Не было бы счастья...

День не задался с самого утра. Вместо завтрака Мирон получил вдруг сломавшуюся кофемашину и погибший омлет. А всё потому, что лучший друг Ванька Рудбой позвонил ни свет ни заря и сообщил, что в Краснодаре нелётная погода и он неизвестно когда вернётся в Питер. А у них на сегодня запланированы съёмки клипа. Пытаясь найти выход из создавшейся ситуации, Мирон сделал массу звонков, немного выпадая из реала, и опомнился, только когда от омлета осталось одно название, остальное благополучно сгорело. В сердцах долбанув по столу, он выключил газ, открыл форточку для проветривания, схватил бумажник и ключи от тачки и вышел в парадное. Нервно завёл двигатель авто и набрал Жеку, но та, как назло, не отвечала. Степень раздражения достигла апогея, когда по дороге в офис начался ливень. Мирон тихо матерился сквозь зубы и нетерпеливо постукивал пальцами по рулю, если приходилось тормозить на красный сигнал светофора. Несмотря на разразившуюся стихию, он гнал машину, будто от этого что-то зависело. Хотя прекрасно понимал, что не стоило таким образом заигрывать с судьбой. Но его всегда бесили форс-мажорные обстоятельства, которые периодически происходили в его жизни. Они долго искали локацию для съёмок, но ему постоянно что-то не нравилось. Потом Ваньке пришлось уехать в Крас, и вместо трёх оговоренных дней, тот задержался почти на неделю, а теперь и вовсе вылететь не мог. Он не злился на друга, но его бесили дурацкие накладки. В этот момент ожил телефон, и он, пытаясь найти, куда его засунул в спешке, отвлёкся от дороги. В следующую секунду по лобовухе полоснули фары встречного автомобиля, Мирон на инстинкте резко выкрутил руль вправо. Его оглушил визг тормозов, а дальше страшный удар и темнота. * * * Славка Карелин в глубине души всегда считал себя счастливчиком. У него самые лучшие в мире родоки, добрые и понимающие, классная сеструха Дашка, друг, почти братан, Ванька Светло, которого ещё в школе прозвали Фаллен. Что ещё нужно человеку для счастья? Он не заморачивался высокими материями, не вдавался в философию бытия, просто двигался по течению, не хватая звёзд с неба. Когда Фаллен после окончания универа позвал его в Питер, он легко согласился. Практически случайно им подвернулась работа в одной рекламной конторе — тогда ещё совсем небольшой офис и реклама третьесортных организаций, но за последние несколько лет фирма доросла до медиа-холдинга и получала неприлично большие заказы, а соответственно, и прибыль. Сейчас Славка занимал должность креативного директора, Фаллен — арт-директора. Им отлично работалось вместе, они умели быть на одной волне и успешно воплощать все свои, как говорил Фаллен, «немного безумные идеи» в жизнь. И даже тот факт, что, катаясь на лыжах в Швейцарских Альпах, он упал и сломал ногу в двух местах и уже четвёртый месяц валялся на больничной койке, не поколебал его уверенность, что он настоящий счастливчик. Фаллен ворчал на него, принося в больницу то апельсины, то мандарины или бананы. — Тупень, ну кто, скажи мне, бухой в нулину лезет на горную трассу? Я вообще удивлён, что ты только ногу покалечил. Можно сказать, отделался лёгким испугом. — Вань, да я даже испугаться не успел, — ржал Славка, — вернее, я не помню, успел или нет. Я, блядь, вообще ничего не помню, ни как там оказался, ни зачем, тем более. В принципе, ни веществами, ни алкашкой они оба давно не увлекались. Всё было пройдено в разумных пределах ещё в студенческие годы, вот тогда они могли побесоёбить от души, а сейчас иногда отрывались только в отпуске, да и то исключительно по вискарю. В плане личной жизни тоже всё было норм. В прошлом году Фаллен после трёх лет отношений наконец расстался со своей девушкой и заявил: — Ну, нахуй, после всех этих пиздостраданий лучше в следующий раз с мужиком начну мутить. Правда, пока до дела не дошёл, однако он совсем не тяготился одиночеством и чувствовал себя превосходно. А Славка, являясь непосредственным свидетелем его «трагической любови», решил не зацикливаться на одной даме сердца и заводил их чуть ли не пачками, нередко забывая, как зовут ту или иную из его пассий. По этой причине не раз получал оплеуху по роже и распространенное оскорбление: «Придурок!», но не унывал, считая, что на его век тёлочек уж точно хватит. Так что, с какой стороны ни посмотри, жизнь у них с Фалленом действительно удалась, жаловаться грех. * * * Майское солнышко припекало совсем по-летнему, Славка открыл окно в палате и собрался прошвырнуться по коридору: сегодня дежурила приглянувшаяся ему накануне медсестра. Но только он взял в руки костыли, дверь распахнулась, и санитары завезли в палату каталку. Следом за ними появился травматолог Глеб Сергеевич. — Вячеслав Валерьевич, — обратился он, — надеюсь, вы не будете против соседа? — Абсолютно нет, — пожал плечами тот. — Вот и отлично, — кивнул довольный доктор. Опираясь на костыли, Славка поспешил уйти. Не хотелось смущать нового соседа, которому скорее всего нужно будет устроиться на новом месте. А учитывая, что прибыл тот на каталке, верняк, что неходячий и чужие взгляды ему ни к чему. По крайней мере, помнил себя в первые недели после случившегося, и как нервировали его посторонние люди и собственная беспомощность. Ловко шкандыбая на костылях по широкой лестнице, он спустился на улицу и с удовольствием закурил припрятанную сигу. Вообще-то выходить на улицу на костылях, да ещё и одному, категорически запрещалось, только в кресле-каталке и с сопровождающим, но Славка, как всегда, пренебрёг всеми условностями. Затянулся полной грудью и даже глаза закрыл, испытывая полный кайф: Глеб Сергеевич нещадно гонял всех поголовно за курение, и урвать момент удавалось не всегда. Потом перекинулся парой слов со знакомыми мужиками из терапии; откровенно флиртуя, потрепался с той самой медсестрой и, наконец решив, что сосед должен был уже освоиться, вернулся в палату. * * * Когда его жизнь пошла по пизде? Мирон часто задавал себе этот вопрос и не находил ответа. И ведь дело не в том, что он попал в ту аварию и уже почти год прикован к постели, что все прожитые годы сейчас казались сказкой и счастливым сном, который вдруг оборвался. Кто-то сказал: «Жизнь разделилась на до и после» — красивые и пустые слова. Ничего не делится, всё исчезает сразу, окончательно и навсегда. Сколько бы ты не трепыхался, стремясь выбраться из этого говна, бесполезно. И он пытался первое время. Изо всех сил убеждал Женю и Рудбоя, что всё ок и он ещё поднимется на сцену, и опять всё будет, как раньше. Но за днями шли недели, месяцы, одна операция, потом другая, третья, и ничего не менялось. Его лечили в Москве, потом в Израиле, и вот он снова в родном Питере. Но радости от встречи с любимым городом совсем не было, всё оставалось серым и беспросветным. Он уже забыл, как это — чувствовать себя здоровым и полным сил. Говорил себе: ты калека, инвалид, твой потолок больничная кровать, — и зло смеялся над собой до тех пор, пока не начинал ощущать, что хохот вот-вот перерастёт в истерику, и тогда ему точно хана. Ночами ему часто снилась сцена, свет софитов, Порчи за пультом и Охра, скачущий под ритм битов. Снился он сам, жёстко, с напором зачитывающий текст нового трека, и сотни зрителей, качающие зал в такт. Тогда он чувствовал себя живым, до краёв наполненным всей этой привычной и такой желанной эйфорией концерта. Только его как обычно будила нестерпимая боль в спине, и реальность обрушивалась сродни снежной лавине. После таких ночей он хмуро лежал весь день, бездумно пялясь в белый потолок. Рудбой и Женя пытались найти ему хорошие клиники, конечно, платные и с максимумом удобств, не понимая, что ему абсолютно плевать, где лежать, если ходить ты всё равно не можешь. Сначала московские, за ними и израильские эскулапы, как один, вынесли вердикт: синдром компрессии спинного мозга, развившийся в результате перелома поясничного отдела позвоночника, отягощённый нарушением чувствительной и двигательной функции конечностей. Эти несколько слов перечеркнули все планы и мечты. Старый сердобольный еврейский врач с сочувствием пожал плечами и тихо сообщил: — Сожалею, но ходить вы, скорее всего, не сможете. Оглушённый таким известием, он с трудом мотал головой и шептал: — Нет, пожалуйста, нет. Друзья горячились, клялись, что обязательно найдут лучшую клинику, что ничего ещё не закончилось и нельзя опускать руки, но он, не глядя Рудбою в глаза, просипел: — Домой едем, в Питер. Женя всё же уговорила лечь в частную клинику, а сейчас его неожиданно подселили к какому-то мужику. Она вроде возмутилась, почему палата не отдельная, но довольно ещё молодой хирург-травматолог улыбнулся ей и ответил: — Давайте, вы не будете указывать мне, как и какими методами лечить моих пациентов. Я не буду вас обнадёживать, но сделаю всё, чтобы ваш друг начал ходить. Процесс небыстрый, многое будет зависеть от него, а общение с соседями по палате — начальная стадия реабилитации. * * * — Ну чё, давай хоть познакомимся? — предложил долговязый мужик и плюхнулся задницей на койку напротив. — Я Слава. — Мирон, — с неохотой выдавил Мирон, но разговор поддерживать не собирался. — Вот и отлично, — жизнерадостно выдал тот. — Может, тебе телек включить? Сам-то я редко его смотрю, но если хочешь, мне не трудно. Ты вообще, если что, обращайся, помогу, чем смогу. — Нет, спасибо, — буркнул Мирон. Бурная жизнедеятельность Славы почему-то бесила до мушек перед глазами. Легко быть таким шустрым и радостным, если ты стоишь на своих ногах. — Карелин, быстро на процедуры! — в палату заглянула строгая медсестра. — Как скажете, уже бегу, — хохотнул тот и, подхватив костыли, довольно резво двинул в коридор. Когда сосед вернулся, Мирон не слышал, его сморило, и он вырубился на несколько часов. Зато, когда Карелин мирно посапывал во сне, иногда вздыхал и причмокивал губами, Мирон снова таращился на белевший в темноте потолок и мечтал подохнуть, чем существовать амёбой. В такое, самое страшное для него время, отчаяние накатывало со страшной силой, а желание выть в голос становилось нестерпимым. Но, не имея возможности шевелиться, он мог только обречённо мять в кулаках простыню и еле слышно сквозь зубы цедить самый отборный мат. * * * У них стало уже традицией: Карелин бодро вскакивал, широко улыбаясь, здоровался: — Доброго утречка! — потом долго чистил зубы и умывался. Даже брился регулярно, как будто ему вот прямо сейчас на свидание. Мирон каждый раз отвечал что-то нечленораздельное и делал вид, что того просто не существует. Но Карелин оказался поистине упёртым бараном. Он с завидной настойчивостью пытался втянуть Мирона в разговор, всё время что-то спрашивал или, наоборот, не дождавшись ответа, начинал рассказывать нечто, понятное только ему одному. Мирон иногда прикрывал глаза и думал, что таким, как Карелин, жить, наверное, намного проще. Ему и собеседники не нужны, сам хуйню плетёт, сам же с этого ржёт, идиот. Когда тому надоедало трепаться сам на сам, он доставал свой навороченный айпад и долго то ли писал что-то, то ли рисовал, не обращая на Мирона внимания. Иногда еле слышно ругался трёхэтажным матом, обзывая кого-то рукожопыми дебилами. А когда заканчивал, шумно выдыхал, вскидывал руки вверх и от души потягивался, как человек, абсолютно удовлетворённый проделанной работой. Мирон от нечего делать нередко наблюдал за ним, пока тот не видел. Про себя называл его «колхозником» или «лошком» и удивлялся, откуда у такого ноут последней модели. Он ничего не знал о Карелине, да и не стремился выяснять, но был уверен, что прав в своих суждениях о нём. Иногда к Мирону приходила Женя, наигранно радостно рассказывала новости из той жизни, за стенами больницы. Мирон не хотел её обидеть, но и слушать всю эту чушь не мог. Поэтому он как правило перебивал её на полуслове, брал за руку и обещал, что как только поправится, заставит её озвучить всё, что он пропустил. Она, конечно, понимала, что он врёт, но соглашалась, целовала его в щёку и уходила. И Рудбой его навещал периодически, обычно сидел возле кровати на стуле, пыхтел и молчал, не зная, что сказать. Мирон любил его, как брата, но видеть того здоровым и полным сил, когда сам оставался беспомощным калекой, было невмоготу, и он тоже молча лежал и ждал, когда тот уйдёт. К Карелину, как ни странно, постоянно наведывались гости, вернее гостьи, и, что удивительно, каждый раз новые. Длинноногие, ухоженные, явно не работницы фабрик и заводов. Как они велись на этого чмошника, Мирон не представлял. Среди всего обилия тёлочек иногда появлялся парень, кажется, Карелин даже пытался их познакомить и тот представился Ваней, но Мирон равнодушно скользнул по нему глазами и отвернулся. Карелин тогда сразу увёл того в коридор, по дороге давая всякие наставления: — Передай там моим, пусть ту хуету, что они наваяли, засунут в жопу, и если коллективный креатив у них из комы не выйдет, я всем и каждому в отдельности таких пистонов вставлю, неделю сидеть не смогут. — Я понял, Слав, — фыркнул тот и, прежде, чем прикрыть дверь, добавил, — как же мне тебя, блядь, не хватает... После таких «свиданок» с Ваней Карелин возвращался особенно радостный, и его привычка балаболить только усиливалась. Иногда он бесил его до мозга костей, но Мирон с неохотой признал, что одному лежать было бы кошмаром. Карелин худо-бедно скрашивал его повседневность. Несколько дней назад приходила физиотерапевт: спокойная, приятная женщина средних лет. Деловито сообщила о мероприятиях, которые наметила для его выздоровления, но Мирон нагрубил ей и предложил проваливать. Та молча покинула палату и больше пока не появлялась. Лечащий врач, который пытался его пристыдить и убедить, что все процедуры ему только во благо, ничего не добился: Мирон просто закрыл глаза, словно отгородился от него и всего мира. Дни шли, пролетели первомайские праздники и День победы, но Мирон этого не замечал. Отчаяние и безнадёга затягивали, как омут. * * * В один из дней Карелин, ходивший в последнее время странно задумчивым и практически не выдающий бессмысленные монологи, убрал айпад на тумбочку, поднялся, сел на кровати и сказал: — Так больше не может продолжаться. Мирон сделал вид, что его это не касается. — Слышишь, Мирон? Сколько ты ещё будешь валяться бревном? И не отмахивайся от меня! Слух-то у тебя не сломался, слава богу. Мирон даже головы не повернул. Тот вздохнул и, опираясь на костыли, направился на выход. — Ладно, — пробормотал он, — зайдём с другой стороны. Его не было больше получаса, но вернулся он не один, а с всё тем же физиотерапевтом. Та что-то привязала к никелированной спинке кровати. — Мирон, — обратилась она к нему, — вам нужно покрепче ухватиться за эту специальную лестницу и хотя бы попробовать приподняться, всего пару раз и совсем немного, но и это будет плюсом. Нужно же с чего-то начинать. Мирон заскрежетал зубами и с силой сжал кулаки. Почему они все не могут оставить его в покое, что им нужно? Но хамить врачу больше не стал — и так в прошлый раз некрасиво себя повёл. Она-то ни в чём не виновата. — Кира Львовна, — услышал он голос Карелина, — вы оставьте нас на несколько минут, я вас позже позову. Та вышла, а Карелин вдруг рыкнул на него: — Ведешь себя как мелкий сопляк! Лежишь, жалеешь себя и ненавидишь всех на свете! Противно смотреть! — Отвали, — буркнул Мирон. — Я-то отвалю, мне не сложно, — не унимался тот, — а ты так и будешь нюни распускать по своей загубленной жизни! Жалкое зрелище! Ты не мужик, блядская тряпка и нытик. Только немного проблемка образовалась, сразу лапки кверху и сдался! — Ты чего до меня доебался? — неожиданно для себя вызверился Мирон, ощущая такую ненависть к этому уроду, что даже немного приподнялся на кровати. — Тебе заняться больше нечем? Пошёл на хуй! Боль полоснула по позвоночнику, и он с тихим стоном откинулся на постель. — Мне есть, чем заняться, — навис над ним Карелин. — Ебучих слюнтяев не перевариваю. Койку только занимаешь. Может, кому-то очень нужно это место, он готов заниматься и хочет ходить, а тебя уговаривают, упрашивают, как тёлку. Он сплюнул и опять вышел. Мирону многое хотелось ему ответить. Тот не понимал, каково это, когда тебе сказали, что отныне ты навсегда прикован к больничной койке. Но Карелин ушёл и не оставил ему шанса выговориться. И всё, что он мог сделать, это отчаянно жмуриться и до крови кусать губы. * * * Уже принесли обед, но Карелин так и не вернулся. Когда дверь открылась, Мирон подумал, что это он, но в дверях стоял Глеб Сергеевич. — Мирон, вы как себя чувствуете? — тихо спросил он, присаживаясь на стул рядом. — Что могло измениться? — ответил Мирон вопросом на вопрос. — Нет, ничего, — покачал головой доктор, — и всё же? — Переведите меня в другую палату, — прошелестел Мирон, — не могу больше выносить Карелина. — Зря вы так, — столь же тихо произнёс доктор. — Вячеслав хороший человек. Ему очень много пришлось перенести за последние месяцы, но он не пал духом, не отступился. — Ага, — хмыкнул тот, — ножку сломал, боже мой, какой ужас. — Знаете, Мирон, — отчеканил травматолог, резко вставая, — я понимаю, что в вас говорит обида за разрушенную жизнь и карьеру, но даже вам никто не давал право так иронизировать. Да будет вам известно, что в результате падения Вячеслав получил повреждение коленной чашечки и мениска. Но это ещё не всё. Перелом со смещением голеностопного сустава и порванное ахиллово сухожилие. Я понимаю, что вам это ни о чём не говорит, но был такой момент, когда мы, специалисты, не были уверены, сможем ли сохранить ему ногу. И знаете, что он сказал, когда я ему это озвучил? Врач внимательно оглядел Мирона, и только когда тот поднял на него взгляд, добавил: — «Доктор, ногу жалко, тут без вариантов, но если от этого будет зависеть моя жизнь, я готов её лишиться. Лучше она, чем подохнуть совсем. Да и бионические протезы никто не отменял». Врач направился к двери, но оглянулся: — Он перенёс несколько операций, долгое время испытывал адские боли, от которых не помогали обезболивающие, целый месяц лежал на вытяжке, но даже сейчас я ещё не могу сказать с полной уверенностью, что последствий травмы у него не будет. Однако Вячеслав всеми силами стремится поправиться и не грубит медицинскому персоналу. Даже вон вам пытается помочь, а вы — «ножку сломал». Он ушёл, а Мирону вдруг стало так стыдно и перед ним, и перед Карелиным, что хотелось провалиться сквозь землю. * * * — Он баран упёртый, — выплюнул Славка, присаживаясь на стул рядом с Кирой Львовной, которая не вернулась в свой кабинет, а сидела недалеко от палаты. — Пока он сам не поймёт, что это ему необходимо, его никто не заставит заниматься, — вздохнула та. — В его ситуации особенно сложно. — С чего это вдруг? — уставился на неё Славка. — Насколько я знаю, тут и потяжелее пациенты есть. — Вы правда не знаете, кто он? — удивилась Кира Львовна. — Нет, и кто же? — Известный на всю страну рэпер Оксимирон, — сообщила она. — Никогда не интересовался рэпом, — фыркнул Славка. — Я больше предпочитаю панк-рок. Егора Летова люблю и «Гражданскую оборону». А вот откуда вы знакомы с рэп-исполнителем, мне очень интересно? Простите, конечно, но не сильно вы тянете на его фанатку. — Ну что вы, Слава, — рассмеялась Кира Львовна, — я выросла на Фредди Меркьюри, Курте Кобейне и Дэвиде Боуи. С тех пор предпочтений своих не меняла. Но у меня двое сыновей, и они, как сейчас говорят, «топят за Оксимирона». А большой плакат исполнителя уже не первый год висит в комнате младшего. — Ясно, — рассмеялся Славка, — а вы, как лучшая мама, в курсе предпочтений своих мальчишек. — Что-то вроде того, — согласилась та. — Не всегда, конечно, но я над этим работаю. В октябре прошлого года у Оксимирона намечался двухмесячный тур по Европе, но автомобильная авария всё перечеркнула. — Ху... ой, простите, очень хреново, — исправился Славка, — когда из звезды в одночасье превращаешься в инвалида. Теперь понятно, чего его так торкнуло. И всё равно, нельзя опускать руки. Кому лучше, если он лежит там безвольной тушкой? — Вот поэтому, Слава, мы с вами ему немного поможем, — похлопала его по плечу Кира Львовна. — Ну, вы меня знаете, — пообещал тот. — Я всё равно встану на обе ноги и этого придурка заставлю. — Отлично, — улыбнулась она, — А теперь пойдёмте, я вас отличным чаем угощу и домашним черничным пирогом. Сама пекла. — Я только за, — расплылся в улыбке Славка, — обожаю пирожки. * * * Весь вечер и всю ночь Мирон думал о том, что сказал ему Глеб Сергеевич. Он по кругу гонял весь разговор, мысленно спорил с ним, но чаще соглашался. Он пока плохо представлял, что ему делать, но отчётливо понял, что правы Карелин и врач: слишком он погрузился в свою боль и трагедию, пора вытаскивать голову из песка. Когда на следующий день, после завтрака, попросил Карелина позвать Киру Львовну, тот сначала уставился на него, как на явление христа народу, а потом громко заржал и отправился искать физиотерапевта. И начался кошмар... Жесткая верёвочная лестница стала для него и надеждой, и средством для достижения цели, и помощником. Каждую свободную минуту Мирон упорно поднимался и опускался, используя именно её. Сначала он мог сделать не больше двух-трёх упражнений. Боль казалась космической и всепоглощающей, он падал на подушку, обливаясь потом, скрежетал зубами, закусывал губу и снова брался за первую лесенку. Постепенно шли дни и недели, а он начал замечать, что кожа на ладонях загрубела и больше нет мозолей, что постепенно с первой перешёл на вторую лесенку и сейчас планировал достать уже до третьей. Сам сидеть он пока не мог, но, держась за свою верёвочную помощницу, делал это довольно успешно. Он качался иногда даже ночью, когда на него нападала бессонница, считая про себя количество подъёмов. Кровать при этом сильно скрипела и будила Карелина. — Блядь, тебе что, дня мало? — недовольно бубнил тот, переворачиваясь на другой бок. — Что за человек, из крайности в крайность, сначала не заставишь, потом, сука, не остановишь долбоёба. Мирон устало выдыхал, откидывался на кровать, вытирал пот и довольно засыпал почти сразу. Сейчас Жека сверкала совсем неподдельной улыбкой, а Ванька принёс гантели, затем эспандер. Мирон фыркал: — Вань, ты скоро все свои прибамбасы для спорта ко мне притащишь. — Да я вообще всю качалку готов припереть, лишь бы ты занимался, — пожимал плечами тот. — Я уверен, мы с тобой ещё заебашим концерт в «Олимпийском». — Надо сначала встать на ноги, а они, сука, меня совсем не слушаются, — жаловался Мирон и тяжело вздыхал. Нижние конечности пока оставались его больной темой. Если с позвоночником были явные подвижки, то ноги тормозили. Он начал их немного ощущать и даже шевелил большими пальцами, но и только. * * * Когда в палату входила Кира Львовна, Мирон больше не грубил и выполнял все её указания. Она сгибала его ноги в коленях, сначала одну, потом другую, снова выпрямляла, и так до бесконечности. Постепенно к реабилитации подключился массажист, и свободного времени у Мирона практически не осталось. Вернее, совсем немного перед сном. Обычно они играли с Карелиным, которого Мирон сейчас звал просто Славой, в шахматы или разговаривали на разные темы. Тот оказался отличным собеседником, часто спорил, имея своё собственное мнение по любому вопросу, и, как правило, их взгляды оказывались диаметрально противоположными, но это совсем не мешало им беседовать до поздней ночи. — «Бэ четыре», — задумчиво выдал Мирон. — Ранил, — поджал губу Славка. — Отлично, — обрадовался Мирон, — тогда «бэ пять». — Опять ранил, — покосился на него Славка. — Гад ты, Мироша. — Чего это я гад? — уставился на него смеющийся Мирон. — Не умеешь ты, Славик, проигрывать. «Бэ шесть». — Вот же!.. — взвился Славка, но в палату заглянул Ваня Светло. — Парни, привет! — И тебе, — кивнул Мирон. Славка, не здороваясь, пожаловался: — Этот мухлёвшик подбил мой шикарный трёхпалубный корвет. — Эй! — кинул в него подушку Мирон. — Я не мухлевал. Это всё мой ум и логическое мышление. Ваня выложил на тумбочку яблоки и груши. — Весело тут у вас, — улыбнулся он. — Надеюсь, скоро поправитесь оба. — Ну, Славка может быть и... — Дверь снова открылась, на пороге стоял Ваня Рудбой. Славка сразу принялся знакомить двух Вань. Так уж вышло, что, хотя и тот, и другой приходили регулярно, пока они не встречались. Славка был полон решимости изменить ситуацию. А потом они уплетали яблоки и ржали над всякой ерундой. — Так, мужики, мне пора, — поднялся Рудбой, — нужно ещё кое-какие дела порешать. — Да, я тоже пойду, — согласился с ним Светло. — Слав, жди через пару дней, раньше не получится. — Тебя подбросить? — спросил Рудбой. — Я на колёсах. — Не откажусь, — ответил Светло, и они вышли в коридор. Мирон почему-то был рад, что их лучшие друзья наконец познакомились и даже подружились. После их ухода он снова принялся тренироваться. Прошло всего несколько дней с тех пор, как Кира Львовна разрешила ему самостоятельно делать упражнения на ногах, и Мирон теперь только этим и занимался. Сгибать и разгибать уже получалось отлично, а вот приподнимать не очень. Конечности сразу становились будто чужими и не слушались, но Мирон не отчаивался. Он всё равно справится с этой заминкой. В первых числах июня Мирону разрешили сесть в кресло-коляску. Это было событием, и когда им принесли обед, Славка с самой серьёзной миной поздравил его с достижением и даже чокнулся стаканом компота о его на манер шампанского. Мирон ржал и называл Славку придурком, но в душе был ему очень благодарен. Оказалось, что в таком кропотливом деле, как реабилитация, даже мало-мальская похвала ощущалась настоящей победой, ведь Мирон-то не понаслышке знал, каких трудов ему это стоило. * * * Лето выдалось тёплым и сухим. Мирон и Славка каждую свободную минуту проводили в парке на территории клиники. Медсестра вывозила их по очереди на колясках и оставляла. «Нагулявшись», они звонили ей. И та возвращала их в помещение, но как только заканчивались процедуры и занятия, снова рвались на улицу, замучив всех дежурных медсестёр и санитарок. Иногда они находили тихое местечко в тени деревьев и рассказывали друг другу, как жили раньше, чем занимались и увлекались. Тогда Мирон и узнал, что Славка рекламщик, да не просто рядовой служащий, а креативный директор компании, в которой они с Женей собирались заказать рекламу для несостоявшегося тура. Ещё они устраивали настоящие гонки на колясках и носились, как бешеные, по асфальтовым дорожкам парка наперегонки, хохотали и орали от удовольствия. Однажды их выкрутасы в окно увидел Глеб Сергеевич, он так отчитал умников, что у них от смущения уши несколько часов горели. — Вы что, совсем с ума сошли? — горячился доктор, но голос не повышал. — Мы из кожи лезем, чтобы вас на ноги поставить, а вы такое творите! Захотели, вдобавок ко всему, шеи свернуть? Если ещё хоть раз увижу скачки идиотов, из палаты больше ни на шаг, вы меня поняли? Пристыженные Мирон и Славка понуро покивали головами и пообещали, что обязательно станут вести себя прилично и сдержанно. — Классно погоняли! — усмехнулся Славка, как только доктор ушёл. — Ага, — согласился Мирон, — жалко, что нам запретили. Я всегда любил скорость, но сейчас даже не знаю. Многие боятся после аварии садиться за руль, не представляю, как мой мозг на это отреагирует. — Хуйня, — уверенно отозвался Славка, — сейчас-то не боялся ездить. Здесь, конечно, скорости минимум, но сам факт говорит о том, что всё у тебя с этим будет норм. На крайняк, у меня есть классная моторная лодка, оторвёмся на ней. — Ух, ты! — уставился Мирон. — Забились! Я согласен! — И тут же сдулся. — Вряд ли я скоро смогу покататься с тобой. Да и неизвестно, когда я вообще на ноги встану. — Так и я пока только на одной, — успокоил его Славка. — Ты, главное, не отступай и не бросай занятия. * * * Наступил день, которого Мирон боялся и ждал, как неизбежное. Славке сняли гипс. Глеб Сергеевич пообещал, что как только физиотерапевт разрешит, он его отпустит, наконец, домой. Кира Львовна теперь усиленно занималась с ним, и через пару недель Славку выписали. В день выписки у Мирона с утра что-то давило и скреблось под рёбрами. Славка как обычно попытался его разболтать, но явно заметил, каково Мирону оставаться здесь одному, и только смущённо улыбался. Он выкатил его в парк, сказав, что Ваня приедет за ним только через два часа, и это время он намеревался провести с Мироном. — Ты не кисни, — торопливо говорил он, — я за пару-тройку дней попытаюсь разгрести хотя бы важные вопросы в офисе. Боюсь, раньше просто физически не могу приехать. А потом обязательно появлюсь, да и телефоны никто не отменял. Номер у тебя мой есть. В любой момент звони, я всегда на связи. Понял? — Да, — кивнул Мирон, не поднимая глаз, — ты, Слав, не волнуйся, я же не маленький, справлюсь. Тот присел перед ним на корточки. — Знаю я тебя. Опять в депрессуху нырнёшь — за уши вытащу! Мирон ткнулся ему лбом в плечо. — Дурак, какая, нахер, депрессуха? Домой хочу, без тебя скука смертная будет. * * * Славка не соврал. Несколько дней разбирался с делами, однако параллельно звонил Мирону по видеосвязи. Даже если на пару минут выходил из кабинета, за кофе, сразу набирал его номер. И вечерами они трепались до тех пор, пока Славку не срубало, и Мирон лежал и слушал, как тот тихо посапывает во сне. Кроме того, он старался появляться в больнице как можно чаще. Глеб Сергеевич даже оставил особое распоряжение, чтобы того пускали не в приёмные часы. Сказал, что сделал ему скидку, ввиду того, что он очень хорошо влияет на Мирона и способствует его выздоровлению. Поэтому Славка вывозил Мирона гулять, притаскивал ему книги, и они иногда смотрели какие-нибудь фильмы по ноуту. — Что сказала комиссия? — спросил Славка. Они гуляли, и Мирон рассказывал ему свои новости. Славка на несколько дней летал в Германию по работе и теперь хотел знать всё. Он ещё немного прихрамывал, но с каждым днём всё меньше. Мирон попросил Женю, и та купила ему трость для Славки — тому подарок понравился, он назвал его роскошным, но когда таким образом выходил с Мироном в сад, обычно оставлял её в палате и опирался на коляску. — Да ничего нового, — отмахнулся Мирон. — Мои ноги уже могут ходить. Это у меня в голове излом, я психологически боюсь и не даю себе встать и пойти. — Н-да, — потёр тот подбородок, — надо поговорить с Глебом Сергеевичем. Может, тебе дома лучше будет и ты быстрее поправишься? — Просился я уже, — фыркнул Мирон. — Если бы травма ног была, это одно, но у меня-то позвоночник был сломан, и как он отреагирует, если я встану или пойду, им нужно контролировать. — Понятно, — кивнул Славка, — не хари, мы подождём, всё у нас будет заебись. Он обошёл Мирона и, опираясь на поручни, наклонился к самому лицу. — Ты сможешь, слышишь, ты всё сможешь, я знаю... Не отдавая себе отчёта, Мирон вдруг потянулся к нему и прижался к его губам своими. Славка выдохнул и осторожно ответил на поцелуй. В нём не было страсти или сексуального подтекста. Это как будто ты долго искал свой дом и наконец нашёл, так спокойно и уверенно чувствовал себя Мирон в Славкиных руках. Оторвавшись от него, Славка внимательно посмотрел. — Если это... — прошептал он, неловко отступая на шаг назад, но его больная нога попала в небольшую выбоину на асфальте, и, не удержавшись, махая руками, он начал заваливаться навзничь. — Славка! — прохрипел Мирон. В голове за миг промелькнула картинка, где тот упал и травмированная нога опять пострадала. Врачи предупреждали его беречь свои конечности. Вряд ли ещё раз получится срастить и так переломанные кости без последствий. И Мирон, забыв о том, что неподвижен, чисто на инстинктах оттолкнулся от поручней кресла, заставляя своё тело подняться, сделал шаг и схватил его за руку. — Мироша, ты встал, — пробормотал тот, прижимая его к себе и целуя в висок, — ты молодец, бро. — Придурок, ты же опять чуть не наебнулся, — уткнувшись Славке в шею, просипел Мирон. — Фигня, главное, ты встал. Эпилог — Вань! — Славка влетел в кабинет Светло. — Ты взял у Рудбоя то, что я просил? Тот открыл ящик стола и достал чёрную флешку. — На, совсем забыл. Ванька сказал, что там нарезка с пяти-шести концертов. — Вот это самое то, — обрадовался Славка. — Ты лучше скажи, когда сможем показать готовый материал? Женя уже звонила. Славка почесал кончик носа, пытаясь сориентироваться по срокам, и выдал: — Можешь передать, что через три дня всё будет готово. — Успеете? — Когда это мы сроки срывали? — возмутился Славка. — Всё по красоте сделаем, не очкуй. — Вот ещё, — отмахнулся Ваня, — я в тебе больше, чем в себе, уверен. Славка дурашливо ему подмигнул и вернулся в свой кабинет. Тур, который когда-то отменили из-за аварии, всё же наметили на весну будущего года, и Мирон настоял, чтобы рекламой занималась компания, в которой работал Славка. Тот с удовольствием взялся за дело, но пока никому, даже Светло, материал не показывал и своим подчинённым запретил. Они не жили вместе в буквальном смысле. То Славка приезжал к Мирону и зависал у него на несколько дней, то наоборот. Хотя Мирон всё же чаще у него бывал. Славка несколько лет назад купил себе дом в коттеджном посёлке «Лукоморье», сказал, что одно название за себя говорит. Мирону очень нравилось там останавливаться. Когда у них находилось время, они со Славкой подолгу гуляли в лесу и как всегда разговаривали обо всём. У них больше не было секретов и тайн друг от друга, они постепенно научились делиться планами и мечтами. Славка часто вспоминал и перебирал в памяти те дни, когда Мирон учился ходить. Он помогал, как мог, и всегда его подбадривал, но Мирон и сам молодец, он поставил себе цель и шёл к ней не сворачивая. А когда его выписали, вдруг сказал: — Слав, помнишь, ты рассказывал, что у тебя есть дом в очень красивом месте? Что там лес, луг и речка. Я очень хочу посмотреть на лес и речку, можно? Разве Славка мог ему отказать? Правда, на природу они выбрались лишь на следующий день, проведя большую часть времени в постели. Его вернул в реальность звонок телефона. — Слушаю тебя, — ответил он. Мирон заканчивал с делами и интересовался, когда освободится Славка. — Заберу через двадцать минут, — пообещал тот, убирая все документы в верхний ящик стола. Закрыл дверь и набрал номер на телефоне. — Добрый день, могу я сделать заказ на сегодня? Да, благодарю, на семь вечера. * * * Славка вошёл в дом, а Мирон как всегда присел на резную лавочку возле крыльца. Он буквально влюбился в это место сразу, как только приехал сюда в первый раз. Красивые цветущие кусты и цветы от проектировщика ландшафтов радовали глаз. Но больше всего ему нравился сосновый лес и пьянящий, чистый воздух. Он сидел и вдыхал его полной грудью. — Ты тут ночевать собрался? — выглянул из-за двери Славка. — Иду, — кивнул он и поднялся. Его встретил сиамский кот Филя. Привычно потёрся шерстяным боком о джинсы и убежал на кухню, где брякал посудой Славка. Через несколько минут по внутренней связи сообщили, что к ним едет доставка. — Слав! — крикнул он. — Доставка прибыла, ты что-то заказывал? — Да, — кивнул тот, выходя в коридор, — у нас сегодня годовщина, ты что, забыл? Мирон силился понять, о чём речь, и не мог. Вот так всегда. Славка каким-то образом умудрялся помнить все памятные даты и события, а он постоянно проёбывался. Тем более теперь, когда до первого после травмы концерта оставались считанные дни. Он замотался и благо, что Саня Тимарцев сам напомнил о себе. Тот ездил по делам в Милан, и Мирон заказал ему солнцезащитные очки от хорошего дизайнера. Зная, как Славке нравятся такие аксессуары, он решил сделать ему подарок. По крайней мере, у него появилась возможность загладить свою забывчивость. Пока Мирон переодевался, Славка успел накрыть на стол. — Прости, — покаялся Мирон, — я действительно забыл, что мы сегодня отмечаем. — Да ладно, — недоверчиво уставился на него тот, — ты забыл, что ровно год назад снова встал на ноги и сделал первый шаг? — Блядь! — выматерился Мирон. — Вот же я дубина, прости меня. — У тебя запара с концертом и ты сильно занят, — пожал плечами Славка. Но Мирон видел, что тот сник. — Спасибо тебе за всё, что ты для меня делаешь, — Мирон обнял его и привычно уткнулся ему в шею, — я тебе очень благодарен. А ещё я принёс тебе кое-что, надеюсь, понравится. Он вложил ему в руку жёсткий футляр из натуральной кожи с небольшим золотистым логотипом посередине. — «Гуччи-и»? — протянул Славка. — Это действительно оригинальные «Гуччи»? — Да, друг из Италии привёз для тебя, — пояснил Мирон. — Открой, вдруг тебе не зайдут. Славка был доволен. Оказалось, что он уже давно хотел именно оригинал, но попадались хоть и хорошие, но реплики(1). * * * Когда ужин был почти съеден, затрезвонил Славкин телефон. — Опять он, — закатил глаза тот и, взяв мобильник, ушёл в гостиную. Мирон знал, что ему уже пару недель выедал мозг очередной клиент с очень буйной фантазией. Он заглянул в комнату: Славка ходил, жестикулируя и что-то объясняя, а Мирон смотрел на него, улыбался и думал. Жил он, как и многие другие, вполне всем довольный, обласканный фанатами, уверенный, что всё ему по плечу, но вдруг судьба резко вильнула, напрочь лишая всего того, чем он гордился, и спросила: «Ну, как тебе такой расклад? А попробуй-ка сейчас быть королём жизни». Что он мог ответить, когда от боли и страха всё тело жгутом скручивало? Когда чувствовал себя никому не нужным, беспомощным, почти трупом. Нечего было сказать, оставалось только глубже погружаться в болото отчаяния и безнадёги. Мирон до сих пор не представлял, что бы с ним было сейчас, если бы не Славка: смешной, шебутной, он как персональный для него маяк, на свет которого Мирон готов идти не задумываясь. И если для встречи с ним обязательно нужно было пройти через муки и страдания, то Мирон совсем не обижен на судьбу, наоборот, очень даже благодарен. Потому что права поговорка: не было бы счастья, да несчастье помогло. ____________________ (1) Брендовая реплика — это официальная качественная копия, разрешенная и одобренная брендом-производителем.