения, Му Цин не сразу понимает, как меняется картина перед ним. Фэн Синь, словно в бесполезной попытке снять морок, с силой проводит рукой по лицу, но, сдавшись неведомым нуждам, тяжело вздыхает, снова бормочет что-то — точно злое в адрес Му Цина — и, согнув одну ногу в колене, отводит бедро в сторону. Глядя на то, как без предварительных действий Фэн Синь обхватывает рукой свой ствол, Му Цин наконец может быть уверен, насколько сильно тот возбуждён. Ведь ракурс у него теперь… хороший. Все возмущения забываются — кажется, Фэн Синь всё же не знает, что он здесь. Тогда к чему были те слова? Или это стандартный способ снять напряжение? Припозднившаяся мысль, что незамедлительно стоит вновь попробовать достучаться до Фэн Синя по духовной сети, чтобы предотвратить что-то непоправимое, улетучивается из головы. Му Цин столетиями занимается практиками по самосовершенствованию, но жизнь его не готовила к тому, что Фэн Синь, выпустив долгий выдох из приоткрытых губ и откинув голову назад на подушки, откроет вид на дёрнувшийся от сглатывания кадык, и тем самым пробудит в Му Цине плохо известное ему животное желание. Совсем не гордясь собой, Му Цин начинает думать о совсем противоположном. Он, вопреки всем моральным принципам, почти забывает, что сам, вообще-то, бог, и чуть не начинает молиться небожителям, лишь бы Фэн Синь сейчас ни в коем случае не заподозрил наличие зрителя. Му Цину кажется, что он сейчас воспламенится — не только от невозможности что-либо сделать, а от всего происходящего. Комнату наполняют влажные звуки от движений руки Фэн Синя, сжатой вокруг его достоинства в кулак, в котором то появляется, то исчезает блестящая от смазки головка члена при размашистых движениях вверх-вниз. Фэн Синь сильнее изгибается назад, и подрагивающий свет свечей выхватывает поблескивающую от пота кожу и углубляет контуры мышц. Удовлетворяя себя, Фэн Синь выглядит так же яростно, как на поле боя, и Му Цин разрывается между двумя противоположными желаниями: сбежать или оказаться к нему как можно ближе. Фэн Синь, напрягшись всем телом и протяжно простонав несколько слов, выплёскивает себе на живот семя, а Му Цину кажется, что его оглушило. И не чужим тяжёлым дыханием, разрывающим тишину комнаты, а тем, что он разобрал в чужом полустоне. Он заторможено отмечает, что Фэн Синь куда-то уходит, а возвращается примерно через час с мокрыми волосами. Остаток ночи Му Цин пытается проводить в медитации, но в этот раз получается даже хуже, чем когда он только начинал совершенствование. О какой медитации может идти речь, если Фэн Синь кончал, повторяя его имя?

***

— Му Цин, ответь. Ты не сможешь вечно избегать меня. Тем более, что для небожителя вечность — это довольно долго. Когда он слышит обращение, Му Цину лишь на мгновение кажется, что Фэн Синь говорит это вслух, но, глядя всё это время на его сильнее чем обычно задумчиво-нахмуренное лицо, Му Цин понимает, что рот Фэн Синь не открывал… Тот обратился к нему по духовной сети! По определённо точно работающей духовной сети, которую Му Цин даже не пытался проверять после неудачных попыток ещё со вчерашнего утра! Вот оно — спасение из заточения! Стоит только сказать пару слов, и Фэн Синь обязательно что-то придумает, хотя бы для того, чтобы Фэншэнь вновь стал обычным оружием. Всего пара слов, но… Но Му Цин их не произносит. Он слушает ещё несколько попыток Фэн Синя дозваться до него и немного ненавидит себя — даже если это будет его последний шанс, он действительно выбирает остаться запертым в луке, чем признаться Фэн Синю в том, что он фактически был с ним последние сутки. Чему свидетелем был. Понимание, что вчера вечером, когда он в панике почти позвал Фэн Синя, чтобы остановить его от… от того самого, но сам же и передумал, буквально выбрав смотреть, накатывает горячим стыдом. А ведь если бы Му Цин приложил немного больше усилий, чтобы выбраться, а не пустил всё на самотёк после первых попыток, расслабившись в компании Фэн Синя, возможно, он бы уже был самим собой. Объяснение вернувшимся силам довольно просто, и если бы он подумал хотя бы мгновение не о всяких глупостях, то быстро бы догадался, что во время тренировки Фэн Синь напитывал лук своей духовной энергией. Напитывал Му Цина своей духовной энергией. Разумеется, вся она не могла кануть в никуда, и осталась в Му Цине. Поэтому духовная связь и работает — у него просто достаточно сил её поддерживать. Но обращаться к Фэн Синю с повинной — даже если он ни в чём не виноват! — Му Цин не намерен. Его чувство собственного достоинства просто не переживёт подобного удара. Остаётся только надеяться, что, как только Фэн Синь оставит свои попытки дозваться, Му Цину хватит сил связаться с кем-то другим. Повязнув в размышлениях, полных самобичевания и малодушия, Му Цин упускает точный момент, когда голос Фэн Синя перестаёт раздаваться в его мыслях. А вместо него звучит другой: — Му Цин? У тебя всё в порядке? Тебя ищет Фэн Синь, он, кажется, немного, гм, на взводе, но очень настойчиво просит передать, что если ты просто его игнорируешь, то… ох, «это бессмысленно и просто доказывает, что ты трусишь». Прости, это его слова! — Ваше Высочество!!! — почти кричит Му Цин, ухватившись за лучшую из возможностей. И, пока силы позволяют, начинает с главного: — Передай ему, что он идиот и нечего вновь наговаривать! Просто я, вроде как, заперт в его луке! — Что? В смысле… — Вчера утром я очнулся заключённым в Фэншэне! — Но если ты в Фэншэне, тогда почему он тебя ищет? — Се Лянь задаёт довольно логичный вопрос, перескочив ту часть, где можно усомниться в адекватности или правдивости слов Му Цина. — Потому что Фэн Синь не знает. Мои силы оказались запечатаны, и до сегодняшнего утра я не знал, что Фэн Синь обычно вливает духовную энергию в своё оружие. Я понял, что могу пользоваться духовной связью буквально только что, когда он пытался связаться со мной. — Я так понимаю, что вы сейчас в одной комнате? — риторически уточняет Се Лянь. — Почему бы не ответить ему? Му Цин еле сдерживается, чтобы не зарычать в ответ от бессилия. Нет, конечно, Се Лянь всё правильно спрашивает, а его спокойствие, как и обычно, заслуживает уважения. Но Му Цин предпочёл бы обойтись без деталей. — Такое дело… Ваше Высочество, без твоей помощи мне не выжить, — уверенно заявляет Му Цин, хотя этой самой уверенности уже давно не чувствовал. — Если Фэн Синь узнает, что я был в Фэншэне последние сутки, он не пожалеет и просто уничтожит свой лук и меня вместе с ним! — Му Цин, — почти ласково говорит Се Лянь, — мне кажется, что Фэн Синь всё-таки не так плохо относится к тебе. В крайнем случае, речь же и о его любимом оружии… — Нет, ты не совсем понял: целые сутки я был в Фэншэне, который Фэн Синь держит всегда подле себя,— с особой выразительностью пытается донести Му Цин. — И, скажем так, я стал, гм, — запинаясь, он изо всех сил старается подобрать слова и побороть неловкость, — как бы сказать, свидетелем личного досуга Генерала Наньяна. — Личного досуга… — Да! — перебивает Му Цин, желая поскорее уже покончить либо с этим всем, либо с собой. — Того самого досуга, к которому прибегают взрослые одинокие люди, не ущемлённые рамками пути самосовершенствования! — … — … — Оу. Даже не видя лица Се Ляня, Му Цин явственно представляет, как тот в смущении опускает глаза и яростно трёт точку между бровей, явно сожалея, что ему не достались менее проблематичные друзья. — Да, будет лучше, если Фэншэнь не будет в руках Фэн Синя, когда он узнает. Я позову его в Храм Водяных Каштанов…

***

Се Лянь не подводит. Му Цин может легко догадаться, что примерно тот говорит Фэн Синю. Наверняка что-то чисто в своей манере: успокаивающее и не предвещающее ничего особенного — совершенно не намекающее о предстоящем разговоре. Судя по Фэн Синю, всё проходит успешно. Тот, ненадолго остановившись — как обычно делает, когда с кем-то говорит по духовной связи, — совершенно не меняется в лице и, подхватив лук, выходит из своего дворца, чтобы следом спуститься в мир смертных. Но стоит Фэн Синю переступить порог Храма Водяных Каштанов, и Му Цин вновь благодарит судьбу за то, что он заперт в луке и ему не придётся столкнуться с Фэн Синем лицом к лицу в тот момент, когда Се Лянь объяснит ему сложившиеся обстоятельства. В храме как обычно уютно: утреннее солнце ласково заглядывает в окна, а в воздухе витает приятный аромат благовоний от многочисленных палочек. Но ни вся атмосфера, располагающая к приятной беседе, ни улыбка Се Ляня, ни даже — какого чёрта он здесь делает?! — Собиратель Цветов под Кровавым Дождём, ничто не отвлекает Му Цина от чувства, что будь он в человеческом теле — задохнулся бы от ужаса и неловкости. — А Собиратель Цветов здесь зачем? — озвучивает Фэн Синь с таким же недоумением. — Ты же сказал, что хочешь поговорить о Му Цине. — Можешь не обращать на меня внимания, я здесь просто для развлечения — посмотреть на твоё лицо, — усмехается Хуа Чэн. — Что? О чём ты?.. — Фэн Синь, — миролюбиво улыбаясь, возвращает к себе внимание Се Лянь. Но как бы он ни старался, Му Цин может заметить лёгкое беспокойство в его глазах — точно предугадать реакцию на его следующие слова невозможно. А Фэн Синь всегда был немного вспыльчивым. Попросив подержать в руках Фэншэнь, Се Лянь, медленно, подбирая слова и проникновенно заглядывая в глаза, начинает рассказ. Будучи луком, Му Цин успел в полной мере прочувствовать на себе только руки Фэн Синя. Он с некоторым беспокойством ожидал момента, когда его возьмёт Се Лянь, но ничего особенного не произошло. В руках Се Ляня оказалось… обычно. Через тепло его рук он ощутил поддержку и надёжность. И никакого жара, ничего, что могло бы угрожать его здравомыслию. Ничего подобного тому, как ощущаются руки Фэн Синя. Зная о произошедшем лишь со слов самого Му Цина, который и так довольно сильно урезал события минувших суток, Се Лянь больше времени тратит на общие фразы о спокойствии и дружбе, пока рассказывает всё Фэн Синю. По мере того, как до Фэн Синя доходит суть, его глаза комично округляются, и от шока даже ненадолго разглаживается извечная морщинка между бровей. Стоит Се Ляню закончить и отойти на пару шагов назад, прижимая к груди лук и бессознательно придвинувшись плечом к плечу к своему мужу, как в помещении наступает почти мёртвая тишина. Фэн Синь несколько раз открывает рот, но так и не выдавив ни слова, закрывает его и выглядит задыхающимся на грани жизни и смерти. По мере того, как его шея и уши окрашиваются красным, Му Цин может предполагать, что именно тот вспоминает о минувшем дне. — Кажется, всё прошло довольно неплохо, — звучит достаточно воодушевлённый голос Се Ляня по духовной связи, установленной для всех четверых, находящихся в храме. Кажется, он точно так же не знал, какой именно реакции можно было дождаться от Фэн Синя. — Теперь, когда все в курсе, мы можем подумать о том, почему всё так произошло и как вернуть Му Цину его обличие. Фэн Синь никак не реагирует на разумное предложение, а Му Цин не решается первым подать голос. — Му Цин? — спустя неопределённое время, мысленно уточняет Фэн Синь, видимо, всё ещё не способный пойти дальше и застрявший на мысли, что Му Цин всё это время был с ним. — … — … — Да? — Черти поберите и загрызите грязные псы эту проклятую ведьму! — словно только услышав его неуверенный ответ, Фэн Синь смог поверить словам Се Ляня и на несколько минут разразиться отборной бранью на весь храм. Молча присутствующий при мысленном разговоре Хуа Чэн выглядит искренне довольным его реакцией. — Почему ты сразу не связался со мной и не сказал, что заперт в моем луке?! — Ты думаешь, я не пытался?! Но мои силы пропали и ничего не получалось, пока ты не влил в меня свою энергию! — Несмотря на раскрасневшееся лицо Фэн Синя и его мысленные крики, Му Цин, на удивление, приятно удивлён — по крайней мере, тот не попытался уничтожить его в первые мгновения после открывшейся правды, а это уже воодушевляющий показатель! Но даже так, весь этот разговор он предпочёл бы пропустить, испытывая удушливое смущение. — Тогда почему не сказал, как только силы у тебя появились?! После моей тренировки было ещё полдня! Чёрт, ты же… Ты видел… Ты был в комнате, когда!.. — Заткнись! — не выдерживает Му Цин и взрывается защитным криком. Ну почему делал Фэн Синь, а стыдно ему? И как тот только смеет произносить такие вещи?! — Чёрт, я просто… Я з-забыл снова попробовать, — запинаясь, выдавливает он из себя признание. — Пока утром ты не позвал и это не сработало, я не знал, что силы при мне… Думаешь, мне очень хотелось смотреть, как ты!.. — Кхм! — поспешно перебивает речь Му Цина Се Лянь, пока тот не закончил предложение. — Это всё ещё связь на четверых, — напоминает тот забывшимся южным богам, что их перепалку слышат другие. Понимание, что Фэн Синь знает, что он мог его остановить и не смотреть на то, как тот самоудовлетворяется, с новой силой заставляет желать как можно скорее выбраться из заточения и сбежать! Из Небесных чертогов и от Фэн Синя, его красного лица, тяжёлого дыхания и воспоминаний о том, как тот лежит на кровати, как трогает себя, как напрягаются его мышцы, когда… — Давайте сначала решим первичную проблему, а потом уже выясним, эм, если вам так хочется, остальные детали, хорошо? — примирительно наставляет Се Лянь на путь мыслей истинных. — Ведь вернуть Му Цину его обличие намного важнее! — И, дождавшись смирения на лице Фэн Синя, Се Лянь продолжает:— Так что произошло сразу перед тем, как ты очнулся запертым в луке? — У нас было дело по поимке заклинательницы, — осторожно начинает Му Цин, чувствуя прожигающий взгляд Фэн Синя на себе — вряд ли тот думает о своём оружии, глядя на него таким взглядом. — Заклинательницы? Смертной? — с удивлением уточняет Се Лянь, не представляя, чтобы оба его друга забыли о правиле невмешательства в мир смертных. — Не совсем: желая достичь бессмертия обходными путями, она давно утратила всё человеческое. Её скорее можно отнести к миру призраков. — На том задании было что-то необычное? На, казалось бы, стандартный закономерный вопрос Му Цин не торопится отвечать. А по напряжённым плечам и отвёрнутому в сторону ото всех лицу Фэн Синя не трудно догадаться, что и тот думает о необычном, произошедшем тем днём. Озвучивать всё, разумеется, не стоит. Даже Се Ляню, пусть тот уже и услышал несколько обличающих фраз. — И мой дворец, и дворец Наньяна, оба получили молитвы с просьбами остановить призрака. Проведя некоторое расследование, мы узнали, что за бесчинствами стоит заклинательница, очень давно свернувшая на неправильный путь и уже разорвавшая свою душу на несколько частей в попытках обрести бессмертие. — Му Цин делает паузу, стараясь не растягивать рассказ, а также не думать о некоторых деталях. — В тот день мы вышли на её след, и нашли в одном из заброшенных храмов давно ушедшего бога как раз в момент, когда она пыталась провести один из ритуалов по запечатыванию части своей души в предмет, чтобы стать неуязвимой. Завязалась недолгое сражение и… Так получилось, что нас связали… В этот момент Му Цин не удерживается и обращает всё своё внимание на помалкивающего Фэн Синя, чтобы убедиться, что тот тоже помнит всё в красках — его лицо как и всегда похоже на открытую книгу, которая, к сожалению, не всегда написана на понятном Му Цину языке. Но не сейчас. Тот раз, когда они были связаны — это и есть тема их так и не случившегося разговора, ради которого Фэн Синь ждал и искал Му Цина. Малодушно Му Цин предпочёл бы оставить её закрытой, но… Но после вчерашнего невольного представления с Фэн Синем в главной роли всё стало ещё сложнее. И не поговорить, не избавиться от недомолвок, больше не представляется возможным. Му Цин чувствует жар, когда только думает о том задании. Как он вообще сможет произнести подобное вслух?! Как сможет смотреть Фэн Синю в глаза и обсуждать то, в какой позе их связали? Как сильно Фэн Синь был прижат к нему сзади, а каждое движение лишь отзывалось сильнее сбивающимся дыханием. Как Фэн Синь обхватил его бёдра руками, раз уж те были и так прижаты к ним верёвкой, чтобы Му Цин не ёрзал. Сможет ли он говорить о своём раскрасневшемся лице из-за того, как явственно ощущал затвердевший ствол, упирающийся ему прямо в зад, и как сам был на грани только из-за ощущения чужих рук, не отпускающих, но прижимающих ближе? Му Цин тогда желал только одного — не переставать чувствовать эти руки на себе. И совсем не думал о миссии. Словно они и не были на задании, и не было ничего важнее для Фэн Синя, чем зарыться Му Цину в волосы на затылке прямо под высоким хвостом. Тогда только чудом Му Цин смог освободить голову от морока, а свою руку от пут, разодрав ту о верёвки, и дотянуться до лука, чтобы совместными усилиями и благодаря умению Фэн Синя натягивать тетиву зубами, прямо как на горе Тунлу, выпустить стрелу. В тот день у Му Цина не хватило моральных сил на большее, чем отправить заклинательницу под стражу, а самому отмахнуться от желающего поговорить Фэн Синя коротким: «Завтра». Но «завтра» не случилось, ведь следующим днём Му Цин очнулся заключённым в Фэншэне, и всё стало только хуже. Если он не набрался смелости посмотреть Фэн Синю в глаза, очевидно, говорить подобное Се Ляню — и вовсе нечто из ряда вон выходящее. Главное не упустить важные детали, пытаясь сократить рассказ о том задании… — Я смог высвободить руку и ухватить Фэншэнь, Фэн Синь из него выстрелил — заклинание было нарушено. Мы освободились и победили её в два счёта. Обычное задание, — неестественно ровным тоном говорит он, но Се Лянь — спасибо ему большое — жалостливо не допытывается подробностей и причин столь явного смущения Му Цина. — Если ты думаешь, что её заклинание как-то сработало на мне — я тоже об этом размышлял. Но если бы это было так, моя душа была бы помещена не в Фэншэнь, а в тот предмет, над которым и проводился ритуал. — Да, но всё решают детали, — задумчиво тянет Се Лянь, поглядывая на лук в своих руках. — Значит, когда Фэн Синь смог выстрелить, лук держал ты, Му Цин? — Да. Но этого не может быть достаточно для такого сложного ритуала. — Верно. А что помимо заклинания сделала заклинательница? Она как-то взаимодействовала с предметом-вместилищем для души? — Она окропила его своей кровью, — внезапно отвечает Фэн Синь, вернув себе способность разговаривать хотя бы мысленно. — Хотя больше было похоже, что искупала его в ней. — А когда ты смог дотянуться до Фэншэня, с тобой ничего не произошло? Ты… не был ранен? — … — … — Я схватил лук окровавленной рукой, напитал его своей духовной силой, а заклинание в тот момент уже было произнесено до конца — мы, оказывается, не успели его разрушить, — с обречённым пониманием раскладывает всё по полкам Му Цин. — Мы только успели не дать ей коснуться предмета-вместилища… И заклинание сработало на мне, потому что именно я выполнил тогда все условия…

***

Дорогу к тюремным камерам временного содержания, где дожидается Небесного Суда заклинательница, Му Цин не запоминает. В его памяти остаётся только то, как Фэн Синь принимает обратно из рук Се Ляня Фэншэнь, но не осмеливается повесить его за спину. Не осмеливается и выпустить его из руки. Му Цин запоминает как подрагивают пальцы Фэн Синя и насколько велика разница между тем, как тот держал лук вчерашним днём на тренировке, и как держит сейчас, зная, что в его руках буквально Му Цин. Оставшись без компании Хуа Чэна, насладившегося бесплатным представлением и отправившегося обратно в Призрачный город, единственным нарушителем повисшей тишины в их процессии из троих человек остаётся только Се Лянь. Подозревая о настроении Фэн Синя, его непривычное молчание Му Цин воспринимает нагнетающим и не предвещающим ничего хорошего. Заклинательница, увидев посетителей, не выказывает удивления, но, услышав, что те пришли не забрать её на суд, а расспрашивают о сорвавшемся ритуале, её тонкие брови взлетают вверх от недоумения. — Но вы же прервали его… — её цепкие маленькие глаза пробегаются по сложным лицам двух посетителей и внезапно останавливаются на Фэншэне. Как ей, скованной и лишённой сил, удаётся понять неладное — неизвестно. Но, посмотрев на лук несколько мгновений, она начинает просто… хохотать, сотрясая стены. Будто подобный исход превзошёл все её ожидания и оказался даже приятнее изначально задуманного плана. Будто собственное бессмертие не так интересно, как запертый в луке небожитель. — Кто-нибудь, заткните её! У меня немного заняты руки, чтобы воткнуть ведьме в глотку меч! — шипит Му Цин, так и не разорвав духовную связь с Се Лянем и Фэн Синем. — Тебе стоит быть благоразумнее накануне суда! — цедит Фэн Синь, словно оскорбительный смех касается лично его, и неосознанно сильнее сжимает в руке лук. Собравшийся возмущаться дальше Му Цин резко затыкается, помня, что теперь все его мысленные вздохи и реакции слышны по духовной связи. — Простите-простите, достопочтенные, — с трудом справившись с весельем, но даже не стараясь скрыть блеск в глазах, говорит заклинательница. — Чтобы отменить ритуал, вам просто нужно прочитать то же заклятье, но заменить слова с запечатывания на высвобождение души и повторить всё то, что делали в первый раз, — с хитрой улыбкой говорит она. Се Лянь с грустью вздыхает, опасаясь оставлять друзей наедине для ритуала, а Фэн Синь крепче сжимает зубы и не благодарит, молча разворачиваясь к выходу. Но в спины им долетает: — Текст заклятья у вас есть. Очень надеюсь, что вы вспомните о моей помощи, когда дело дойдёт до решения моей дальнейшей судьбы. Раздобыть кровь Му Цина не составляет труда — во дворце Сюаньчжэня его первый помощник без вопросов отдаёт небольшой запечатанный бутыль в руки Фэн Синю, и никто не задаётся вопросом, с чего служащий Сюаньчжэня отнёсся к довольно подозрительной просьбе Наньяна с таким доверием. Сложнее всего оказывается убедить Се Ляня, что тому не стоит присутствовать при ритуале. Срабатывает только обещание, что они не будут драться во время или сразу после него. Сразу отбросив Небесную Столицу как вариант места проведения задуманного, как неподходящее из-за божественной энергии, которой она полностью пропитана, Фэн Синь, молча согласившись с Му Цином, спускается в один из самых старых и отдалённых храмов Сюаньчжэня, где очень редко бывают посетители, тем более в ночное время. Но, даже оказавшись на собственной территории, Му Цин не чувствует облегчения. Оставшись наедине с Фэн Синем, — всё знающим Фэн Синем! — внутри зарождается нервозность на грани страха. Стараясь не выдать своего состояния, Му Цин может только молчать. Наверное, это первый раз, когда они находятся рядом, но ни один не решается нарушить тяжёлую тишину. Фэн Синь, не выпуская из рук Фэншэнь, откупоривает крышку сосуда и выливает густую красную кровь на лук, совершенно не беспокоясь о том, что та может как-то повредить его оружие. Он вдумчиво читает заклинание, словно от правильности произношения зависит его собственная жизнь. Большой палец держащей лук руки невольно потирает оружие, будто в успокаивающем жесте, но тем самым выдаёт напряжение Фэн Синя. Стоит прозвучать последнему слову — и Фэншэнь окутывает ослепляющим светом. На мгновение Му Цину кажется, что он исчезает, но громкие удары собственного сердца опровергают опасения. Он понимает, что снова вернул своё тело, когда обнаруживает себя в кольце рук между Фэн Синем и луком. Выпустив шумный выдох, Фэн Синь роняет голову Му Цину на плечо, роняет лук, как ненужную безделушку, роняет руки Му Цину на бёдра, прижимаясь к нему со спины. — Т-ты чего? — запнувшись, спрашивает Му Цин, не осмеливаясь шевелиться. Пока он был запечатан в Фэншэне, по крайней мере, мог быть спокоен, что покрасневшие скулы не выдадут его смятения. Теперь же жар, полностью захвативший тело, не удастся никак скрыть, стоит только повернуться лицом к Фэн Синю. Радость от возвращения собственного тела забывается, как что-то менее важное. — Теперь не сбежишь от разговора, — выдыхает Фэн Синь куда-то в плечо, согревая тёплым воздухом даже сквозь несколько слоёв одежды. Му Цин не признаёт, что невольно дёргается. — Я был заключён в луке, а не сбегал! — Очень удобно получилось для того, кто всю жизнь старается избегать говорить о важном, — с совершенно беззлобным смешком кивает Фэн Синь, но больше похоже на то, что он потирается лбом о плечо, тоже пока не решаясь встретиться глаза в глаза. Ответ застревает у Му Цина в горле — Фэн Синь прав. — Я думал о том, что, если ничего не сработает, ты останешься моим духовным оружием. Думал о том, как сильно пришлось бы беречь свой лук. — Ну, всё обошлось. Можешь отпустить. Ты, кажется, перепутал Фэншэнь со мной. Но Фэн Синь лишь сдвигает лицо и шумно вдыхает возле шеи. От близости и предвкушения каждая клетка Му Цина наполняется смущением и одновременно нуждой и страхом узнать, что Фэн Синь сделает следующим, как далеко зайдёт. — Значит, ты всё видел, — звучит констатацией, совсем не вопросом. Но Му Цин, всё ещё цепляясь за стыд от разрушающегося самообладания, всё отрицает: — Не понимаю, о чём ты. — Ты был со мной последние двое суток и всё видел, слышал. Всё ещё не понимаешь, о чём я? — Это не моя вина! — М? Думаю, что очень даже твоя, — говорит Фэн Синь, и от его тихого низкого голоса у Му Цина вдоль спины пробегают мурашки, а ноги наливаются свинцом. Крепче сжимая ладони на бёдрах, Фэн Синь ведёт ими чуть выше, останавливаясь на тазовых косточках. Не даёт Му Цину ни отойти, ни развернуться, полностью держа под своим контролем. — Как и тогда, когда мы были связаны. Ты тоже чувствовал меня. Но ничего не сказал. Это смущение? Или тебе слишком неприятно даже говорить о том, насколько тебе противно? Противно? Последнее, о чём тогда — как и сейчас — мог думать Му Цин, так это об отвращении. Он тогда молчал и делал вид, что ничего не произошло, а в итоге просто сбежал лишь из-за собственного стыда. Противно? Разве что от себя, так легко поддающегося чужим рукам, но не смеющего и не умеющего показать, что хочет большего. Боящегося сдаться во власть бога юго-востока, подчиниться ему. Не ожидая ответа, Фэн Синь проводит носом по коже шеи и, прямо как в прошлый раз, прижимается бёдрами сзади, исключая возможности истолковать свои слова ложно. Му Цин бы не удивился, если бы от него пошёл дым: так жарко стало в собственных одеждах, в собственном теле. — Или ты чувствуешь то же самое, просто не знаешь, как быть? А может, боишься? Чёртов Фэн Синь! Этот придурок никогда не знает, когда лучше заткнуться — ну как можно озвучивать столь откровенное, обличающее вслух? — Доверься мне. Шёпот медленно оседает в сознании, звучанием больше напоминая соблазняющего демона, чем бога. Довериться? Да о чём он вообще?.. Му Цин судорожно вдыхает вязкий воздух, стараясь сформировать хотя бы одну связную мысль в голове. Довериться? Зачем? Ведь он и так… Уже давно… Вместо ответа Му Цин склоняет голову набок, и Фэн Синь принимает открывшийся лучший доступ к шее как прямую команду. Отчётливо рыкнув, Фэн Синь неподобающе отшвыривает ногой Фэншэнь подальше и настойчиво, не выпуская из рук, ведёт Му Цина вперёд, пока не прижимает его грудью к стене. Как же далёк Му Цин был от правды, когда изнывал в руках Фэн Синя в обличии лука — Фэн Синь обращается с ним совсем не так, как с оружием. Его ладони не останавливаются ни на миг, скользя, исследуя и сжимая, изучая всё, до чего могут дотянуться. Му Цину нестерпимо хочется содрать с себя раздражающую одежду, чтобы чувствовать всё обнажённой кожей, чтобы ощутить спиной и бёдрами прижимающегося сзади Фэн Синя. Стереть последние границы. Он заводит руки назад, одной обхватывая затылок Фэн Синя, а второй цепляясь за его одежду, стараясь стать ещё ближе, но Фэн Синь вместо того, чтобы поддаться, лишь прекращает путешествие своих пересохших губ по его шее. — Скажи, — легонько прихватывая зубами мочку уха, говорит, нет, приказывает он. — Хочу услышать, чего ты хочешь. Иначе я сейчас же уйду. Му Цин сомневается, что в Фэн Сине достаточно силы воли воплотить в жизнь свою угрозу. Но слова уже давно рвутся с его языка, и он, сгорая от жара, с облегчением идёт на поводу у шантажа: — Хочу тебя… Фэн Синь. Не думая о том, как надломлено и жаждуще прозвучал его голос, Му Цин не успевает опомниться, как Фэн Синь, не давая отойти от стены, порывисто, совсем не беспокоясь о треске ткани, принимается снимать с него одежды слой за слоем. Его губы наконец впиваются кусачим поцелуем в шею, и Му Цину ничего не остаётся, как прижаться лбом к холодной стене и отдаться безумию, которое словно уколами множества акупунктурных игл прошибает тело. Оставшись обнажённым, Му Цин понимает: Фэн Синь везде. Его грудь прижимается к спине, придавливая весом, ниже пояса упирается его член, его руки жадно мнут мышцы живота и рёбра, щипают соски, гладят под пупком, но, дразнясь, не спускаются ниже. И в голове тоже — только Фэн Синь. Собственное возбуждение просит о внимании, но стоит Му Цину опустить руку, как Фэн Синь грубо перехватывает оба его запястья. — Не думай, что так легко сможешь отделаться, — прикусив загривок, выдыхает Фэн Синь и поднимает обе руки Му Цина рядом с его головой. — Я слишком долго ждал… От властных слов из Му Цина вырывается первый стон. Он послушно оставляет руки на стене, цепляясь пальцами одной за предплечье второй, и упирается в них горячим лбом, безмолвно давая позволение делать с собой что угодно. Такая покорность выбивает из Фэн Синя резкий выдох, и, ухватив Му Цина за хвост, он поворачивает его голову к себе и голодно сминает губы в поцелуе. Перед полузакрытыми глазами всё расплывается, воздух покидает лёгкие от напора, но Му Цин даже не пытается отстраниться, позволяя посасывать свой язык, изучать свой рот, захватывать ещё больше территории. Одежда Фэн Синя, которую тот и не подумал снять, лишь раздражает чувствительную кожу. Фэн Синь, вернув руки обратно на его бёдра, начинает медленно спускаться вниз от шеи, по плечу и лопатке, прочерчивая дорожку из поцелуев, укусов и ласк языка вниз. Уткнувшись лицом в скрещенные на стене руки, Му Цин затыкает себе рот предплечьем, чтобы сдержать стон, когда чувствует тяжёлое дыхание ниже спины — по ней снова пробегают мурашки. — Не сдерживайся. Хочу слышать тебя, — говорит Фэн Синь, и Му Цин вновь даже не думает о том, чтобы ослушаться. Нервы, натянутые сильнее, чем тетива лука, кажется, обрываются, когда Фэн Синь прикусывает одну ягодицу, а вторую сминает в руке, мнёт и отводит в сторону, раскрывая Му Цина. — Ты бы видел себя, — шепчет Фэн Синь. Вместо ответа Му Цин стонет, позабыв о сдержанности, когда Фэн Синь, широко зализав след от своих зубов, крепко обхватывает обе половинки, разводит их в стороны и касается его языком прямо там. — Как ты сжимаешься, но хочешь большего. Его тело начинает сильно потряхивать, из члена, к которому он так и не притронулся, на пол капает смазка, а из глаз, кажется, текут слёзы. Но Му Цин ни на что не обращает внимания, пока горячий язык, покружив вокруг входа, настойчиво толкается внутрь. Уши закладывает, и Му Цин не слышит ни своих стонов, ни слов Фэн Синя о том, чтобы он больше не вздумал убегать от него. Чувствуя, насколько его вход стал влажным, как по бёдрам стекает слюна Фэн Синя, Му Цин беспомощно всхлипывает, когда вместе с языком в него проникает сначала один, а вскоре и второй палец. Он весь горит, всё его тело одновременно и напряжено до предела, и расслаблено, и ему кажется, что если бы не руки Фэн Синя, он бы давно рухнул на пол. Он может только громко стонать, позабыв о том, что находится в собственном храме, пока пальцы раз за разом задевают нервы внутри. Представляя, как смотрится лицо Фэн Синя у него между ног, как жадно тот его вылизывает, Му Цин упускает момент, как подходит к краю. Его сознание ненадолго меркнет, перед глазами мелькают вспышки разноцветного света, а из тела будто достают все кости. Му Цин распахивает мокрые ресницы, когда Фэн Синь, успев уже подняться с колен, обхватывает его челюсть и поворачивает лицом к себе, чтобы приникнуть в глубоком поцелуе. Отвечать не получается, только распахивать рот и позволять в нём хозяйничать. Но стоит Му Цину понять, что Фэн Синь делает, как острое возбуждение вновь простреливает внизу живота. Тот, наспех развязав впереди одежды, высвободил свой давно изнывающий член и, направляя его рукой, потирается между влажных ягодиц Му Цина. Совершенно не смущаясь своего поведения и позабыв о стыде, Му Цин заводит подрагивающую, непослушную после пережитого удовольствия руку себе за спину, обхватывает Фэн Синя поверх его руки и, слегка прогнувшись в спине, подается бёдрами навстречу. — Нет, — оторвавшись от его губ, глухо говорит Фэн Синь. Но почувствовав, как замер перед ним Му Цин, объясняет: — Сейчас ты слишком чувствителен, и дополнительная… стимуляция принесёт лишь боль. Да и для растяжки нужно больше времени. — Он, сдвинув руку с челюсти на затылок Му Цина, поглаживает его пальцами и впервые за этот вечер нежно прихватывает его нижнюю губу своими губами. И обещает: — В следующий раз. Но как бы трепетно к нему сейчас ни прикасался Фэн Синь, Му Цин знает, чувствует в его сбившемся дыхании и напряжённых мышцах, что бушующее пламя не утолено. Поэтому он сам поддается и целует его глубже и яростнее, возвращаясь к прежнему темпу, но не отдавая право вести. Убирает руку Фэн Синя с его члена и сам обхватывает твёрдую плоть, чувствуя в руке тяжесть и представляя, как сильно тот наполнит его. В следующий раз. Сейчас же Му Цин вспоминает, как себя ласкал Фэн Синь минувшим вечером, и сначала неуверенно пробует, проходится пальцами по всей длине, но потом ускоряется и обхватывает крепче. Чувствуя, как дёргается член, прежде чем выплеснуть семя ему на поясницу, Му Цин ловит губами стон Фэн Синя и самодовольно оттого, что довёл его до этого, чувствует, как тот наваливается на него всем весом. Фэн Синь приходит в себя, но вместо того, чтобы отстраниться, крепко обхватывает Му Цина и, прижав к своей груди, обнимает. И Му Цин не просто это позволяет, а с удовольствием пригревается, понимая, что стал слишком сильно зависим от этих рук. Когда дыхание обоих возвращается в норму, Фэн Синь безмолвно обрывает свой плащ и вытирает остатки их совместного времяпрепровождения с Му Цина и своей одежды. Помогает ему одеться. И только закончив, они наконец прямо смотрят друг другу в глаза. Му Цин вновь чувствует, как скулы заливает жаром, но уже из-за теплоты в медовых радужках Фэн Синя, пока тот не отрывает от него взгляда. — Та небожительница, — внезапно говорит Фэн Синь, заставляя Му Цина нахмуриться — вместо чего-то приятного он смеет сейчас говорить о какой-то неизвестной женщине?! — Я сказал ей правду. Му Цин долго молчит, но глядя на то, как Фэн Синь неуверенно, но с надеждой улыбается, его озаряет воспоминание: «Моё сердце давно занято». — Тебе стоит это говорить не каким-то незнакомцам, а напрямую адресату. — Надеюсь, теперь у меня будет возможность восполнить это упущение. И помочь восполнить ещё одно тебе: думаю, наблюдать со стороны не так увлекательно, как участвовать. — Также тебе стоит поучиться правильно приглашать в свой дворец, — закатывает глаза Му Цин на уверенность в чужом голосе. Будто Фэн Синь может знать, что для Му Цина то было упущением! Но лёгкая улыбка в уголках губ выдаёт его настроение с головой. Вдруг кое о чём вспомнив, он задаёт мучающий вопрос: — И, кстати, откуда вообще ты всё это умеешь? — Я просто много бывал в мире людей, — пожимает плечами Фэн Синь, но сразу получает болезненный тычок в рёбра. — Ай, за что? Ты… Я имел в виду весенние книжки! — Догадавшись, он вновь улыбается своей раздражающей улыбкой с теплотой во взгляде. — Ты что, ревнуешь? Му Цин в ответ цокает языком и снова закатывает глаза. И даже несмотря на недовольство на лице, он и не думает сворачивать к своему дворцу, о покое в котором мечтал, и идёт с Фэн Синем одной дорогой.