Ненависть.

Зимой замерзают не только людские тела, но и души. Охладевают, превращаются в хрупкий лёд, который не настолько трудно разбить молотком или согреть в собственных теплых ладонях. Но кожа вбирает в себя этот мороз, у многих не хватает терпения и силы воли для того, чтобы пригреть чужое сердце у себя. Кто-то слишком ненавидит саму зиму, чтобы дать шанс. Осаму ненавидел холод. У его зимы, у его мороза были глаза цвета фиалок, и были бесконечно нежные холодные руки с безобразно искусанными в кровь пальцами. У его личного февраля, предвестника теплой весны, у него были черные смолистые волосы. Челка мягкая, пушистая до безумия, пахла табаком и терпким ожиданием, крепким кофе. Слишком крепким для такого хрупкого, слабого мышиного сердца. С его оболочкой из тончайшего хрусталя, с нежностью морозного рисунка, как на окнах домов, оно билось в грудь в своей смирной тишине. Если не придавать значения, кажется, что оно вовсе мертво. Но каждый раз глупая мышца продолжает биться в клетку из ребер, желает выбраться сквозь прутья, да не получается, пусть и кажется, что оно выскочит вот-вот. У его мороза самая нежная на свете душа и очень острый язык. Он ранится о него каждый раз, больно, до крови, позволяет разъедать свою плоть совсем откровенно. Грязно, без капли тактичности – она не нужна, все это плодит искренность. Густой запах пота и кожи, металлический – его утекающей жизни. Он встречает это с улыбкой каждый раз, и каждый раз его руки перевязывают снова бережные ладони его зимы, не давая покинуть этот мир так просто. Только от рук своего личного, аметистоглазого февраля он был готов умереть с чистой душой. Плевать, что его душа грешна от края до края, что ему не хватит и сотни жизней, чтобы искупиться – его такое же грешное божество, его личный Бог с запахом крови и бесконечной тоски, он принимает его таким, какой он есть. И не нужна никакая вера. Только искренность. Только любовь. –Если будешь дальше идти, не смотря под ноги, точно упадешь. Снежинки целуют щеки, кусают их, оставляют красные пятна. Белые хлопья крупными шмотками путаются в курчавых волосах, умирают, оставляют свою жизнь там, растекаясь в прозрачную кровавую лужу. Шатен шмыгает носом, ему холодно и хорошо, под ногами в предсмертной агонии хрустят кости маленьких белых частиц и ему их не жалко. Ему не знакома жалость давно, противное чувство, он вовсе не уверен, что когда-нибудь его ощущал. Да это не пугает вовсе, у него есть что получше, то, что способно хоть сколько-то заполнить собою душевную пустоту, от которой уже негде прятаться. –А ты меня держи. Его личный февраль холоден и хрупок, как стеклянный сосуд, в котором все ещё какого-то черта кипит жизнь. Градус повышается каждый раз и испаряется приятным бессилием, но оболочка не трескается никогда. Осаму знает, что этот сосуд крепок, он может выдержать многое, сильнее атланта и пропитанный отчаянием похуже Люциферовского – все равно касается каждого изгиба со всем трепетом. Словно только его ладони способны заставить пойти трещинами это удивительное создание. И думая об этом, он не ошибается. –Еще чего. У его личного февраля острый язык и грубый нрав, но ему по душе. Дазаю нравится это. Его смех напоминает миллионы златых бубенцов. Так смеются звёзды, перевязанные меж собою в созвездия белыми лентами. Мороз целует щеки, когда тонкие пальцы образуют плотный замок. Сплетённые, связанные, дернешься и будет больно и они делают это назло друг другу, после позорно залечивая собственные раны. Прикладывая к ним чувства опьяняющим теплом, так, что легко потерять голову вовсе и никогда не найтись. Похуже любого наркотика, Осаму не против окунуться в этот блуд с головой. Ему по душе. Главное – вместе. –А я серьезно. Иначе потяну за собою, – о чужое фырчание разбивается собственная улыбка. Он не любил шарфы и никогда их не носил, солнечный июнь, провожающий расцветающую весну и уходящую в конец зиму. Тепло ему заменяет кольцо чужих рук, жар нежных, обкусанных до ужаса губ. Каждый хладный, грязный до мерзости переулок хранит в себе их поцелуи. Их грязную, запретную искренность, которая льется через край настолько, что уже все равно. Они останутся здесь надписями на стенах подъезда и лифта, отсыревшей штукатуркой и холодными стенами темной квартиры. В густом запахе собственной кожи, он давно – один на двоих, как и все остальное. Один вдох, одно сердце, одно желание. Смерть от нежных рук, которая никогда в конце концов не наступает. На кухне клубится облаками сигаретный дым, медленный яд, выдыхаешь не только элегантную струю, выдыхаешь свою жизнь. Достоевский пропускает ее в чужие губы, разделяет эту горечь с чужой душою. Отравляет ее без сопротивления, высшая степень их личной ненависти. Осаму принимает все. Обвившись кольцом потеплевших рук вокруг чужой лебединой шеи, оставшись грубым поцелуем на тонкой ключице. Фиалковыми глазами, остротой их взора, можно было вскрыть вены на запястьях. И Дазай поддавался их слепой тоске каждый чертов раз. Не в его силах было сопротивляться. Это все равно, что раздирать себе руки, прекрасно зная, что ты уже никогда не снимешь эти кандалы. Ломай пальцы, уродуй нежную кожу – это выше твоих сил. Ты уже пленен этими глазами цвета тоскливых смертных цветов, уже в их трепетной власти. Обречён. Не ищите его, не расклеиваете по городу бесконечное количество листовок, совершенно не имеющих смысла, ведь фотография не его, совсем не похожа. Он смотрит на мир сквозь смерть, таких бесполезно спасать, уже слишком поздно. Осаму и не просит спасения. Оно ему давно не нужно, он нашел свое, личное. То, что убьет его и вытащит со дна одновременно. Растворяясь под чужими хладными руками, вздрагивая от каждого такого правильного прикосновения. Он тот ещё пропащий, но его вполне все устраивает. Ведь его личный февраль находил его каждый чертов раз. Отыскал пусть к сердцу дорожкой грубых поцелуев по груди, вгрызался в плоть до крови и ужасной, сковывающей боли. И только тогда заставлял поверить в собственную человечность. Заставлял жить против воли и всегда с самодовольной ухмылкой наслаждался этим напущенным недовольством. Осаму ненавидит жизнь. Но он готов умирать сотною раз, растворяясь в опьяняющей мозг боли, если каждый раз его будут оживлять чужие хладные руки, в которых хочется раствориться. Пропасть мокрыми поцелуями по чувствительной шее и лицу, слиться одним целым от того, что собственной грудью чувствуешь, как бьётся сердце второй звёзды в вашей двоичной системе. Это была слепая, самая искренняя ненависть. –Осаму. Самая настоящая, проникающая под кожу ветвистым плетением нервов и сосудов, ее не искоренить, не достать, как не пытайся, всегда будет остаток. Дазай расплывается в улыбке, дым оседает в измученных лёгких, что только и дышат пылью и ядом, моля хоть о частице свежего воздуха. –Ммм? –Надеюсь, ты сдохнешь этой ночью. Плотный запах кожи, сладкий, каким хочется жить и который каждый раз совершенно случайно чуешь в толпе, но никогда не можешь найти его источник. Дазай выучил его наизусть, так, что отлетает от зубов, уже не отбиться, все швы на его теле пропитаны этим ароматом. Он знает его слишком хорошо, с насмешкой тычаясь носом в изгиб лебединой шеи, находя там свое тепло и позволяя сопеть этому проморзглому кусочку зимы в своих волосах. О да, Осаму ненавидит. Его личная ненависть с бесконечно нежными руками, что с течением жестокой ночи прижимают к своему хрупкому существу только сильнее, не желают отпускать. Слова лживы, все слова абсолютно лживы, они знают, что давно горели бы в аду за это. Да только смеются самому Дьяволу в лицо, парируя тем, что их не возьмёшь так просто. Они заслуживают смерти. Хотя бы от собственных чувств, от этой терпкой ненависти, в которой увязают глубокие вздохи и звук влажных поцелуев. Смерть никогда не сможет убить того, кто является ее частицей. И шатен будет жить назло двуликим солнцем, летним месяцем, ради своего зубастого февраля. Чтобы согревать его руки. Целовать его волосы. И тонуть в этих глазах – фиалковых полях. Ведь так важно не потерять свою искренность в те моменты, когда хочется потеряться самому.