круговорот событий

— Куда мы идем? На улице темно, хоть глаза выколи. Очень редко где можно наткнуться на работающие фонари, которые хоть как-то осветили бы улицу. Сначала это приносило дискомфорт, но глаза со временем привыкли, и теперь спокойно можно было разглядеть, что вообще окружает. Чанбин ни разу не был в этом районе и не понимает вообще, что они тут забыли. Редко в каком из окон окружающих их домов можно было увидеть свет, как будто тут все вымерли разом. Но Хёнджин спокойно и уверенно шёл впереди, иногда поворачивая в какие-то закоулки, словно в голове у него навигатор, до этого вручив пакет с банками пива (знает, как подкупить своего хёна, зараза такая), покрывало, какие-то баночки с красками и набор кистей. У самого за спиной в рюкзаке несколько холстов, светильник, работающий от батареек, и бутылка воды. — Пришли, — Хёнджин наконец останавливается. Чанбин подходит к нему, свободной рукой приобнимая за талию и скептично смотрит на здание. Явно заброшенное здание. Здание, которое вот-вот ещё чуть-чуть и развалится, кажется, от малейшего дуновения ветра. — И… — тянет Чанбин, повернувшись к Хёнджину, — душа моя. Что мы здесь забыли? Половина двенадцатого ночи. На улице только-только стало возможно дышать. Дневная жара постепенно спала и наконец-то стало комфортно. — Я решил, что нам нужно развеяться, — Хёнджин пожимает плечами как ни в чем не бывало. — На заброшке? — Под пиво. — Под пиво, — повторяет следом Чанбин. — Нет, ну… На заброшке? — На улице ведь тепло. Я устал потеть дома, даже кондиционер не спасает, — Хёнджин делает жалобный голос и чуть дует губы. Это работает. — Ладно, мне все равно, лишь бы ты был доволен, — сдается Чанбин, забирая рюкзак. — Почему ты не сказал, что он такой тяжелый? Ты туда кирпичей наложил, что ли, ещё? — Хён, — Хёнджин, освободившись от ноши, уже у входной двери в здание, — ты слишком много бубнишь, — показывает язык и тут же скрывается за проржавевшей дверью. Чанбин ускоряет шаг, потому что беспокойство за парня одерживает верх: мало ли куда он там свалится. Хотя Хёнджин, кажется, тут уже не в первый раз околачивается. С такой уверенностью он передвигается тут. — Ого, — Чанбин даже присвистывает, когда добирается до Хёнджина, и видит в комнате не сильно потрепанные временем диван со столешницей, в углу стул. Приемлемо вполне себе. Оконные рамы отсутствуют, но нигде не виднеется битое стекло, помещение освещается лунным светом. На полу удивительно чисто, как будто кто-то целенаправленно тут ранее убирался. — И как часто ты тут бываешь, а я и не в курсе? — Иногда, — Хенджин забирает обратно свой рюкзак, тут же раскидывая его содержимое по столу. — Тут тихо, на окраине города. Никто не мешает сосредоточиться на работе, да к тому же… — Своя атмосфера, которая помогает словить нужное настроение для определенных работ, — продолжает за Хёнджина Чанбин. — Точно, хён. Как хорошо ты меня знаешь, — улыбается. — Только вот в этом месте я бываю впервые, — немного обидно, но Чанбин старается не подавать вида, — за два года, что мы вместе. Ну, не немного, а очень обидно. — Прости? — Хёнджин отвлекается от расстановки баночек с краской в нужном для себя порядке, улавливая неестественные для того ноты в голосе, — просто нам всем нужно свое место. Где ты будешь один. Хёнджин подходит к парню, обвивая шею руками и наклоняется, целуя в уголок губ, таким образом извиняясь. Чувствует, как чужие руки тут же крепко смыкаются на его талии, из-за чего улыбается в поцелуй. — Но ведь теперь ты тут, — шепчет на ухо и тут же отстраняется, возвращаясь к краскам. — В своё оправдание могу сказать, что ночью я тут действительно впервые, но мне захотелось порисовать, побыть вне дома, и вместе с тобой. Чанбин вздыхает, чувствуя пустоту в руках. — Допустим, — и не находит ничего лучше, как достать из пакета жестяную баночку пива и тут же открыть. Сделав глоток, присаживается на диван, который Хёнджин успел накрыть покрывалом (когда правда — непонятно). — Эй, я тоже хочу! Чанбин тянется в пакет за второй. — Мог бы и поинтересоваться, между прочим, — нарочито обиженно говорит Хёнджин, но бутылку принимает. — Ты был просто так увлечен рассматриванием вот этих вот своих штук всех, — Чанбин машет рукой в сторону красок, — что я засмотрелся и даже не подумал об этом, — выкручивается. Он опирается локтями о колени и внимательно наблюдает за тем, как Хёнджин наливает воду в стакан (для кистей), достает холст, сосредоточенно смотрит на него, постукивая по нему пальцами и прикусив в задумчивости губы. То ли Чанбин охмелел так быстро от пары глотков пива, то ли это все непонятное влияние непривычной слегка загадочной атмосферы вокруг, но припухшие влажные губы парня в лунном свете слишком сильно привлекают его внимание. Чанбин сглатывает и тут же залпом выпивает полбанки пива. Хёнджин снимает кофту и кидает на пол, после плюхаясь на нее, оставшись в одной футболке. Еще минут пять, и пустая жестянка Чанбина оказывается смятой в пакете. Хёнджин сосредоточенно выводит что-то на холсте кистью, прищурившись, держа другую в зубах. — Мне кажется, ночью здесь не самое лучшее время рисовать, — комментирует Чанбин, всё ещё не отводя взгляда от младшего. Его игнорируют, но он не придает этому значения. Расслабляется, откинувшись на спинку дивана уже со второй банкой пива в руках. Мысли плавно сменяют друг друга от «каким образом я заполучил этого человека себе», «какой же он милый» до «я разложил бы его прямо тут на этом диване». Щеки вспыхивают. Это все алкоголь. Чанбин закашливается, подавившись слюной, привлекая к себе внимание. — Ты в порядке? — кисточка выпадает изо рта, но парень ее игнорирует. Отвлекается от работы и идет к парню. — Да, все хорошо, — Чанбин кое-как восстанавливает дыхание, — просто, — расстегивает верхние пуговицы своей рубашки, чтобы было лучше дышать, чуть оголяя накаченную грудь. — Ты вообще видел себя, пока рисуешь? Хёнджин с интересом наблюдает за ним, наклонив голову, цепляясь взглядом за пальцы в районе груди, непроизвольно облизывает губы, сокращает расстояние до минимума и присаживается прямо на колени. — Допустим, да? — Хёнджин усмехается, кисточку, которой рисовал ранее, зубами придерживает, расстегивая ещё две пуговицы на рубашке Чанбина. — Ты снова заставляешь работать этих бедолаг, — пуговицы, — из последних сил. Кисточка снова в руке и ее кончиком в фиолетовой краске мажет, где находится сердце. — Ты решил дополнить рисунок? — Чанбин кладет руки на поясницу парня, придвигая того чуть ближе к себе. — Для того, чтобы его дополнить, нужно стянуть с тебя полностью эту рубашку. — Ты видишь хоть каплю сопротивления в моих действиях? — Чанбин раскидывает руки в стороны, говоря тем самым «делай, что хочешь», и еле сдерживается, чтобы не засмеяться, потому что выражение лица у парня напротив просто невероятно сосредоточенное. По глазам читается, что он сейчас очень усердно раздумывает над тем, что бы сделать. Он на полном серьезе вот так внезапно решил внести правки в татуировку Чанбина. Внутри по телу разливается тепло. — Минуточку, — Хёнджин резко вскакивает и несется к столу, хватает черную краску, кисть потоньше, и возвращается обратно к Чанбину. — Раздевайся. — Полностью? — Чанбин ухмыляется, расстегивая самую нижнюю пуговицу рубашки, — как скажешь, — и скидывает ткань с плеч. Мурашки по телу пробегаются табуном то ли от прохладного воздуха, что проникает в помещение через окно (которого нет), то ли от пристального взгляда Хёнджина, который на несколько секунд зависает и сглатывает (привлекая внимание Чанбина к адамову яблоку), пожирая Чанбина глазами так, словно он видел его впервые, а не каждый чертов день. «Мы живем вместе, приди уже в себя.» — Повернись, — находит силы сказать. Чанбин слушается, поворачивается на бок, открывая Хенджину обзор на плечо, где чуть выше лопаток справа татуировка гор. Хёнджин садится позади и давит на позвоночник, заставляя Чанбина выпрямиться. — Не сутулься. Чанбин ждёт. Сердце бешено бьется, потому что прикосновения кончика кисти ощущаются неожиданно… Будоражаще. Краска слегка стягивает кожу, а горячее дыхание где-то в районе позвоночника согревает и одновременно заставляет натянуться словно струны все нервные волокна. Мышцы напряжены словно камень. Хёнджин свободной рукой, для упора, хватается за бицепс левой руки Чанбина и крепко сдавливает подушечками пальцев, впиваясь в кожу так, что могут остаться следы, но ничего не может с собой поделать. Ему слишком нравится ощущать насколько же крепкие руки у его парня. Его сводит с ума осознание силы, которая есть у него. А знать, что эта сила принадлежит ему — отдельное опьяняющее чувство покрепче бутылки виски. Хёнджин иногда специально тычет Чанбина везде и всюду, чтобы прочувствовать накаченность рук и бедер, восхититься, сколько на это ушло времени и труда, чёрт возьми. — Ты невероятный, — выдыхает Хёнджин, делает ещё пару штрихов кистью и мажет губами выше татуировки гор и пририсованных к ней дополнений, — ты знаешь? И снова целует, придвигаясь к позвоночнику. Оставляет поцелуй сзади на шее, ведет носом в бок, к изгибу, нежно целует и там, скребя пальцами по руке, спускаясь ладонью чуть ниже и накрывая чужие пальцы своими, крепко сжимает. — Хёнджин, — утробно рычит Чанбин и резко разворачивается к парню, ладонями перехватывает лицо и тут же притягивает к себе, впиваясь губами в эти весь вечер (два чертовых года каждую секунду) манящие пухлые губы, что тут же раскрываются и пропускают чужой язык к себе в рот. Хёнджин сдавленно стонет, руками за спину хватается, пытаясь найти за что зацепиться, чтобы устоять под таким напором, но всё бесполезно. Получается лишь размазать ещё не засохшую краску, упав спиной на диван и оказавшись полностью придавленным хёном. Впрочем, он этого и добивался, после того, как его отвлекли от холста. Один момент был потерян, но нельзя было упускать другой. — Мне понравилось, — между поцелуями, кое-как найдя силы, проговаривает Хёнджин, — рисовать на тебе, — но тут же его затыкают ещё более жадным. В помещении становится жарко несмотря на ночную прохладу, между парнями наэлектризовано, влажно и грязно.

***

Пальцы Хёнджина, испачканные в краске, оставляют следы на лице Чанбина, когда он пытается убрать чужие пряди с лица, прилипшие ко лбу. Переводит дыхание. — Тебя теперь можно в разведку, хён, — Хёнджин смеётся громко, счастливо, видя, что он сам неосознанно натворил. — Не зря я тебя сюда привел. — Не зря, моя душа, — соглашается Чанбин и целует Хёнджина в нос, после уже легко в губы. Лунный свет уже чуть сместился, освещая другую часть комнаты, оставляя двух парней ещё полчаса лениво целоваться, валяясь на покрывале. На спине у Чанбина непонятное нечто, которое он не захочет дома смывать.