Не забывай мои вибрации голоса,
И вечно разбросанные в стороны волосы,
Не забывай меня, не забывай
—
Главное, не подходите к этой твари слишком близко и не смотрите ей в глаза, — просит некогда знакомый охранник короля и спешит скрыться из этого гнетущего места.
Дилюк пугливо сглатывает и посильнее перехватывает деревянную рукоять секиры, чтобы в случае опасности использовать только-только наточенное лезвие по назначению. Будучи палачом, Дилюк зачастую сталкивался с самыми разными монстрами. Самолично расправлялся с теми, кто посягал на чужие жизни, осквернял детей или промышлял воровством у честных людей.
Но такого… Дилюк не встречал никогда.
Он вглядывается в темноту, куда этой ночью в одну из клеток, стражем которых он был назначен лет так пятнадцать назад, была закинута эта тварь, и сквозь железные прутья различает сидящий на полу силуэт. Пугающий образ, одним полуразмытым видом создающий неприятное ощущение полной потерянности и скоропостижной смерти.
Руки этого монстра — пережаты тяжëлыми кандалами, точно так же, как и ноги, но Дилюк никогда не видел, чтобы смертникам закрывали глаза.
Дилюк никогда не встречал полную голову змей, которые обживаются у твари заместо волос.
Осторожно делая шаг ближе к клетке, веющей сладким запахом смерти, Дилюк, удерживая секиру одной рукой, присаживается на корточки, желая рассмотреть настолько безобразное существо. Лучи еле-еле пробивающегося солнышка в это захолустное подземелье словно обходят стороной силуэт твари, и Дилюк вынужден напрягать зрение, чтобы поближе изучить будущую жертву.
Ему всё-таки ещё
отрубать эту не похожую на остальные голову.
Наклоненная вниз шея не даёт рассмотреть часть лица, не спрятанную под тугой повязкой. Монстр не шевелится, кажется, даже не дышит, и Дилюк опасливо сглатывает напряжение, практически просовывая нос между железными прутьями. За что его поймали? Убило ли это чудище чью-нибудь семью? Или утащило к себе в логово чужих детей, чтобы уже там поиздеваться над беззащитными мальчиками и девочками? Дилюк не знает.
Остальные три соседние клетки сейчас свободны, но Дилюк чувствовал бы себя куда увереннее, если бы он не остался с этим таинственным монстром наедине. От него и взгляда отвести нельзя. В груди разыгрывается неприятная паника, потому что даже отводить взгляд от этого чудища — страшно. А вдруг Дилюк моргнëт, а оно сумеет выбраться? Что станет с Дилюком тогда?..
Дилюку хочется посмотреть ещё ближе и понять, почему же змеи этой твари притихли и почти не шевелятся.
Где-то сверху сквозь небольшую дырку с решëтками слышатся человеческие голоса, но Дилюк на них не реагирует. Ему не важно, что происходит там, на оживлëнных улочках, когда здесь перед ним сидит сдавшееся существо, которое удалось поймать в клетку. Интересно, как ей смогли завязать глаза? И почему в них нельзя смотреть? Они, что, настолько пугающие? Или их просто там нет?
И Дилюк столкнётся с ужасающей белизной,
когда если снимет с него эту тряпку?
На свой страх и риск Дилюк поднимается с корточек и, прислонив секиру к стене, достаёт из внутреннего кармана тяжёлой куртки огромную связку железных ключей, которые бренчат в его руке. Но монстр на шум не реагирует. Даже не поднимает головы. И Дилюк, не зная почему, но добровольно вставляет правильный ключ в замочную скважину и несколько раз крутит его в правильную сторону, открывая защитную дверь с настораживающим визгом.
Делая шаг между свободой и заточением, Дилюк затаивает дыхание. Теперь железные прутья — позади него, а не спереди, но почему-то в голову не приходит ни один случай, когда он мог вот так войти в клетку к преступнику. Но этот отличается от остальных и манит своей необычностью и пугающим видом, который хочется рассмотреть поближе, не из далека.
Сглотнув, Дилюк движется вперёд, чтобы убедиться: кандалы закреплены, и он никуда из них не денется. Не сможет разорвать сжимающий конечности металл и не вырвется на свободу. Этот монстр выглядит куда более смирно, чем остальные. Он не кричит. Не обещает расквитаться с Дилюком и всей его семьёй, от которой на деле остался лишь он. Не пророчит отрезать Дилюку голову в отместку. Можно подумать, что чудище со змеями на голове уснуло, но Дилюку кажется, что он слышит его медленное дыхание.
Или это Дилюк дышит настолько громко?
Присаживаясь на корточки уже перед чудищем, Дилюк бросает взгляд исподлобья и жмурит глаза, уже привыкшие к сплошной ужасающей темноте. Он не ошибся — такого клубка тëмно-синих змей, чьи чешуйки украшены мерцающим даже без источника света позолотом, Дилюк никогда не видел. И они словно тоже дремлют. Спят, как и их хозяин, у которого, если Дилюку не показалось, дëргается нос.
И улыбка становится как будто ещё страшнее и притягательнее.
Какие всё же у этого чудища глаза?
Казалось бы, руку протяни и сними глупую повязку, которая мешает, не даëт посмотреть, узнать, что же прячется под куском ткани. И Дилюк, не отрываясь, разглядывает, пытаясь изучить попавшего в сети монстра, одетого в изорванную одежду с запëкшейся на плече кровью. Ему не больно? Хочет ли он есть или пить? Умеет ли он говорить по-человечьи?
И почему так красиво переливается, словно драгоценный камушек, случайно упавший в подземное царство Дилюка, который большую часть своей жизни провёл с будущими мертвецами, на чью судьбу свалилось несчастье. На чью шею обрушилось наточенное тонкое лезвие секиры, оставшегося вне клетки.
Монстр выглядит раза в два меньше, чем сам Дилюк. Он намного тоньше, худее,
изящнее. Кажется, сожми он запястья посильнее, и его руки протиснутся через железные браслеты, и он выберется наружу. Дилюк никогда не встречал таких, хоть по слухам вокруг их городка живут самые разные твари. И эта — одна из них.
Такая красивая и пленительная.
Как будто Дилюк здесь в заточении, а не он.
По коже пробегаются мурашки, а старые клокочущие душевные раны будто вырываются наружу и рвут кожу в труху, в огрызки, которые останутся от Дилюка, если он выпустит это чудище наружу…
Или не останутся?
Эта темнота затягивает Дилюка в свои мрачные объятия и напевает ласковую колыбельную, усыпляющую разум своими никуда не спешащими мелодиями, и только в сердце продолжает неприятно саднить. Оно ещё не сдалось, а вот здравый разум — уже да. Монстр же на расстоянии вытянутой руки, и пусть Дилюк уверен, что сейчас чудище не спит, посмотреть в глаза ему всё же хочется. Узнать, мерцают ли они так же, как и отростки-змеи, или в них скрыта та выжигающая сетчатку белоснежная мгла.
Дилюк оглядывается на дверь, убеждаясь, что оставил ключи в замочной скважине, чтобы можно было тут же закрыть чудище, когда он получит ответ на свой вопрос, и глубоко вздыхает. Внутри разгорается настоящая лихорадка. Кажется, что температура внутри поднимается на несколько градусов, а сердце вот-вот откажет то ли от испуга, то ли от тех чар, что заставляют Дилюка прикоснуться к смуглой коже синезмейного чудища и кончиками пальцев зацепить край тряпки.
Дилюку думается, что он умрёт, если не взглянет в глаза этой твари.
Поэтому даже не моргает, когда стягивает плохо закреплëнную ткань вниз, чтобы поскорее рассмотреть то, что было спрятано из виду.
Но спрятано не просто так.
Потому что стоит Дилюку отпустить ткань, как чудище тут же вскидывает голову наверх, и его губы растягиваются в пугающей хищной улыбке, а в зрачках виднеется завораживающий сине-золотой блеск, и Дилюк, будучи изумлëнным красотой, словно
камень, замирает на месте.
И стоит отвернуться, не смотреть, больше не любоваться, потому что в груди неприятно сжимает кости, но Дилюк
не может.
Глядит в глаза чудища, змеи которого, как и он, ожили и тут же забились в шипящей истерике, ведь их хозяин смотрит на Дилюка в ответ и высасывает всю силу, не давая возможности двигаться. В его зрачках удаëтся рассмотреть закипающую черноту, не схожую с той, что бывает на небе, хоть и блеск в глазах уж очень напоминает россыпь раскинутых звёзд.
Тело каменеет изнутри, поэтому Дилюк даже не может моргнуть и лишь видит, как чудовище, совсем похожее на обычного парня, сильнее напрягает свой взгляд. И чем он думал? Неужели это конец его дней? И наступил он вот так, когда, будучи затуманенным неизвестными чарами, Дилюк потянулся к скрывающей злую магию тряпке? Каков же он дурак, каков дурак.
Жизнь так и не научила не лезть туда, куда не стоило. И работа палачом как спасла его жизнь, когда его, шестнадцатилетнего парня, приговорили к казни, так и принесла ему смерть прямо сейчас. Но если бы он всё же умер тогда, когда его
бездоказательно обвинили в сговоре со злой ведьмой, живущей на отшибе, он бы не нëс тяжести своей службы. И его руки не были бы испачканы в крови… И в этот момент… Может, Дилюк обязан умереть за то, что лишал головы тех, кто порой молил пощады и клялся на Библии в своей невинности.
Может, вот она — прекрасная смерть, которая затуманила разум Дилюка, потому что он не достоин большего. И этот недочеловек, отдалëнно напоминающий
знакомый образ, высосет из Дилюка всю душу, что ещё осталась у него внутри. И тогда он падёт наземь и больше не будет чувствовать вечно гнетущего одиночества и странного мельтешащего где-то в подсознании ощущения потерянности и бесполезности.
Убивать каждый сможет.
Кажется, в этой клетке монстр вовсе не напротив Дилюка?
Кажется, он уже давно внутри него.
И смоги сейчас Дилюк, он бы самолично схватил собственную секиру и отрубил себе голову, но она — осталась вне клетки, а Дилюк так и не может пошевелиться и отвести взгляда от засасывающей его злобы и мглы, которая пожирает изнутри и чумой развивается в каждой клеточке тела. Он лишь замечает, что одна из змей, одна из десятков тех, что громко шипят и шевелятся, скользит по телу чудища, по его скованным рукам, и в одно мимолëтное движение уже касается холодным, скользким туловищем Дилюка.
Он не может опустить взгляда, чтобы проследить за ней, но по её прикосновениям понятно, что она скользит вверх по животу и груди, словно Дилюк — выросшее в лесу дерево, которое не шевелится, дабы не скинуть с себя длинную гадюку. Вот и смерть. Шипит прямо в районе его шеи, будто по молчаливому приказу чудища, продолжающему смотреть на Дилюка.
Дилюку тошно. Из-за пугающего чувства не получается даже вздохнуть, а вокруг шеи продолжает оборачиваться длинное тело змеюки, сжимающей нежную кожу всё сильнее и сильнее. Моргнуть не получится. И в мыслях Дилюка проносятся последние молитвы, которые обычно читают будущие покойники. Жаль, что только взгляда к небу поднять не получится, потому что тогда бы Дилюк помолился Барбатосу в надежде, что хотя бы перед смертью он сможет искупить свои грехи.
И попросить прощения у всех, кого когда-либо встречал на своём долгом тридцатилетнем пути, за который так и не смог встретить человека, приходящего к нему в кошмарах
тëмно-синим силуэтом. Одновременно пугающий и родной. Потерянный, как Дилюку кажется, когда-то давно, но почему-то ни разу не попавшийся в жизни. Ему бы только вспомнить, кому он принадлежал. Как выглядел? И существовал ли он на самом деле, или Дилюка всё же прокляли, возможно, именно та старая ведьма,
когда они, или он был один, всё же пробрались в дом к зловещей бабке, про которую ходили самые странные слухи.
Ведь мальчишке Дилюку так хотелось посмотреть и узнать: правда ли та ведьма была злой? Это-то и обрушило на него столько проклятий. Местные почему-то посчитали, что Дилюк был с ней заодно, и оклеветали на смерть, а внутри именно с того момента и появилось странное ощущение недостатка чьей-то души, которая, по внутренним крошкам воспоминаний, когда-то давно не отходила от Дилюка ни на шаг.
Каков шанс, что Дилюк узнает эту душу на небесах, если она всё же была?
Посмотрит не в эти
мрачно-синие глаза напротив, а в
кристально-голубые, переливающиеся бушующим морем и подростковой невинностью. Столкнётся не с потерянной улыбкой чудища, которая почему-то вмиг теряет свою яркость, а с той непосредственной, которую он видел каждый раз, когда выходил погулять с
ним. С соседским мальчишкой, с которым они устраивали бои на деревянных мечах, лазили в соседский виноградник и засыпали на плечах у друг друга, когда разводили костёр.
Дилюк не помнит имени этого мальчишки, но в воспоминаниях проносится застилающая монстра пелена, поэтому он видит безымянного парня со смуглой кожей и синими волосами, с которым когда-то Дилюк разделил своё детство и юность. Он же существовал, да? Но куда же он делся и насколько далëк сейчас?
— С-святой Барбатос-с, — неожиданно шипит чудище, показывая настоящий змеиный язык. Таких языков у людей не бывает.
Но разве монстры верят в Архонтов?
Человеческая речь заставляет мысленно встрепенуться, и, может быть, Дилюк бы согласился на самый примитивный диалог, если бы смог говорить. Только вот необычное существо всё ещё не отводит взгляда, зато хватка на шее становится как будто не такой сильной. Зловещая змея больше не обматывает тугим ободком, а вновь скользит по телу вниз, и Дилюк видит, как она возвращается к своему хозяину.
Но почему?
Чем дольше Дилюк смотрит в глаза этой, кажется, больше не твари, тем сильнее создаëтся ощущение некогда знакомого тепла. Может, перед смертью всегда так? Вспоминается всё самое лучшее...
Или?.. Голову разрывает на сотни незаметных частичек, потому что перед глазами проносятся лезвия-воспоминания, и он видит знакомый высокий лес с тëмными ветвями, уходящими к небу. Вспоминает ту полуразваленную лачугу, в которую они,
их точно было двое, решили забраться, пока ведьмы не было дома. И как не его, но знакомого мальчишку та ведьма с ужасающим лицом всё же поймала за шиворот.
Дилюк не видел парня, с которым он разделил свои первые
поцелуи, с того самого момента.
Дилюк рвано вздыхает, потому что чудище неожиданно зажмуривает глаза, и падает наземь прямо перед ним, так как ноги пронизывает окаменелая боль, а в душе, наконец, складывается вся картинка воспоминаний.
Он, наконец, чувствует бешеный стук собственного сердца, и горло саднит от недостатка воздуха, когда Дилюк смотрит на существо, отвернувшее голову в сторону. Оно с силой жмурит глаза, чтобы не причинить Дилюку боли, и своим бездействием возносит себя к смерти…
Лишь бы Дилюк был жив?
—
Кэйа? — еле слышно удаëтся прохрипеть Дилюку невнятный набор букв, складывающийся именно в такую, казалось бы, глупую комбинацию.
Только вот почему-то существо реагирует, но глаза больше не разжимает, хотя даже сквозь закрытые веки удаётся увидеть в них счастливое удивление.
— Что ты сказал-с? — Дилюк не верит собственным ощущениям, — повторис-с, — произносит существо.
Этого не может быть.
Кажется, того мальчишку, с которым Дилюк провёл всё детство, звали
Кэйа. И жил он в соседнем доме, и очень часто они бегали голыми ступнями по грязи, устраивали шуточные сражения и мечтали стать храбрыми рыцарями. Его точно звали
Кэйа, потому что Дилюк вспоминает, как уже будучи постарше, он не раз кричал это имя в лесу, когда они играли в прятки. Припоминается и как шептал он его совсем-совсем в губы перед тем, как Кэйа в один из вечеров решил его поцеловать.
Но содрал Дилюк горло лишь однажды.
Возле домика той самой ведьмы с крюками вместо рук, когда та поймала
Кэйю и уволокла к себе, а Дилюк бился на месте вмиг исчезнувшей лачуги денно и нощно, пока совсем не выбился из сил.
А проснувшись, не понял, что же вообще забыл
один-одинëшенек в лесу и почему его горло так болит.
—
Кэйа, — вновь повторяет Дилюк, отвечая на вопрос сидящего перед ним человека, чьи черты лица невозможно сильно схожи с тем, кого он потерял ещё давным-давно.
Кого приобрёл прямо сейчас.
— Ты узнаëшь-с меня? — Кэйа распахивает глаза, но тут же жмурит их обратно, чтобы у Дилюка была возможность двигаться, и он не сковывал человека, память о котором пронёс сквозь эти годы.
Даже после стольких лет не позабыл огонь растрëпанных волос, развивавшихся на ветру. Помнил отрывки голоса, смеха, общих историй и того, что зажигало внутри чувство, похожее на юношескую влюблëнность, всплывшую сейчас отголосками воспоминаний, потому что, в отличие от Дилюка, — Кэйа помнил.
Но страшился приближаться к месту, которое когда-то звал «домом».
К человеку, который был для него самым родным.
— Этого не может быть, — потянувшись к острой скуле пальцами, Дилюк сталкивается с гневом не привыкших к ласке змей, которые норовят вонзить острые зубы в кожу руки, от чего Дилюк так и не решается притронуться. — Это не можешь быть ты.
— Слиш-шком-с уродливый, да-с? — сквозь грустный смешок спрашивает Кэйа и сильнее сжимается в плечах, потому что знает, что Дилюк его рассмотреть может.
А он его нет.
— Вовсе нет, — Дилюку хочется потянуться к лицу Кэйи во второй раз, но пугающие змеи, оплетающие голову Кэйи словно шар, мешают даже приблизиться, поэтому Дилюк лишь соприкасается с пальцами рук Кэйи. — Такой же… Такой же прекрасный, как и когда-то давно, — тихонько шепчет Дилюк, от чего замирают даже грозные змеи, будто почувствовав, что сердце их хозяина пропускает лишний удар.
Кэйа опускает голову ещё ниже, чтобы Дилюк не увидел его глупую улыбку.
Он же не может говорить такого на самом деле? Этот Дилюк — уже не тот, которого Кэйа знал когда-то давно. У него изрядно изменилась мускулатура, а в руках заместо деревянной сабли появилась грозная железная секира, лезвие которой не раз лишало людей жизни. Только вот
Дилюк, в отличие от всех, на кого когда-либо смотрел Кэйа, его чудовищная версия —
не превратился в камень. А лишь замер на время, пока их взгляды были пересечены.
А теперь Дилюк, признавший в монстре Кэйю, вспомнил некогда близкую душу. События, которые, казалось, уже были позабыты, вновь проносятся в воспоминаниях: злая колдунья прокляла несносного мальчишку, превратив его в жалкое, ужасное чудовище, и выбросила где-то посреди леса, оставив его одного. Сунься он в их набожный городок — и оказался бы обезглавлен ещё пятнадцать лет назад, что и произошло сейчас.
— Ты же не помнил-с меня, да-с? — уточняет Кэйа, чтобы услышать глухое и очень болезненное «да» и подтвердить все свои догадки. — А я о тебе-с не забывал-с ни на миг.
Повисает гнетущее молчание, и даже змеи присмирели, уловив загнанное состояние Кэйи, который на протяжении всей своей жизни продолжал биться в тяжкой агонии из-за ненависти к нынешней версии себя, от чего он и боялся хотя бы на шаг подступиться к человеку, чьë имя уже давным-давно не слетало с его уст.
А теперь он лицом к лицу столкнулся с тем, кто должен его обезглавить, потому что Кэйа не может противостоять единственной в жизни любви, даже если она приобретает образ собственного палача.
Любовь безумна.
Любовь лишает головы.
Кэйа сдаётся в этой неудавшейся битве, так как палачом мог оказаться любой из города, и он бы просто превратил его в камень, а после одна из любимых змей принесла бы ему ключ, выпавший из кармана, и он бы вновь приобрëл ужасающую одинокую свободу, предпочитая больше никогда не появляться в этом ставшем чужим месте. Даже если бы собственное отражение в плещущихся каплях озера вызывало в нём отторжение, и он бы хотел выколоть пугающие глаза и выдрать клочья змей, что постоянно шипят на голове.
Хотя они-то, успев стать родными, и спасают его жалкое существование от сумасшедшего гниения.
— За что тебя привели сюда? — спрашивает Дилюк, желая ещё хотя бы раз посмотреть в манящую темноту глаз, окантованную золотом.
— Я пришёл-с на рынок, чтобы-с прикупить кое-каких продуктов, но какой-то мужик, посчитавший, что я-с пролез вне очереди, одернул мой капюшон.
— И все увидели змей? — догадывается Дилюк.
— Да-с… А таких чудовищ, как я, всё ещё-с боятся люди-с… — склонив голову, Кэйа нервно облизывает губы змеиным раздвоенным языком. — Прошу-с, верни на мои глаза-с повязку. Я не хочу-с, чтобы ты пострадал от того, что тебя обвинят в сговоре-с с монстром.
Внутри разыгрывается внутренняя борьба: вновь потерять Кэйю будет слишком больно. Дилюк это уже проживал. Его юношеское сердце разбилось на тысячи осколков, и разуму пришлось позабыть о случившемся, чтобы не сойти с ума. Или забвение было частью проклятья, которое Кэйа, ничего не позабыв, пронёс на своих плечах все эти годы?
Дилюк не сможет отрубить голову. Не в этот раз.
Чтобы сказала та младшая версия Дилюка, у которого ещё не пропали с щёк яркие веснушки, если бы узнала, кем он стал.
Головорезом. Крысой короля, убивающей любого, кто идёт против мнения его величества, обвиняющего даже беззащитных женщин с детьми на руках, которые после кровавого свершения предназначения Дилюка остаются уличными бездомными мальчишками и девчонками. Уже без ярких улыбок и звонкого смеха.
Кажется, даже в такой темноте Дилюк видит литры бордовой крови, которая за все годы его «работы» стекла по рукам к земле, где больше не вырастет новая, тянущаяся к солнышку травка.
Дилюк выдыхает, и сам зажмуривая глаза, чтобы скинуть с себя холодные, скручивающие тело мурашки, так как нужно собраться с силами и спасти не только себя.
Но и Кэйю.
Ведь если Дилюк — монстр снаружи, и почувствовать в себе ужасное способен лишь он сам, то Кэйа в куда более уязвимом положении и уже вот-вот на грани никого не жалеющей смерти…
Им надо бежать. Срочно. Из этой клетки, от злых людей, от жутких убийств и сумасшедшего короля, выдающего свои идеи за здравые и не принимающего ничьих советов.
Поднимаясь с колен, Дилюк в два шага преодолевает расстояние от Кэйи до замка, чтобы достать оттуда ключи, и тут же возвращается обратно. Нельзя потерять ни единой секунды. Лишнего времени не бывает.
Им надо бежать и как можно скорее. Без каких-либо сомнений Дилюк вставляет ребристый ключ в прорезь кандалов.
— Что ты делаешь-с? — Кэйа, услышав шуршание, в удивлении распахивает глаза, когда чувствует, что сдавливающее железо больше не пережимает его руки.
— Мы сбежим, — шепчет Дилюк, освобождая уже ноги Кэйи.
— Что-с? Куда-с? — Дилюк видит, как Кэйю изворачивает в желании открыть вновь зажатые глаза и посмотреть на него, чтобы понять, не сбрендил ли Дилюк.
— Ты же живёшь где-то? Где?
— В лесу. Но идти немного-с далековато-с.
— Справимся, — Дилюк уверенно хватает Кэйю за руку, даже не обращая внимания на изумлëнных змей, которые сохраняют тишину и смотрят на Дилюка сотнями пар глаз, не осознавая, что происходит.
— Ты больше не сможешь-с вернуться к с-себе, — Кэйа опасливо качает головой, — тебя обезглавят, если-с поймают. Ты будешь-с предателем. Ты не можешь-с так просто бросить-с то, что осталось-с у тебя здесь, — серьёзно произносит Кэйа, смиряясь со своей судьбой.
Жить вот так, вдалеке от всех — ещё одно из тягостных проклятий. Когда твоё общение крутится лишь вокруг разговоров с мало понимающими змеями, которые по началу их совместной жизни зачастую кусались... Кэйа не мог свыкнуться с отсутствием тяжёлого хвоста и надеялся хоть как-нибудь обратить проклятие и вернуть всё, как было прежде.
Потеряна ли эта надежда?
— Бросить сейчас тебя — куда хуже, — шепчет Дилюк, которому всё же удаётся коснуться скулы Кэйи кончиками пальцев, так как даже копна ядовитых змей больше не препятствует, и Кэйа открывает глаза.
Их взгляды пересекаются, и Дилюк так и замирает, притрагиваясь к коже Кэйи кончиками пальцев. Он уверенно подставляет щëку под это мягкое, пусть и окаменелое прикосновение, потому что видит в глазах не застеленный чарами страх, не предательство и не безумие.
В чужих глазах Кэйа наконец-то видит уверенность.
— Я скучал-с, — произносит Кэйа и тут же закрывает глаза, чтобы Дилюк смог среагировать на столь искреннее признание.
Но даже будучи не под магией, Дилюк не убирает свою руку со скулы Кэйи и, отмерев, несколько раз проводит подушечками пальцев по коже и расплывается в мягкой улыбке, которую Кэйа видит, даже не смотря на Дилюка.
— Я тоже, — Дилюк не уверен, что у них достаточно времени на долгие разговоры, да и открывать душу призраку прошлого, внезапно возникшего в реальности, сложно, но Дилюк сглатывает и пытается выразить крутящуюся в голове мысль. — Я чувствовал, что скучал, даже не помня тебя. Но больше не хочу забывать.
— Надеюсь, ты не пожалеешь-с о своём решении, — кивает Кэйа и поднимается на ноги, открывая глаза. Он опускает их в пол, чтобы не смотреть на Дилюка, и хоть в мышцах сжимает неприятной судорогой, Кэйа делает уверенный шаг навстречу Дилюку и перешагивает груду железа, из которого ему всё же удалось выбраться.
Но он и подумать не мог, что план по освобождению обрушит на него старого-нового друга, от прошлой версии которого осталась всё та же упëртость и уверенность в собственных действиях.
Дилюк не потерял стремление помочь.
Потянув за собой Кэйю, Дилюк уже куда увереннее скидывает с себя куртку, чтобы отдать её Кэйе, мгновенно понявшего чужую задумку. У этой тяжёлой одëжи — огромный капюшон, который сможет прикрыть змеиный клубок. Только вот пахнет куртка Дилюка — не страхом, не кровью и даже не бывшими заключëнными.
Куртка Дилюка пахнет самим Дилюком. Его некогда пушистыми волосами, которые Кэйа мог украшать полевыми васильками, и ароматом кожи, поэтому Кэйа вспоминает вновь, как тыкался в чужую шею носом и не боялся смотреть в глаза, горящие верой в светлое будущее и, возможно, совместную долгую жизнь…
Уже не просто как друзья.
Потому что прикосновения рекой стекали по телу и ласкали пока что очеловеченную душу, которая со временем так и осталась
живой. Даже если и немного сломленной.
Дилюк остаётся без накидки, но решает, что справится и так, в надежде, что они не привлекут лишнего внимания. С собой с бывшего рабочего места забирается фляжка с водой, часть которой жадно опустошает Кэйа, и небольшой резной нож, доставшийся Дилюку после смерти отца. Он не настолько увесист, как секира, поэтому с его помощью можно будет хоть как-то защитить Кэйю.
Быстрые, суматошные сборы проходят без взаимных переглядываний, потому что Кэйа прячет взгляд в пол и шугается каждый раз, когда Дилюк по-настоящему его касается. В голове всё ещё вскипают холодные, покрытые изморозью колючки-сомнения, врезающиеся остринками в уверенность Кэйи. Ему не хочется воспользоваться чужой добротой спустя столько лет, потому что даже жизнь в одиночестве не сделала его эгоистом. А он не хочет заставлять Дилюка страдать.
— С какой стороны леса твой дом? — уточняет Дилюк, показывая разложенную на столе карту, которую он нарисовал кусочком уголька от руки.
— Примерно-с вот здесь, — Кэйа тычет в самую северную часть полотна, — нам стоит только-с обойти-с город, и я выведу нас на свободу-с. А дальше-с ни один не догонит.
— Тогда, помоги нам Барбатос, чтобы нас никто не заметил, — шепчет Дилюк и мельком перекрещивает самого себя, обращаясь к Всевышнему.
Потому что на улице — чудовища пострашнее, чем здесь. Там — ещё не свобода.
— Ты правда-с меня-с не-с боишься? — уточняет Кэйа перед тем, как Дилюк распахнëт дверь на улицу.
Дилюк подхватывает подбородок Кэйи и поворачивает его на себя, а сам прикрывает глаза, чтобы Кэйа мог увидеть хотя бы мелькающие на его лице эмоции.
— Как я могу тебя бояться, если когда-то давно уже тебя любил? — Дилюк шмыгает носом и распахивает глаза, чтобы и в них Кэйа смог прочитать разгорающуюся уверенность и запутаться в собственных сомнениях о честности человека, которого он не видел чудовищно давно.
Кэйа неловко кивает и прикусывает змеиный язык, шепча совсем тихое, будто их могут услышать: «бежим».
Дилюк выводит Кэйю через запасной выход, которым обычно никогда не пользовался, и они незаметно огибают полуживую часть города. Большинство сейчас на работе, а зевак не так-то уж и много, чтобы идущий быстрым шагом Дилюк Рагнвиндр с идущей рядом тенью мог привлечь их внимание. Да и солнце, к тому же, не светит тоже. Ни одного тëплого яркого лучика не падает сверху, когда они ступают по вымощенным пыльным камнем дорожкам, и Дилюк просит Кэйю не оглядываться. Они оставляют позади и тюремную клетку, и центральную площадь, где обычно собираются заскучавшие люди, желая посмотреть, как блеснувшая секира Дилюка отрубит голову очередному человеку, чьë обезглавленное тело станет пятиминутным развлечением и насмешкой.
Дилюку страшно от мысли, что смерть развлекает людей.
Он поднимает глаза к небу, чтобы увидеть громко каркающих ворон-падальщиков, кружащих над самым входом в город, словно над кладбищем. Давно загнивающем, пропавшим трупным запахом поселением, где за всю жизнь Дилюк так и не смог встретить того человека, который смог бы его удержать здесь. Даже оставлять накопленные пожитки не боязно. Почему-то Дилюк даже не думает о них, так как сжимает в руке пальцы Кэйи и решительно направляется вперёд, уже веря, что они сумели спастись.
Кажется, что вся осознанная жизнь до этого — была сном, от которого пробудить смог лишь пронзительный взгляд Кэйи. Они молчат, дыхание сбивается от столь быстрого шага, однако им удаётся пройти мимо высоких ворот, где обычно можно встретить стражников. Но сегодня их нет, и, возможно, Дилюк ещё не последнее чудовище на этом свете, раз Барбатос услышал его глухую молитву и решил помочь спасти Кэйю от смерти, которую он не заслуживает.
Ранняя осень почти скинула потухшие листья с ветвей громоздких деревьев, серое небо давит тяжёлым грузом, и шагать становится трудно из-за расплескавшейся под ногами дождевой грязи. Сжимая руку Кэйи, Дилюк ведёт его позади себя и надеется, что копна огненных волос не привлечёт чужого внимания. От страха не за себя, за Кэйю — Дилюк старается как можно дольше не поддаваться гложущей панике, когда они выходят на одну из тропинок, которая приведёт их в раскинувшийся на многие километры вперёд лес, и они, наконец, обретут сладкое спасение.
— Стоять!
От неожиданности Дилюк стопорится на месте, дëргая руку Кэйи, который запинается о собственные ноги, понимая, в какую ситуацию они попали.
— Не вмешивайся, — шепчет Дилюк и достаёт прихваченный с собой кинжал, чтобы разобраться со стражником, чей голос он узнаëт самостоятельно. Драфф уже давным-давно несёт службу королю, а значит, не отпустит их просто так. С ним невозможно будет договориться. И Дилюку придётся
убить ещё одного, но уже не по приказу, а ради чужого спасения.
Может, им стоило бы убежать, скрыться в поднимающемся над землёй густом тумане, который, словно в собственных объятиях, готов спрятать
влюблённых беженцев, но такое решение — слишком опрометчиво. Они и так преодолели город за считанные минуты, оставив позади себя многочисленные закоулки, поэтому он лучше прольёт свою кровь здесь и останется разлагаться в болотистой почве, чем позволит состояться встречи между Кэйей и смертью.
— Дилюк-с, — пытается остановить его Кэйа, но Дилюк решительно оборачивается в сторону заставшего их стражника, и сейчас его не пугает даже находящееся в руках Драффа оружие — копьë, которое может проткнуть тело Дилюка в мгновение ока. Плевать. Свой удар Дилюк нанесёт тоже, а пронизывающую острую боль он уж стерпит.
Всё равно больнее, чем от потери Кэйи пятнадцать лет назад, уже не будет.
Даже если сейчас Кэйа потеряет его вновь.
— Господин Рагнвиндр, вы обвиняетесь в сговоре с этой
тварью. Не знаю, чары это или нет, но вам лучше не сопротивляться, — рычит Драфф, уверенно глядя на Дилюка, который делает решительный вдох, испытывая чувство поглощающей злости.
Никто не вправе называть Кэйю «тварью».
Дилюк делает несколько уверенных шагов вперёд, пряча Кэйю за своей огромной спиной, и стремительно, без страхов и сомнений, кидается на не ожидающего сопротивления Драффа, чтобы пронзить его вознесëнным в воздух кинжалом. Он издаëт оглушающий рык, собирая всю уверенность в кулак, так как Драфф выставляет копьё вперёд, но Дилюк думает только о спасении Кэйи.
И
напарывается на окаменелое острие, когда кончик его кинжала
стукается о такое же каменное плечо Драффа...
— Какого? — опасливо выпучивает глаза Дилюк, который уже был готов к тому, что железное копьё насадит его органы на себя, а он навсегда потеряет связь с реальным миром и встретится в недоступном для людей царстве с отцом.
Драфф, словно высеченная из камня статуя, которые обычно возводят королям после их смерти, смотрит на Дилюка гневным, но твëрдым серым взглядом. Это — не иллюзия, Дилюк непонятливо прикасается к Драффу, без стеснений стукает по его каменному плечу и не встречает никакой ответной реакции, потому что перед ним уже больше не охранник короля. В нём нет ни духа живого.
Дилюк оборачивается на Кэйю, который скинул с себя капюшон и скрипит острыми змеиными зубами и показывает опасный язык, пока клубок змей энергично плюётся накопленным ядом и шипит.
Кэйа переводит взгляд с окаменевшего Драффа на Дилюка, и тот застывает в небольшом шаге.
Но не каменеет, как Драфф.
— О Барбатос, ты не ранен-с? — Кэйа, вмиг потерявший пугающие черты, бросается к Дилюку, убирая от него взгляд, и прикасается к груди, которую должно было проткнуть железное копьё, окаменевшее вместе с его хозяином. Дилюк испуганно вздыхает, когда Кэйа прижимает его к себе и обнимает, вешаясь на шею, — не поступай-с так больше-с никогда. Слышишь-с? А что, если бы он не посмотрел-с мне в глаза?
— Кэйа, — Дилюк хочет положить ладонь на затылок Кэйи, но вовремя вспоминает о змеях, которые чуть ли не касаются его подбородка. — Это ты сделал?.. Но как?
— Оу, — Кэйа тут же перестаёт обнимать выжившего Дилюка, который храбро ринулся его спасать, и отходит на шаг назад, вновь опуская голову, — змеиный-с язык и змеи на голове — не вся часть моего-с проклятия.
Дилюк неверяще мотает головой: он думал, что тряпка на глазах Кэйи
лишь мешала ему на время останавливать движения людей. Пока Кэйа смотрит в чужие глаза — человек не сможет причинить ему вреда, а значит, есть возможность спастись… Но то, что стало с Драффом…
— Ты навсегда превращаешь людей в камень? — уточняет Дилюк, видя, как Кэйа жалко поджимает губы, и змеи на его голове тоже притихают.
— Да, и… И того мужика-с, который одëрнул мой капюшон, превратил-с тоже… И ещё нескольких, которые пытались меня поймать… — раскалывается Кэйа, с каждым новом признанием отходя от Дилюка всё дальше и дальше. — Прости, я лишь спасался! Я… Я… Не хотел-с причинять никому-с боли, но…
— Но ты смотрел в мои глаза, — не улавливает Дилюк, — и я до сих пор не камень.
— Да… — Кэйа вскидывает голову, но опасливо глотает и накидывает на себя капюшон. — Я не знаю-с, как это получилось, но пойму-с, если ты сейчас откажешься от своих слов и лишишь меня-с жизни, потому что я-с этого достоин…
— Тш-ш, Кэйа, подожди, — Дилюк приближается к Кэйе, чтобы перехватить его ладони и взглянуть в потухшее выражение лица. — Ты не знал, что именно я сниму с тебя маску, да? Но как ты?.. Дар поддаётся твоей воле? Или ты превращаешь людей в камень только в случае опасности?
Кэйа вопросительно хмурится, отрицательно мотает головой и смотрит на Дилюка, который не хочет отводить взгляда, потому что доверяет и знает, что как с Драффом — не произойдёт. Он уверен. Понятия «монстр» и «Кэйа» так далеки друг от друга, что между ними может вклиниться сам Дилюк. Он ведь тоже убивал. И гораздо чаще.
— Нет, в камень превращались не только-с люди, но и животные-с… — Кэйа сильнее сжимает руки Дилюка, находя в теплоте его прикосновений спасение. — Когда я это выяснил, сразу-с после обращения, я поклялся, что никогда-с не пойду тебя искать. Лучше быть в далеке-с, но знать, что ты жив, чем вот так…
— Почему же я не окаменел? — Дилюк бы посмотрел в глаза Кэйи, если бы в таком состоянии был способен говорить, но нельзя упускать возникшую в голове мысль. — Кэйа, ты живёшь с этим проклятием пятнадцать лет, и все, на кого ты смотрел становились камнем, но взгляни в глаза мне… Я остаюсь прежним, Кэйа, почему? — внутри разгорается надежда. Ещё несколько часов назад Дилюк досыпал в надежде, что этот рабочий день пройдёт, как и все остальные, скучные и однообразные, но сейчас он пытается спасти Кэйю... Он сумел вспомнить Кэйю, чтобы попытаться снять с него проклятие.
— Ох-х-х, — сглотнув, Кэйа всё же цепляет взгляд Дилюка и уверяется: он действительно остаётся живым, хоть и обездвиженным. — Я… Не уверен, но есть кое-что-с… Есть присказка, которая впилась мне-с в голову, и я не знаю, откуда-с она взялась, но-с…
Кэйа прикрывает глаза, чтобы Дилюк смог вдохнуть, а он собрался с мыслями.
— Какая? — не выдерживает Дилюк. — Говори, Кэйа, говори, — просит он, хоть и понимает, что шансов у них нет, и даже если они найдут спасение от этой напасти — им уже не вернуться в город… Но может, так у них будет надежда на счастливое будущее. О каком они грезили, будучи улыбчивыми мальчишками.
— Там что-то стихотворное-с, м-х, что-то на подобие зачина. Что-то про камень и судьбу...
«И в камень-с не превратит-с он лишь того, с кем встретится судьбою-с суждено», или что-то похожее, — Кэйа распахивает глаза, когда Дилюк громко выдыхает, потому что его самого пронизывает холодный зыбкий ветер, словно он произнёс что-то волшебное, погребальное, принадлежащее не этому миру.
О святой Барбатос, спаси их души.
Дилюк смотрит на Кэйю и не сомневается: перед ним стоит всё тот же мальчишка. Иногда сомневающийся, иногда поддающийся панике и сходящий с ума из-за лихорадки, потому что верит, что лучше умереть, чем встретиться с омерзением в глазах Дилюка, которое вызвали его «чудовищные» поступки. Кэйа всё такой же маленький и заслуживающий любви, как бы он ни выглядел, потому что все эти годы, прожитые в одиночестве, не сделали из него эгоистичного монстра.
Каждый заслуживает любви.
Они встретились не зря. Было ли это предназначение судьбы, или так просто сложились обстоятельства — неважно, потому что Дилюк прижимает Кэйю к себе, будучи уверенным, что каждый сегодняшний шаг приблизил их к душевному спасению. Обоих.
— Кэйа, — тихонько шепчет Дилюк, надеясь, что их слова помчатся прочь от Мондштадта, и ветер не унесёт их в город.
— Дилюк-с, — одновременно с тем произносит Кэйа и, немножко замявшись, всё же продолжает говорить сам. — Поклянись, что действуешь и умом-с, и сердцем-с.
— Клянусь.
— Поклянись, что-с не боишься меня.
— Клянусь, — Дилюк сильнее прижимает Кэйю к себе, так как опасаться ему больше нечего.
— Во всех сказках, мифах и легендах, что я читал-с, было ещё-с кое-что, — Кэйа отходит на шаг от Дилюк и прикрывает глаза, слегка откидывая голову и набирается храбрости. — Поклянись, что не отвернешься от меня-с, если я скажу-с.
— Клянусь, — у Дилюка захватывает дух, поэтому теперь он тоже закрывает глаза, но касаться ладоней Кэйи не перестаёт.
И стоило бы спрятаться, потому что останавливаться им нельзя, но сейчас Дилюк понимает: они смогут спастись при помощи дара Кэйи, поэтому поговорить стоит сейчас. Сразу. Как бы опасно это ни было, потому что иначе Кэйа засомневается в мотивах Дилюка вновь, ведь за пятнадцать лет изменилось многое, но... Но чувства даже спустя столько месяцев разлуки и забытия смогли остаться прежними.
—
Поцелуй меня, — произносит Кэйа.
Дилюк распахивает глаза.
— Что? — будучи неуверенным, что ему не показалось, Дилюк глупо моргает и облизывает пересохшие губы.
— Это всегда-с срабатывает, — тараторит Кэйа, как может, — во всех легендах и сказках срабатывают-с любовные поцелуи, и… — Кэйа прикусывает змеиный язык, сжимаясь, — мы уже целовались, Люк, давным-давно-с, но целовались… Если не боишься. Если в тебе осталось хоть немного любви-с ко мне. Хоть на толику-с столько же, сколько у меня-с сохранилось к тебе, — судорожно вдохнув, Кэйа вновь оглушается холодной паникой, потому что просить о таком у человека, которого ты не видел пятнадцать лет — неправильно.
Но они перешли черту этой «правильности» уже тогда, ведь жаться к чужому мужскому телу, у которого нет пышной женской груди — грешно и запрещено. И если проклятие Кэйи — месть небес за любовь к человеку своего пола, то Кэйа готов страдать изо дня в день, но от неё не откажется.
И всё решение остаётся за Дилюком.
— Обычно жертвуешь только ради тех, кого любишь, — шепчет Дилюк, рассматривая дëргающегося Кэйю. Змеи на его голове — смотрят прямо на Дилюка, будто они сейчас главный источник зрения, поэтому Дилюк уверенно глядит на них в ответ.
Но только Кэйа собирается что-то сказать или спросить, Дилюк первый резко и быстро тычется Кэйе в губы. Холодные ладони тут же ложатся на гладкие горячие щëки, и Дилюк делает небольшой шаг вперёд, потому что уверен: никакие сомнения Кэйи в правильности этого решения — его не переубедят. Уж он-то понимает, что творится у него внутри. Осознаёт, что красота Кэйи живёт в глазах самого Дилюка, которые уже насмотрелись на смерти и кровь, поэтому сейчас жаждет встретиться лицом к лицу с настоящей спасением, дарованным небесами.
Ведь если поцелуи любви срабатывают во всех легендах, то сработают и в их случае, потому что сердце пропускает лишний удар уже не из-за страха или сомнений. Руки Кэйи укладываются на плечи Дилюка, и он привстает на носочки, когда его змеи словно замедляются вновь, и Дилюк впивается в губы Кэйи уже увереннее. Во рту непривычно чувствуется змеиный язык, который куда пластичнее и длиннее, чем у человека, что неожиданно выбивает из-под ног почву. Но неужели сработает? Он не целовал эти так и оставшиеся мягкими губы настолько давно, что успел позабыть, сколько огня в них таится. И глупая неуверенность переходит в желание, страсть, уже не простую необходимость узнать и попробовать, а в священное благословение, которое Дилюк не намерен больше терять.
Всё. Хватит. Уж лучше умереть, чем позабыть во второй раз, как же жадно дышит Кэйа в поцелуи, когда они целуются с закрытыми глазами, и больше никто не переживает, что они как-то не вовремя пересекутся взглядами, ведь сейчас совсем не до этого. И туман как будто сгущается ещё пуще, отделяя их от всего мира, что против таких, как они. Против любви. Против другой, странной красоты. Против тех, кого даже не пытаются понять.
Дилюк словно вновь ощутил то захватывающее чувство, обуздавшее его, когда он только увидел Кэйю…
Монстра, которого должен был убить… Парня, которого потерял по собственной глупости, а сейчас, отчаянно целуя, пытается спасти, чтобы суметь подарить целый мир уже где-то не в Мондштадте, а там, дальше, где земли не будут помнить их фамилий.
— Мне не хватало твоих прикосновений, — жалобно цепляется за губы Дилюка Кэйа, и одна из его ладоней тянется к собственной голове, чтобы проверить, сработал ли поцелуй...
Дилюк слышит змеиное шипение.
— Мне тоже, Кэйа, — Дилюк горестно сглатывает, когда в его губы тычется змеиный язык. — Но кажется…
Кажется, ничего не сработало, — грустно шепчет он, поднимая взгляд всё к тем же змеям, которые так никуда и не исчезли. А после, поцеловав вновь, смотрит Кэйе в глаза, чтобы убедиться окончательно.
Тело всё ещё каменеет.
Внутри бьётся горящей несправедливостью и болью, потому что Дилюк видит, как Кэйа неверяще мотает головой и далеко высовывает змеиный язык, чтобы проверить каждую его проклятую черту, уже неотделимую от личности, которой он был когда-то. Кэйа опасливо сглатывает и пытается натянуть на себя улыбку, далёкую от той, что хранила в себе опасность и уверенность.
— Наверно, надеяться было-с глупо, — повесив нос, Кэйа расстроенно шмыгает. — Я просто подумал, что это могло-с бы сработать, и… Прости-с, что всё не обернулось так, как ты, возможно, желал-с.
Вдохнув, Дилюк кладёт ладони Кэйе на плечи, чтобы успокаивающе сжать и вновь прижать к себе, уже даже не сомневаясь. Дилюк и представить не может, как бы он чувствовал себя, если бы каждый день был вынужден смотреться в собственное отражение и вместо привычных волос видеть там клубок гадюк. О ненависти Кэйи к самому себе и говорить не нужно, всё читается по его поведению, но Дилюк — не из тех, кто разбрасывается словами.
Он-то тоже любит на самом деле.
— Ты красив в любом обличии, Кэйа, — Дилюк целуют Кэйю в висок, — и поцелуй любви не сработал не потому, что я тебя не люблю. Он просто не сработал. Может, есть другое спасение. Но теперь ты от меня никуда не денешься. Больше никогда. Ведь ты всё такой же красивый. Поверь мне, хорошо? — прикрыв глаза, Дилюк дошептывает уже в самые губы, чтобы вновь соединить их в горящем поцелуе. Уже без надежды, что Кэйа станет человеком, потому что то существо, которое Дилюк сжимает в своих руках — уже человек.
И у всех нас есть свои, порой не притягательные миру особенности, которые меркнут на фоне тех чувств, что дарит любовь.
— Я тоже тебя люблю... — тихонько произносит Кэйа, когда отрывается от губ Дилюка. — Нам стоит поспешить... Нужно ещё вернуться домой, пока нас не нашли...
Дилюк расплывается в счастливой улыбке и, переплетая их с Кэйей пальцы, кивает.
Чудовищный Мондштадт остаётся позади них.
***
Оказывается, если закрыть один глаз чëрной, не просвечивающей
повязкой, то сила проклятия уменьшится.
Кэйа нависает над Дилюком, уже полностью обнажённым, когда раны прошлого почти затягиваются, и углубляет поцелуй, который разливается по телу теплом и желанием. Змеиный язык Кэйи намного тоньше и длиннее, поэтому достаёт до задней стенки горла и, не боясь, господствует над Дилюком, сжимающим его тело. Податливое, такое мягкое и ласковое, идеально подходящее для широких ладоней Дилюка, уже позабывших вес секиры, так как ничто не сравнится с прикосновениями к нежной смуглой коже его Кэйи.
Посреди леса, где-то вдалеке от всех непонимающих их людей, посчитавших Дилюка то ли предателем, то ли свихнувшимся после встречи с «змеиной тварью», не важно. Дилюк повёрнут на любви к этому человеку, который улыбается ему в протяжный, словно медовый, поцелуй и смотрит в глаза. Страха не осталось вовсе. И пусть теперь Дилюк отражается лишь в одной сине-золотой радужке, зато так его тело остаётся плавным и податливым, а дышать становится намного легче. Хоть и туловище с конечностями до сих пор не поддаются движениям.
Полностью избавиться от проклятия не удалось, но…
Но нужно ли оно? Шипящие змеи на голове Кэйи сейчас вызывают лишь восторг: Дилюк может водить по ним руками точно так же, как проводил бы по мягким волосам. Тонкие чешуйки приятно ощущаются под кончиками пальцев, а некоторые змейки ластятся к его прикосновениям, пока Кэйа тихонько хихикает от такой ласки.
— Мои змейки-с никогда не были такими-с нежными, как с тобой-с, — шепчет Кэйа в поцелуй Дилюку, когда мурашки разливаются по телу. Как он объяснил до этого: змейки не просто поселились у него на голове, но и являются частью него, поэтому и связаны они не только телесно, но и душевно.
Они как индикаторы, которые вмиг считывают эмоции Кэйи и реагируют на окружающую действительность так же, как отреагировал бы он.
— Я тоже не был таким нежным до того, как вновь не повстречал тебя, — Дилюк покрывает лицо Кэйи поцелуями, оставляет свои прикосновения на подбородке, скулах и призакрытом веке и аккуратно касается чëрной кожаной повязки, которую сам же и сшил, потратив на неё очень много времени.
Словно змейка, Кэйа и сам тянется к прикосновениям Дилюка сильнее, прижимается ближе и скользит
двумя змеиными членами по человеческому, принадлежащему Дилюку, что вызывает громкий стон прямо в губы. Наверно, эта особенность-то и удивила Дилюка больше всего, и когда Кэйа признался в ещё одном змеином отличии, Дилюк радостно выдохнул: слава Барбатосу, что поцелуй не избавил Кэйю от «проклятия».
Кэйа мягко соединяет свой нижний тëмно-синий с золотым отблеском член и член Дилюка, чтобы пару раз провести влажной ладонью по длине и прикусить Дилюка за ключицу. Острые змеиные клыки вгрызаются в кожу, поэтому приходится откинуть голову назад и приобнять Кэйю, прижав его тело к своему закинутыми на поясницу ногами.
Деревянный домик посреди леса где-то, куда не дойдёт ни один смертный, не заблудившись, всё ещё не спалило гневной божественной молнией, а значит, всё, что творится под крышей этой хижины — не достойно гнева архонтова. Да и как любовь может быть не угодна Барбатосу? Дилюк не понимает, но и не хочет задумываться о том, что в их городке у них не было бы шанса, даже если бы Кэйа не обладал змеиными чертами. Им бы всё равно пришлось бежать, скрываться, прятать их отношения. А здесь, в обнятом туманом месте, Дилюк может разделять с Кэйей одно чувство на двоих, выходить вместе с ним на охоту и медленно кружиться в объятиях под умиротворяющий треск разведённого в камине огонька.
— Хочешь попробовать кое-что-с, м, новое? — проведя носом по щеке Дилюка, Кэйа обдаëт его ухо горячим, опаляющим жаром и касается длинным языком, который порой может творить самые разные вещи.
Дилюк, влажный от пота, подкидывает бёдра кверху и оставляет на коже Кэйи глубокие следы от ногтей. Она регенерации не поддаётся, поэтому и ссадины остаются на ней весьма и весьма глубокие, что не может не радовать.
— Что ты предлагаешь? — тяжело втягивая воздух, Дилюк покрывается мурашками, так как язык Кэйи отступает от любовного вылизывания уха и скользит по щеке.
— Хочу контролировать тебя, но уже-с не взглядом… Можно-с?.. — Кэйа проникновенно заглядывает в глаза Дилюка и усаживается на его бёдрах, чтобы запустить пятерню в волосы и позволить нескольким змейкам обвиться вокруг запястья. — Я думаю-с, этих чудесных существ можно использовать как верёвки-с, — шмыгнув носом, Кэйа с особым восхищением смотрит, как две длинные, но тонкие змейки скользят по его руке.
Те змейки, что могут отделяться от его головы, всегда были для Кэйи особенными, и он зачастую позволял им ползать по своим конечностям, так как между ними была налажена особая ментальная связь, позволяющая чувствовать друг друга. Их Дилюк любил тоже. Как не любить то, что является частью твоей второй половинки?
Дилюк мельком поднимает взгляд к высоким железным прутьям кровати и в последний раз тянется к бёдрам Кэйи, чтобы запомнить то, как отдающая золотом кожа подходит его пальцам, когда он посильнее сжимает ягодицы.
— Если ты так того хочешь, — Дилюк видит, как глаз Кэйи загорается восторженным огоньком, и закидывает руки за голову, поближе к изголовью. — А ты?.. Что будешь делать ты, Кэйа?
— Спущусь к твоему члену, — Кэйа поддевает губу Дилюка зубами и кладёт руку на широкую грудь, чтобы змеи сменили своё местоположение. — Я не смогу контролировать тебя взглядом, пока вылизываю всё внизу, поэтому…
— Поэтому нам и нужны змейки, — догадывается Дилюк, когда ощущает, что змеи каждая с двух сторон скользят по его припухшим соскам, вызывая ещё один новый вздох. Они сползают на кровать и, словно по одновременной команде, приближаются к запястьям Дилюка, чтобы оплестись вокруг изголовья и лишить возможности двигать руками.
Дилюк ощущает, как запястья сжимает, но тëмно-синие змеи настолько красиво контрастируют с его бледной кожей, что становится понятно — от обычных верëвок был бы совсем другой эффект. Не такой яркий и острый... Возможно, когда-нибудь Кэйа предложит сдавить не только запястья Дилюка, но и его шею.
Такое было только раз в жизни — в момент их первой новой встречи, когда руки и ноги Кэйи были замкнуты мёртвыми железяками, а единственный его шанс на спасение, как он думал, заключался в превращении Дилюка в камень. Но у жизни оказались совсем другие планы, и Кэйа готов пережить все свои ошибки, глупости и преступления вновь, чтобы сейчас видеть перед собой счастливое лицо Дилюка, который распахнул губы из-за тяжести в члене.
В то, что их побег порушил жизнь Дилюка — Кэйа больше не верит, хотя долго переживал, что Дилюк не сможет вынести переворота с ног на голову. Нельзя же было бросить всё и отказаться от накопленных благ в городе…
Оказалось, что можно.
Ради нежных поцелуев по утрам, прикосновений к коже и купаний в озере с кристально чистой водой. Кэйа больше не смотрел в своё отражение, которое некогда считал ужасным, потому что сейчас его взгляд приманивал сам Дилюк. Скатывающиеся по груди капли воды, распущенный пожар волос и брызги, которыми Дилюк пытался запугать Кэйю, когда заходил в озеро первым.
И с каждым новым днём каждый убеждался в искренности чувств, не просто сохранившихся с их ребячьих времён, а будто замороженных на время, а теперь растаявших вновь и принявших новую форму. Уже с учётом всего, что было пережито за столь длинную тридцатилетнюю жизнь.
Дилюк смотрит на руки, оплетëнные змейками, и больше не видит на собственных ладонях остатки чужой крови. Лес вытягивает все плохие воспоминания, взгляды тех ребятишек, чьи родители оказывались под его секирой, и истекающие кровью трупы, с которыми ему тоже приходилось расправляться самому. Закапывать на перепутье за городом, а после идти к себе спать. Дилюк старается избавиться от выжженного внутри клейма монстра и только и делать, что дарить любовь заслуживающему её Кэйе.
Кэйа стекает вниз, позволяет Дилюку смотреть, как его язык раза в два длиннее человеческого, проводит по широко расставленным специально для Кэйи бëдрам. Скользит то вниз, то вверх, от чего сложно удержаться на месте и не коснуться головы Кэйи, но небольшие змейки справляются со своей весьма интимной задачей и не дают вырвать руки из своеобразной ловушки.
— Ты очень красивый, — шепчет Дилюк, потому что говорить-то он может, и он знает, насколько важно для Кэйи слышать такое вот. Простой комплимент, необдуманный кусочек крутящихся в голове мыслей, который вызывает сотни счастливых улыбок и движет на ещё одну ступеньку вверх. Ближе к собственному принятию.
— Я сейчас повязку-с сниму и в глаза тебе буду смотреть, чтобы ты так-с смущающе не говорил, — хихикает Кэйа, но действует гораздо быстрее и эффективнее и обхватывает член Дилюка рукой, выбивая из него громкий стон.
— Дождусь момента, когда ты отвернëшься, и всё равно, а-х, скажу, что люблю тебя, — вредно шепчет Дилюк, но глаза закатываются сами собой от того, что язык Кэйи опускается на его член, и слова сбиваются в непонятные причитания.
Дилюк понимает, что связанные запястья были обязательной частью их совокупления, потому что чужой язык, который скользит по головке, настолько гибок, что оборачивается ствол, словно пальцами. И Дилюк чувствует горячее дыхание у себя на члене, когда влажный язык касается, кажется, везде. Ощущения весьма необычны и странны, но Дилюк лишь сильнее мельтешит на кровати, ведь ноги-то привязаны не были, и он может подкидывать бёдра кверху, чтобы соприкосновения с языком Кэйи были ещё напряжëннее, и он находился на грани с невозможным.
— Я тебя-с тоже-с люблю-с, — раздвоенные кончики языка касаются головки Дилюка на каждом слове Кэйи, что вместе с общим смыслом лишает головы.
Уже не от наточенного железа, уже от чувств.
Прикосновения тоже мягкие, скользят по члену вместе с языком, доводя Дилюка до горячей лихорадки, похожей на сердечную остановку, потому что глупый механизм бьётся внутри так быстро, что кажется, ещё вот-вот, чуть-чуть, и наступит смешанное с белëсыми каплями удовольствие.
Язык скользит вверх и вниз, и Дилюк откидывает голову, встречаясь взглядами с одной из змеек на его запястье — кажется, что сейчас через её золотые маленькие глаза им любуется ни кто иной, как Кэйа, который ухмыляется там снизу и оставляет на бёдрах пару глубоких кровоподтëчных синяков. Кожа Дилюка намного белее, а зубы у Кэйи вбиваются глубже, поэтому если вглядеться, то даже на груди можно увидеть те засосы, что были поставлены ещё давным-давно.
И пусть зубы мешают Кэйе насаживаться губами на головку, он научился делать приятное по-другому. Аккуратные влажные поцелуи чередуются с тем, как язык щекочет уретру, и Кэйа сам притирается к бедру Дилюка двумя членами, которым тоже не хватает горячей стимуляции. Изучая тело Кэйи, Дилюк выяснил: оба члена одинаково чувствительны, и Кэйа кончает ими одновременно, поэтому Дилюк старается стимулировать оба… Ведь так он испачкается в ещё большем количестве спермы и с особым наслаждением сможет вылизать и тот, что более тонкий, верхний, и тот, что покрупнее в объëме, нижний. Не выбирая.
— Как хочешь-с, Люк?.. Что сделаем-с с тобой и с твоим напряжением-с? — в комнате не так-то уж и темно, тусклые лучики солнца пробиваются через ставни деревянного оконца возле входной двери, но даже так Дилюк видит, как золото в радужке глаза Кэйи становится насыщеннее и поблëскивает, как настоящая драгоценность, которая не схожа с миллионом ни чьих чужих глаз.
— Хочу, чтобы ты продолжил меня контролировать, — просит Дилюк и выглядывает на лице Кэйю расплывчатую хитрую улыбку. — Но уже при помощи
зрения. Пожалуйста. Сможешь?..
Кэйа уверенно кивает и нависает над Дилюком, чтобы скользнуть языком в чужой рот и нежно потереться о его нос.
— Сожмëшь ради меня бёдра? — шипит на ухо Кэйа, и Дилюк чувствует, что змейки больше не переплетают запястья. Они скользят выше, когда Кэйа забирает одну из них к себе, позволяя обернуться вокруг руки, и целует её в маленькую мордочку, показывающую длинный золотой язык.
Это может только умилять.
— Сожму, — кивает Дилюк, и Кэйа быстро чьмокает его в уголок рта, словно змейку, перед тем, как потянуться за священным бутыльком выжатого масла.
Дилюк видел смерть чересчур часто, она касалась кончиков его пальцев по чужим, не божественным наставлениям, он здоровался с ней за руку и видел, как любящие люди теряли своих половинок. Он и сам был одним из таких людей, он и сам долгое время жил в незнании, прежде чем приобрёл Кэйю, вместе с которым смог измениться. Больше не хочется быть сильным, решать, кто достоин жизни, а кто нет, ведь ничто не имеет значения так же сильно, как Кэйа, принявший его в своём отречëнном от людей домишке.
Больше страдать Дилюк не намерен, потому что вместе с Кэйей у него появилась возможность вновь стать тем тактильным мальчишкой, голодным до изучения смуглого тела и чужих прикосновений. Как ароматное пышное тесто, Дилюк растекается на мягкой подстилке из тряпок и мха перед Кэйей, который ведёт по его телу носом, вдыхая аромат возбуждения, и смазывает члены не липким, а скользящим маслом, не похожим на то, что они используют при приготовлении пищи.
— Ты прекрасней всех на свете, Кэйа, — Дилюк приподнимается на локтях, чтобы рассмотреть, как головки членов Кэйи поблëскивают от масла, и довольно усмехнуться. — Ты самый человечный из всех, кого я, а-х, встречал, — удаётся прошептать Дилюку сквозь полустон, потому что вечно смущающийся от комплиментов Кэйа нарочно скользит между его бёдер, но взглядом пока не цепляет. Прикрывает глаз, чтобы Дилюк смог принять удобное положение.
— Тш-ш, помолчи, — просит Кэйа, тая в руках Дилюка и гася приятный стон у него в ключицы. Дилюк разводит бёдра, чтобы Кэйа нашёл правильный угол потирания о его ноги и, наконец, почувствовал стимуляцию. Вбирать в себя сразу оба члена у Дилюка не получается, поэтому такой способ занятия любовью воспринимается куда удобнее и намного интимнее.
Змей на голове словно тоже пронзает возбуждением, потому что они движутся, кажется, одновременно с толчками Кэйи, подстраиваясь под его темп вбиваний. Каждая из них словно создаёт купол над Дилюком, который цепляется ногтями о матрас и пытается пересечься с Кэйей взглядом.
— Я буду говорить, насколько же ты красив каждый наш совместный день, тебе от меня не избавиться, а-ах, — резким движением Кэйа притягивает сжатые ноги Дилюка, чтобы уложить их к себе на плечо, и, прижимая к груди, приобнимает их двумя руками.
— Тогда я буду повторять за тобой, — Кэйа притворно дует губы, — ведь мне тоже повезло, — он притрагивается губами к лодыжкам Дилюка, и одна из змей, что до этого сдерживала руку, скользит по ноге вниз.
Дилюк приподнимается на локтях, и его кожа покрывается мурашками, потому что Кэйа помогает змейке переместиться на его живот, и она без какого-либо спроса,
или это Кэйа общается с ней силой мысли, плавными движениями подползает к паху. Бросив хитрый взгляд на Дилюка, Кэйа скользит членами между мягких бёдер и в этот же момент перехватывает чужой розоватый член пальцами, давая змейке возможность оплести его точно так же, как и запястье.
— Ох, Барбатос, — не выдерживает Дилюк и укладывается на кровать, потому что всё это — слишком.
Слишком горячо, слишком возбуждающе, слишком не так, как у всех… И это вызывает столько чувств, что Дилюк может лишь тихо постанывать от того, как основание его члена пережимается чешуйчатой кожей, пока обе руки Кэйи оставляют на поддающихся ногтям бёдрах глубокие следы. Маленькая змейка сдавливает член, почти как сжатые в кольцо пальцы, но даже зная, что змея ничего ему не сделает, Дилюк испытывает восторженные, на грани безумства эмоции. Стараясь быстро дышать, Дилюк громко стонет, и Кэйа поудобнее перехватывает его ноги, чтобы они не затекали, и игриво поддевает уздечку кончиком пальца, что заставляет Дилюка распахнуть глаза в хлынувших на них слезах.
— Смотри-с на меня-с, — просит Кэйа, и Дилюк поддаётся этой прекрасной просьбе, чувствуя себя самым особенным в мире.
Только он может смотреть на Кэйю вот так. Без страха быть превращëнным в вечную статую, и Дилюк не знает, за что хорошее в его жизни звëзды сошлись именно так, но зато Кэйа, кажется, тоже счастлив вместе с ним. И пусть проклятие остаётся не снятым, пусть они разделяют свою жизнь с десятками змей, зато они — любят друг друга, а змеи — уже тоже практически часть их семьи. Такой необычной, опасной и уединëнной.
Глубоко вдохнув, Дилюк прикусывает губу и переводит взгляд на Кэйю. Его самого красивого Кэйю. Змеи сейчас, чувствуя, что возбуждение по телу Кэйи проносится с бешеной скоростью, начинают громко шипеть, и Дилюк понимает: Кэйа на грани оргазма. И только та, что обвивает член Дилюка, лишь изредка показывает длинный язык, но почти не шевелится. Сможет ли так кончить Дилюк?
Когда Кэйа сохраняет с ним зрительный контакт, продолжая плавно пачкать внутреннюю, уже и так помеченную засосами кожу естественной смазкой, которая обильно стекает с двух головок, сам Дилюк в этот момент может лишь издавать громкие хрипы и еле видно сжимать немного податливое, даже несмотря на магию, тело.
И даже невозможность говорить в этот момент — не пугает. Кэйа долго боялся применять своё «проклятие» в жизни, ведь так мог сделать Дилюку неприятно, но совместное ощущение друг друга и умение вновь чувствовать поделённые на двоих эмоции смогли заверить Кэйю в безопасности происходящего. И теперь даже он сам разглядывает нечто интимное в том, что Дилюк ему поддаётся и доверяет настолько, что эти игры с чувствительностью вызывают животную страсть.
Дилюк добровольно отдаёт контроль над собой Кэйе, потому что не боится и знает, что Кэйа ничуть не монстр. И сам Дилюк далёк от монстра тоже, потому что в его руках Кэйа чувствует столько любви, что готов не биться каждую ночь в истерике и попытках выдрать из кожи змей, а подружиться с ними. И даже делится с ними Дилюком. Позволяет касаться там, где мог бы касаться только он, но… Но змеи прекрасно справляются со своей тëмной взрослой задачей, а Дилюк не имеет ничего против таких доступных лишь им двоим игр.
Периодически Кэйа моргает, и не только для того, чтобы у Дилюка от такого не заболели глаза, а потому, что ощущений так много, что трение всё время увеличивается, а ноги с каждым разом сжимаются всё сильнее и сильнее, от чего напряжение на оба увесистых члена становится таким сильным, что Кэйа укладывает Дилюка полубоком и вгрызается в его губы, вкус которых тут же отдаёт горьким железом.
— Я люблю тебя, — быстро шепчет Кэйа, — и не знаю, как бы всё сложилось… Если бы не это всё раньше… Если бы не наша детская шалость… Но я люблю тебя сейчас… И всегда, — совокупность слов и движений прошибает сердце Дилюка звенящей нежностью и искушением наконец ощутить свой сладкий оргазм, поэтому он не может даже ответить и сказать, насколько же любит Кэйю, зато может сжаться всем телом, словно натянутой струной, и запачкать живот горячей липкой спермой.
Сквозь громкий фоновый шум в голове Дилюк чувствует, что змейка быстро сползает с его тела, а Кэйа сдавленно хрипит и тоже толкается между бёдер двумя испачканными в белëсом предяэкуляте членами, которые продолжают медленно скользить даже после того, как Кэйа испытывает оргазм.
Взгляды больше не пересекаются, поэтому Дилюк разжимает ноги и расставляет их в стороны, чтобы Кэйа мог навалиться прямо на него, и Дилюк испачкал белым стягивающим семенем смуглое тело и, прижав ближе к себе его голову и вмиг умолкших змеек, выдохнул.
Опасность этого мира сосредоточена не в проклятиях, не в ужасных, пугающих животных и не в отуманенном месте, которое, кажется, тянет своими острыми ветвями ближе к себе, чтобы закинуть в огромную пасть, зыбкое болото или путливую пещеру и там же сожрать.
Опасность заключена в людях, чьим главным развлечением является смерть и желание навредить другому на благо себе.
— Хочу пролежать так всю жизнь, — тихонько произносит Дилюк и мягко усмехается, когда Кэйа задевает его губы длинным языком. — Она, оказывается, может преподнести столько сюрпризов… Что я не хочу, чтобы этот миг с тобой кончался.
Дилюк выбирает не умом.
Дилюк сердцем приковывает себя к Кэйе, и не потому, что злой стихотворный зачин выбрал среди миллиона людей именно его.
А потому, что без любви к Кэйе Дилюк и сам превращается в ужасное, мерзкое чудовище.
Словно и он тоже был проклят.
