Стань мне светом

Возвращаться домой было самым ужасным. Там никогда не царило спокойствие, никогда не было того самого ощущения безопасности. Пику было было трудно, его тело тяжелело, стоило только переступить через порог, голова будто шар хотела покатиться по полу. Вырвать себе уши, лишь бы ничего не слышать. Выколоть глаза, лишь бы не смотреть. Зашить рот, лишь бы не влезать. «Я не вижу зла, не слышу зла и неговорю о зле». Эта строчка прекрасно описывала положение ребенка в семье Мероедью. Стоило входной двери только открыться, как сразу же запричитала мать, будто только этого и ждала весь день. –почему в комнате бардак?! Ты уроки делать собираешься, нет?! Да за что мне такой сын, никакой помощи в доме! Пошел с глаз моих! - раздражённые шаги удалились на кухню. И что она хотела? Просто накричать? Готовка была в самом разгаре, видимо родительница только пришла с работы. Это даже объясняло ее озлобленность ко всему что движется, ну к сыну уж точно. Былая легкость потстепенно оседала. Дополнительные были прекрасные, не поспоришь, жаль, что эффект так мал. С тяжестью подросток разулся. Кроссовки аккуратно отправились в угол, следом пришлось быстро проскользнуть в ванную комнату, лишь бы поскорее помыть руки и скрыться у себя. Единственное место, где зона комфорта была хоть немного цела. Весь этот бардак резал матери глаза. Хоть и самому это было не в радость, но подсознательно словно оберегало, от чего морально подготовиться к уборке становилось труднее. Мать будто избегала этой комнаты, а отец и даром не заходит. Точнее. Мягко сказано. Стоит только родительнице задержаться на работе, как этот алкаш врывается, чуть ли не снося дверь ко всем чертям собачьми, что та аж содрогается. В этот момент его крики слышат даже соседи. «где мать, я тебя спрашиваю?! Опять шляется с кем-то?! Шлюха ебанная, как всегда сосет у первого встречного!!». И так всегда, главное по трезвости, что бывает редко, даже не заглянет, а как выпьет.. Эта сволочь всю жизнь обвиняла жену в изменах, прямо перед сыном, без малейшего стыда и зазрения совести, он говорил, что мать трахалась со всеми подряд. Прямо перед сыном говорил в ответ на развод то, что отчим будет трахать ребенка, этого же хочет мать? Да? Пик помнил все. Абсолютно все, хоть и хотел забыть, скрыться. Вырезать себе память. А было ли это возможно? Сколько у него травм? Он боялся отца. Искренне, целиком и полностью. Спорил с ним, даже мог драться, но боялся до ужаса. Интересно как это работает. Возмножно в это так же виновата мать. Все потому что всегда родительница, дабы избежать насилия со стороны папаши, выставляла перед собой ребенка как живой щит. Хоть какое-то достоинство у мужчины было. Ребенка бить не бил, по крайней мере не в такие разы. Маленький испуганный мальчик, что захлебываясь в слезах умолял эту сволочь не трогать мать. Помогало ли это? Чаще всего да, а иногда драка продолжалась даже с ребенком посередине, будто он пустое место. Так было всегда. Потом он начал выбегать сам. Боялся. Боялся, что отец убьет ее. Он угрожал расправой из-за «измен», коих никогда не было. Лишь полная неуверенность в себе и ревность к каждому столбу. Даже если на корпоративе сидят чьито мужья, так значит она с ними уже спала. После всех ссор мать срывалась на ребенка, а он был ни в чем не виноват, правда не понимал этого. Маленький мальчик. Просто хотел быть любимым, но его всегда меняли на трезвого отца. Стоило только на день просохнуть и стать «хорошим папой», так всё. Мамаша таяла, бежала к нему в объятия как кролик в пасть волку. От подобного обида комом крутилась в груди. Все эти глубинные воспоминания угнетали, они мелькали в кошмарах. Глаза обиженно защипало. Тоналка начала сходить вместе со слезами, а за ней те же самые лунные мешки. Пик уже приноровился воровать косметику. Даже провернул так, будто новую баночку мать забыла в магазине, а на самом деле она оказалась спрятанной, лишь бы не выглядеть как труп. Почему нельзя все это прекратить? Просто закончить как в игре. Покончить с собой и не возвращаться к моральным и физическим пыткам. Почему? Жить в этом дурдоме невозможно. Слушать как отец даже сейчас называет мать шлюхой и посылает на хуй в ее же квартире! У них даже нет брака, они как сожители, гражданский брак, так какого хуя это творится? Хочется домой. Не сюда, в то место, где будут рады. Как найти этот дом? Где ты будешь чувствовать себя любимым, где тебе помогут выбраться из этой ямы, протянут руку. Не испугаются всех этих черных царапин, которыми пропитана истерзанная жизнью душа подростка. Перед сном, когда родители успокоились, Тейлор смог сбегать в душ. Хоть и было трудно поднятся с кровати, но пришлось, уж повторять судьбу восьмого класса не хотелось, где голова вечно была грязная, вещи не стиранные неделями. Бррр, нет, такого нельзя допустить снова. Прохладная вода отрезвляла, как рыцарь сбивала все суицидальные мысли, но как болото тащило вниз самокопанием. После душа снова сон, снова спать. Отвратительная эта штука - сон. Когда тело изнеможденно настолько, что тут же впадает в сон, а разум не успевает за ним. И тогда начинается это. Голоса. Они что-то шепчут на ухо, холодные пальцы бегают по спине, по рукам, как бы ты не лёг, как бы не повернулся, хоть комочком. Они касаются твоего лица, садятся рядом. Черные отвратительные существа. Нет, пожалуйста, нет.. Пропадите, пропадите! У них нет жалости. Подобно хищницам прыгают на жертву, утаскивают ее, заставляя седце биться чаще. Когда ты днём думаешь, что уже привык, но каждый раз, видя их снова и снова, содрогаешься. И тебе не к кому идти, у тебя нет защиты. Хочется просто заплакать как ребенок, но это тоже не в твоей власти. Они обвивают своими щупальцами, тянут в пучину страха и чистого ужаса. Нет, только не спать! Стоит открыть глаза, вернуться в реальность. Ты слишком устал. Слишком устал. Слишком.. Устал... Функционировать дальше невозможно. Долгожданное погружение в сон. Пожалуйста, не надо. Эти твари. Они тут, они даже тут. Отвратительный, белый. Его пасть огромная, глаза истекают черной жидкостью, а рык сводит с ума. Ты запираешься в ванной, дрожащие руки пытаются держаться за ручку. Почему она не закрывается до конца. Слезы. «папа, пожалуйста, не надо, не зови ее, нет это не шутка!» эта тварь в доме. На четвереньках она с отвратительным ревом бросается за отцом. Бежит за ним, напрыгивает сверху. Хруст костей бьет по ушам, противное чавканье. Хрип когда-то живого человека. У тебя нет сил, тебе страшно. В ушах звенит. Эта тварь оборачивается. Вся в крови ползет на тебя, набрасывается. Прихоться ломать ей челюсть, выкалывать глаза. Победа? В туалете не безопасно. Нет! Нетнетнет... Снаружи оно.. Высокое, черное. Оно стоит, смотрит в открытую входную дверь. Нет времени, прятаться. В шкаф! В шкаф.. Тяжелые шаги прихожей. Оно рычит, оно ищет, оно жаждит мяса, плоти, крови. Ему нужен ты, ты, ты! Дверь шкафа со скрипом открывается, оно прыгает на тебя и ты в холодном поту падаешь с кровати.. Янтарные глаза распахиваются. Вокруг темно, сердце бешено стучит в груди, словно вот-вот пробет ребра, покинет это измученное тело. Дрожит все, а в горле отвратительно стоит большой ком. Снова, снова кошмары. Из-под кровати выползает нечто. Оно разлогается. Вместо крови черная жидкость, из рта черная жидкость. Нет глаз. Нет ничего, кожа ошметками падает на пол с отвратительным звуком. Хлюп-хлюп-хлюп. Крик. Не получается, голосе нет. Второе пробуждение. Ты в кровати, под ухом звенит будильник. Шесть утра сон от силы длился порядком трех часов. Сначала параличи, потом кошмары, которые не давали мозгу передышки. Настроение отвратное, только не школа. День, второй, третий. Каждую ночь. Спать не получается, даже на выходных. Оценки скатились до двоек. Виски пульсируют каждый гребанный день, ничего не помогает. Ругань дома лишь усиливает это влияние. Боже, если ты есть. Помоги. Пик словно не в своём теле проживает этот месяц. Ему не нужно ничего, совершенно ничего, только сон. Пожалуйста, сон. Так четверть заканчивается. Много троек. Мать ругается, бьёт. Уже все равно. Чувства не доходят до тела. Оно просто хочет защиты. Страшно.. Как найти человека, что мог бы помочь и при этом не подпускать его к себе? Это же противоречивость. Это невозможно. Последним наступает смирение. Смирение сгнить в этом аду, мучатся до последнего вздоха.