Напомнишь о ком-то ещë

Бумажный стакан сминается сильной рукой без какого-либо напряга – кто-бы сомневался? – и отправляется в мусорное ведро неподалёку. Долетит, не долетит, Тоджи мысленно делает ставки, но, честно, на исход ему абсолютно точно плевать, он чисто из интереса провожает смятый картон взглядом. Стаканчик пролетает мимо – не то, чтобы удивительно, Тоджи не целился. Глаза прикрываются, похлопав ресницами прежде, и одна зараза падает на щёку - Фушигуро смахивает её рукой. В голове от скуки пролетает список сегодняшних заказов: убить того, подстрелить другого, вот только второго не так сильно, чтобы хромал, но ходить мог. У Тоджи глаза закатываются, при том, что они закрыты. Всё слишком однообразно. Тоджи запрещает себе об этом думать, в прошлый раз, после мыслей: «Как же скучно», у него остался шрам на губе. За ним – несколько на спине. Но жизнь его тогда, видимо, недоучила, и от того Тоджи месяца три отлёживал бока в больничке. Поэтому, как только на горизонте вновь начинали появляться мысли о том, что всё в его жизни как-то пресно, Тоджи либо напивался, либо брал целую гору заказов, дабы желание вляпаться в очередное дерьмо хоть как-то заглушить. И вот оно – опять. «Однообразно» - отдаётся эхом по стенкам сознания. И Фушигуро мог бы это игнорировать; после последнего инцидента пару лет назад игнорирует, мастерски напоминая себе о том, что как раз таки это самое «Однообразие» в виде грязной работы приносит ему деньги, которые жуть, как нужны. Тоджи уже за тридцатник, и в его возрасте нормально хвататься за каждую копейку, как бы то сейчас смешно не звучало. Оплата за квартиру, налоги, свет-газ-воду, какая там ещё есть дребедень? И, нет, Тоджи сейчас точно не оправдывает свои желания заработать как можно больше мыслями о квиточках. Ему за тридцатник – и у него, что вполне себе разумно, есть сын. Хотя, в случае Тоджи как раз таки вообще не разумно то, что у него есть сын. Он даже пару раз задумывался о том, а не появился ли мелкий в связи с тем, что Тоджи снова стало «Скучно»? Но Фушигуро уверен, что нет. Он практически не помнит своей молодости и подростковых лет, да, но в памяти отлично отпечатались события десятилетней давности. Помнит жену и тихую свадьбу. И пустующую квартиру после рождения сына тоже помнит. А дальше почти ничего; Фушигуро просто пришёл к выводу, что ему нужны деньги, не столько, сколько для самого себя, сколько для сына и его благополучия – Тоджи иногда забывает, о ком в последний раз заботился больше, чем о себе. О ком думал в первую очередь, кроме себя. И Мегуми стал для него чем-то, похожим на смысл жизни, если такой драматизм вообще в стиле Тоджи, потому что всякие сопли он определённо не любит. Фушигуро просто нужно было учиться любить снова, только вот уже по-другому любить, и Тоджи не знает, получается у него или нет. Но, судя по тому, что Мегуми ещё не сбежал – а он мог бы – у Тоджи выходит неплохо. Иногда Мегуми не выходит воспринимать как десятилетнего ребёнка – вот вообще никак, слишком уж он сообразительный для своих лет: всегда напомнит о долгах и горящий сроках, об оплате за свет-газ-воду и каких продуктов недостаёт в холодильнике. На карманные Мегуми не выпрашивает - может быть, всё дело в плохом районе, (Тоджи мысленно напоминает себе, что вскоре найдёт получше) но он лично устроился на работу, подделав паспорт. И Фушигуро, наверное, как отец, или тот, кто пытается быть на него похожим, должен запрещать Мегуми так делать и говорить ему быть просто… ну, ребёнком, наверное? И Тоджи уверен, что Мегуми его послушает – даже бурчать в ответ не станет, максимум выдвинет пару саркастичных фразочек с заумными словами, в цели защиты, но не для того, чтобы пытаться переубедить. В общем, Тоджи, самого себя жалея, просто осторожно помалкивает и занимается своими делами, параллельно позволяя Мегуми заниматься своими. Фушигуро не знает почему, но в голове за несколько лет сложилось мнение, что если Мегуми что-то делает, то это – правильно. И по большей части Тоджи за него не боится. Ну, практически. Всё же, Мегуми до сих пор остаётся ребёнком – может быть, подозрительно умным и сообразительным, но худощавым и костлявым, с этими детскими длинными конечностями и неуклюжестью. Вроде еще принято, что дети выглядят мило с их пухлыми щеками и огромными глазами, но Мегуми выглядит скорее угрожающе. Тоджи нравится думать, что устрашающим видом и непривычной взрослостью Мегуми пошёл исключительно в отца, но вспоминая себя в ребяческие годы, Фушигуро издевательски фыркает. Нет, кажется, по этой части Мегуми достались мамины гены. Тоджи невольно улыбается, даже тогда, когда приходиться затёкшую шею в сторону скрипящей двери и сопровождающего звона колокольчика – когда-нибудь Тоджи вырвет его – повернуть и неосознанно растереть рукой загривок. Улыбка с лица угасает. И тут же Фушигуро жалеет о том, что вообще обратил внимание на то, что кто-то там зашёл, в следующий миг начинает жалеть, что вообще пришёл именно в эту забегаловку. Ведь в проходе видит пару пиздецки шумных подростков, которые толпой заваливаются внутрь и уже, видимо, подмечают свободные места – конечно же, движутся в направлении к соседним креслам от Тоджи. Ладно, сейчас Фушигуро просто уйдёт отсюда. Не то, чтобы ему не наплевать на компанию детей – ну, так уж и быть, не детей; Тоджи ещё не совсем старик – на компанию людей чуть младше него самого, но сейчас бы ему точно не хотелось сидеть и слушать всякую несусветную дичь под ухом. Уж точно не будут они смирно сидеть и читать газеты? Да даже Тоджи таким не занимается, о чём речь вообще. Вот только Тоджи не может встать. О, видимо, старческие кости дают о себе знать, – хотелось бы надеется, вот только к месту приковала яркая вспышка, давшая о себе знать ещё с прозвеневшим колокольчиком над скрипящей дверью. Тоджи соврал - что-то громкое, быстрое, боевитое появилось в периферии его зрения и заставило улыбку вдруг не утихнуть, а наоборот – застыть на лице. Нет, снова ложь – хотя она вовсе не присуща Тоджи – улыбка не застывает, а чуть больше ползёт вверх, потому что что-то громкое, быстрое и боевитое выбивает себе место в кругу сплошного внимания и манит, какого-то хера, Тоджи. И он продолжает провожать взглядом искрящуюся фигуру как провожал некогда грёбанный бумажный стаканчик, а искрящаяся фигура струилась вдоль столов и кресел как некогда струились звуки ебучего колокольчика на двери в ушных перепонках. И Тоджи почему-то не может отвести взгляд, без какого-либо стеснения – хотя оно, опять же таки, вовсе ему не присуще! - нагло наблюдая за тем, как искрящаяся фигура пересекает препятствия и плюхается на мягкие диваны, складывая длинные худущие ноги на столе после. Тоджи продолжает глазеть, улыбаться, и почти уверен, что со стороны выглядит похуже любого серийного маньяка. Тоджи жадно оглядывает лицо – молодое, гладкое, юношеское, довольно привлекательное и, может быть, самую каплю смазливое. Но при том такое острое и точное, что, кажется, прикоснешься и порежешься. Скулы, нос, шея – сплошные углы. Белоснежная копна волос, одновременно зализанная и идеальная, но точно также идеально-взъерошенная. Взгляд Тоджи ползёт дальше, ниже – на сухие мышцы рук, виднеющиеся из под рукавов футболки, на ключицы, плечи. Тело худощаво, бледно. На запястьях и кистях отчётливыми синими полосами проложились вены; Тоджи облизывает сухие губы от желания провести по ним мокрую дорожку языком. Глаза пацана прикрыты солнцезащитными очками. И Тоджи нервно сглатывает, когда те отлетают на стол. Тут же Фушигуро врезается в ярчайшие, искрящиеся голубые глазницы. Вдруг, они находят глаза Тоджи, и он успевает мысленно стряхнуться… Но они мажут совсем поверхностно, смазано, будто Тоджи это обыденная не примечательная фигура, воздух – не более. И вроде бы, это должно отдаваться в грудине облегчением, и новый глоток воздуха обязует восстановить покой, который, в обще-то, Тоджи и не терял, но было ощущение, что он на грани от этого. Какого-то ебучего чёрта. На грани. Да что с ним? С пацаном всё ясно – ну, обычный студент, громкий, умеющий привлекать к себе внимание, чисто объективно красивый, хорошо. По крайней мере, на фоне всей остальной толпы он уж точно выделяется. Ну, ладно, может и не совсем пацан, а даже парень. Мужчина? Без разницы. И то, что Тоджи впервые засмотрелся так на кого-либо вполне естественно, не каждый второй безымянный пацан-парень-мужчина выглядят настолько притягательно даже по меркам Тоджи. Вот только Фушигуро малость сомневается, что такое происходит впервые. Что впервые он не смог отвести взгляд от бешено-яркой фигуры, которая совершенно случайно вдруг попала в поле зрения. Будто пацан-парень-мужчина напомнил ему кого-то ещё. Хватает пары секунд, чтобы Тоджи, наконец, уловил звук собственного мобильника. Достав самую дешёвую раскладушку из кармана брюк, Фушигуро уже знает, кто ему может звонить – других вариантов просто априори быть не может. По ту сторону трубки доносится знакомый голос, крайне возмущённый, если судить по меркам звонящего Мегуми. – Па, ну алло, договаривались же недолго, – и Тоджи ловит себя на том, как улыбка становится ещё чуть шире. «Па», «алло» – может быть, его ребёнок, всё же, ещё ребёнок? – Да, да. Дома есть еда? – Тоджи не знает, зачем спрашивает. Не привык к бессмысленным вопросам, но с Мегуми всегда всё идёт не так, как требовалось – Фушигуро мысленно надеется, что это к лучшему. – Я сгонял в магаз под домом, – ну, конечно же, о прокормлении Мегуми позаботился. – Но купи по дороге пару продуктов, лады? Я скину списком. Разговор прерывается, в ухо долбят противные гудки. И тут вдруг встать становится легко. Легко пройти вдоль столов и кресел, открыть дверь в надоевшим звонком и выйти, вдыхая требуемый лёгкими воздух. Но у Тоджи всё равно не хватает выдержки не посмотреть ещё раз сквозь стеклянные затворы на манящую фигуру, провести взглядом от макушки до пят и вновь застать на своём лице улыбку. Это пугает. Когда что-то совсем чужое и впервые увиденное напоминает о таком знакомом и требующем. Без разницы. Да, Тоджи абсолютно без разницы.