Отсутствие тепла.

«Утонув в тех драгоценных глазах однажды, я уж не думал, что уже никогда не смогу выбраться из их манящего омута. Да и, если честно, вовсе не хочется выбираться.» Осень. Люди с грустными глазами хаски снуют по улицам, в отражении радужек умирает бесконечная тоска. Запах грусти в воздухе, усталость сжимает плечи, обнимает сзади не подъёмным грузом пережитых событий. И давит, давит все вниз, пока не впечатаешься щекою в грязный асфальт. А потом и сил встать уже нет. И лежишь, впитывая в себя грязную воду с луж и отпечатки чужой подошвы. А все потому что людям плевать – не обойдут, не помогут, пройдут прямо по тебе и даже не оглянуться. Так ведь важно в этой осенней меланхолии найти того, кому будет не плевать!.. Осаму перестает писать и откладывает ручку. В голову лезет разный несвязный бред, даже пытаться сплести это в смысловую паутину совсем не хочется. Все равно логики мало в этом сером комке чувств, что засели где-то глубоко в глотке. Не проглотить, но и выкашлять обратно не получается. Ужасное чувство. Он смотрит сквозь стекло на улицу, изучает стены соседних домов, словно немного ранее ещё был не в курсе об их существовании рядом. Под фонарным столбом сложился пушистой ватрушкой кот. Мягкая, вымокшая шерсть, худые лапы и что-то знающая морда. Потому и глаза такие понимающие, тоскливые. Кажется, Дазай пересекается с ним взглядами и за эту секунду понимает больше, чем за всю свою жизнь. Да... Важно, чтоб был человек, который способен повязать шарф на твоей шее правильно. Он комкает лист бумаги, растворяется в звуках жалобного небесного плача. Да и пошло оно все... Гнусно поддаваться всеобщей меланхолии, да просиживать свои дни в сером кабинете, когда можно этого не делать. Шатен ускользает незаметно. Он – призрак, чей-то кошмар, неосязаем и незаметен. Ему на руку собственная серость. Иногда лучше остаться невидимым для тех, кто, в общем-то, и видеть тебя никогда не желал. Плеск луж, встревоженные улицы. Торопливыми существами бегают по улицам души на двух ногах, желая укрыться наконец в тепле собственных квартир или, что куда дороже и приятнее, в кольце чужих объятий. Осаму шмыгает покрасневшим носом, улыбается и натягивает криво повязанный шарф выше, да прыгает по маленьким озёрам на дороге, подобно ребенку. Слишком он был серьёзен в свои далёкие пятнадцать. Потому ему столько уже седьмой год подряд. И он не собирается что-либо менять. У него итак слишком большой опыт отчаяния, дайте отвести душу!.. А ведь и правда. Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро, но продолжаем заботится о том, что волновать не должно. Наши души выросли рано. Мы стали прямо, как взрослые. И нечему тут гордиться! Шатен проглатывает холодный воздух. Разочароваться в жизни успеется – слишком много лет на это отведено. Жаль, что молодость не бесконечна. «Чувствую себя плохо, чертовски. Говорю себе: Сходи, наконец, попляши. Не зря говорил как-то Бродский: Пылай, полыхай, греши.» Живи, пока есть на то время. Призраком растворись в дождливой тоске. Осаму скоро стягивает обувь и криво повязанный шарф, чтобы успеть помыть промерзшие ладони как можно скорее. Слишком легко поддаться этой тихой печали умирающей зелени, этим силуэтам в ночи. Многого стоит остаться собой, когда в душе рвет на куски. Остаться и ждать, пока найдется кто-то, забравший бинт с твоей руки, готовый залечить разбитую душу по новой – проще бинтовать руками чужими, не своими. –'Саму, ты холодный. Отстань, – брюнет бузит недовольно, водит плечом острым вбок. Без злости, агрессии и искреннего желания, попытка удачи. Слепая, ведь на самом деле не хочется этого – колкостей, мороза и тьмы. Он вздыхает, оборачивается в кольце чужих рук, прижимает собственные к побледневшим щекам. –Когда-нибудь в другой жизни, м? – бродячие коты с бесконечным понимаем в глазах, такого не найдешь среди миллиона людей. Не будешь одиноким в толпе только с их помощью, подачки и тепла. Это читается в карих глазах, реках шоколада, Достоевский тонет, но выплывать не спешит. Бархат кожи и тепло потрескавшихся губ. Они целуют не просто оболочку, а что-то там, дальше. Глубже, спрятанное за ребрами, прослойкой из ваты и пупырчатой пленкой, за миллионом замков и дверей. Он нашел ключ от каждой. –Ты же знаешь, что других жизней не существует. Вопрос с подковыркой, в твоём стиле, – он поддается. Сам не замечает или видеть не хочет, как привязывают так трепетно-медленно, цепным псом оставляя на охране хрупкого сердца. Словно изо льда. Нежное, подобное хрустальной вазе. Ценнее в несколько миллиардов раз. Он касается этого всей ладонью, без лишнего страха. Ему можно. Он заслужил. –Брось, ты любишь такое,– шатен смеётся сотней раздражающих бубенцов, но Федор находит в них свое успокоение. Чай остаётся без внимания, его все забыли, он больше не нужен со своим искусственным теплом. У него есть что получше, что проникнет за клетку ребер, заставит всех бабочек в животе свариться заживо. Что-то, что обязательно убьет его. Но не сейчас. А когда настанет час – он не пожалеет об этом ни на секунду, оставив имя своей Смерти на ее же устах. Осень тоже отлично справляется с долгом костлявой. Своим морозом, вечным трауром серого неба и пробирающим до костей одиночеством. Не существует холода. Есть только отсутствие тепла. Или его излишек. Но страдающий анемией брюнет, в общем, не видит ни одного минуса. Разве что на градуснике, подвешенном за стеклом на улице. Только и всего.