Подарок к именинам

Осень тех давних лет была холодной, иль не совсем таковой. Бывало, что грела душу.

Начало октября 1820 года. Подпрапорщик Бестужев-Рюмин уже семь месяцев служил в Семёновском полку в Петербурге. Этот девятнадцатилетний мальчишка строил такие замечательные планы на свою военную карьеру, что ради этого два года назад слукавил: к своим, на тот момент, семнадцати годам прибавил пару лет. Подпрапорщики активно участвовали в военных учениях и парадах, что было особенно важно для гвардейских полков, таких как Семёновский, известный своей дисциплиной и традициями. Юноша находил себе несколько товарищей и господ, но его интерес подогрел совсем иной человек. На то воля судьбы, или это случайность — не ведомо. Сергей Иванович Муравьёв-Апостол был капитаном Семёновского полка, но его предпочитали именовать званием офицера. Михаил что-то о нём слышал и серьёзно заинтересовался данной персоной. Октябрь только начался, а у Михаила появилось ещё больше вопросов про Муравьёва-Апостола. Он со стороны пытался узнать Сергея, или краем уха что-то услышать, но ничего толком не узнал. Это был обычный вечер 4 октября. Бестужев-Рюмин сидел в небольшой комнатке с несколькими сослуживцами. Каждый беседовал о своём, запивая разговоры чаем, а Миша с лёгкой улыбкой задумчиво смотрел куда-то в сторону, не слушая о чём разговаривали господа, сидевшие рядом. Через некоторое время сослуживцы разошлись, остались только двое. — Михаил Павлович, — позвал один семёновец, величавший себя Петром Фёдоровичем Р. — А! Да? — Миша отреагировал более смущённо, ведь господа прервали его помыслы о настолько загадочном офицере. — Ты какой-то задумчивый, — ответил Пётр Фёдорович. — Ты даже к десерту не прикоснулся. — добавил рядом сидевший с Петром, Вениамин Маркович Л. — Случилось чего? — Oh, Mes Amis, нет... Всё в порядке, просто волнует меня один человек из нашего полка. — господа молчали, ожидая продолжения предложения. — Капитан... Офицер Муравьёв-Апостол... Вам что-нибудь о нём известно? — Сергей Иванович? — восхитился Пётр. — Конечно, известно! В начале нашей с Вениамином Марковичем службы он был ещё штабс-капитаном. А тебе к чему это? Миша пожал плечами, но ему действительно было интересно узнать этого офицера поближе. В нём горело некое стеснение, оно порой так мешало, чтоб хоть слово сказать. Бывало, на военных смотрах Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин переглядывались, или пускали несколько фраз в адрес друг друга, но как такового сближения не было... Да и то, фразы были направленны исключено на службу. — Но вы же уже виделись? — снова начал Пётр. — Да, но это было так строго и банально. Построение, исполнение приказов, да что я... Вы сами знаете... Они кивнули и присели рядом. Эти трое сидели за круглым столиком, на котором стояли свечи, три чашки чая и две тарелочки с десертом. — А что собственно рассказывать? По-моему ты в курсе, что Сергей Иванович воспитывался в Париже в пансионе Хикса; в 12-13 лет вернулся со всей семьёй в Россию, потом война с Наполеоном, победа, русский поход... — рассказывал Пётр Фёдорович. — Если не подводит память, то в пятнадцатом году был переведён в лейб-гвардию Семёновского полка подпоручиком. — два товарища пожимали плечами, перечисляя Михаилу известные всем факты, а тот кивал, поджимая губы. — А когда у Сергея Ивановича именины? — пролепетал Михаил. После данного вопроса Пётр и Вениамин замолчали и стали переглядываться. А ведь действительно... Муравьёв-Апостол сам подобного не говорил, и разговоры об этом никогда не поднимались. — Понятия не имеем... Раз на то пошло, то спроси у самого Муравьёва. — возможно Мише показалось, но он покраснел после этого ответа. Бестужев-Рюмин ещё раз кивнул, попрощался с господами и ушёл. Ночь была на дворе. Приятный ветер окатил своей прохладой молодую душу. Вернувшись в казармы, Миша долго не мог заснуть. Лунный свет кое-как, но освещал. Поутру Михаил Павлович хотел найти и спросить у человека, с которым Муравьёв-Апостол уже общался и был близко знаком — Сергея Петровича Трубецкого, пока не вспомнил, что тот во Франции жил уже пару лет. Михаил сам не понимал, зачем он это делает. Почему его так сильно волнует дата рождения обычного столичного офицера? Просто так подойти и спросить тоже не вариант: это могло нанести Сергею Ивановичу оскорбление, а Миша того не хотел. Со временем, из-за служебных дел, юноша позабыл о том, что хотел узнать. Сегодня Михаил был на дежурном построении. Стоял, как солдатик, у своих казарм и бездумно глядел в одну точку. В такие моменты в человеческом уме происходит всё, что угодно. Ему вспоминались: былые времена, детство, дом, родители... Он периодически шморгал носом и чихал, простудился, видать, но нужно дежурство отрабатывать. В голове проскочила мысль об Отечественной войне 1812 года. Михаил часто стыдился того, что не был на войне... На момент начала войны ему было всего 11 лет. Естественно, в таком малом возрасте в русскую армию никто и не подумает взять, но гордость за свою Родину у маленького Миши была неимоверная. Было уже семь часов вечера, на дворе стемнело, а подпрапорщик так и стоял. В поле зрения Михаила попал неизвестный ему полковник. Незнакомец приехал, соскочил со своей лошади, поправил шинель и мундир, и направился в сторону подпрапорщика. — Честь имею, полковник К. Мне передали письмо для... — капитан посмотрел в адрес. — Сергея Ивановича Муравьёва-Апостола. Мне сейчас нужно срочно уехать за тридцать вёрст от Петербурга. Вы можете передать письмо? Михаил немного замешкался, но, ещё раз шморгнув носом, взял письмо и пообещал передать. Полковник уехал, оставив Мишу одного. Простояв на месте ещё четверть часа, Михаил направился к Сергею Ивановичу. У него ужасно дрожали руки, сжимающие это чёртово письмо. Из-за этого он снял белые перчатки. Теплее не стало, но ничего столь сильно не мешало. Стоя под дверью кабинета Сергея Ивановича, Михаил Павлович почувствовал как в груди быстро забилось сердце, дыхание стало частым и громким. Он выдохнул и постучал, за дверью послышалось: «Да?», и Михаил вошёл в кабинет, прикрыв за собой дверь. — Здравствуйте, Сергей Иванович. Вам письмо. Вот, просили Вам передать. — Муравьёв-Апостол любезно принял письмо из чужих дрожащих рук и поблагодарил. — Благодарю, Михаил Павлович. — Михаил снял кивер и потрепал на затылке свою русую шевелюру. Сергей Иванович начал было читать своё письмо, как его взор обратился к Михаилу. Тот стоял и дрожал, как осиновый лист. — Вы присядьте. Выпейте чаю, согреетесь. — Бестужев-Рюмин не стал противиться. Присев за столик, он кончиками пальцев взял чашку, которая стояла на столе и, поднеся к губам, сделал маленький глоток. У Сергея Ивановича было тепло... Мишель немного согрелся. На щёчках появился румянец. Муравьёв-Апостол окончил чтение и тяжело вздохнул, положив письмо на стол, а сам, подойдя к окну, всмотрелся в темень. — Сергей Иванович, — взгляд зелёных глаз теперь был прикован к Михаилу. Тот запнулся, но вздохнул и продолжил. — Прошу меня простить за излишнее любопытство, но... Вас письмо огорчило?... — Нет... — офицер помотал головой. — Это брат мой... Матвей. Написал, что приехать не сможет. Ничего. Михаил немного подвинулся, склонив голову на бок, чтобы заглянуть в письмо. «Дрожащему брату Сергѣю Ивановичу Муравьёву-Апостолу, рождённому 23 числа мѣсяца октября 1795 года отъ Рождества Христова, отъ брата Его Матвѣя Ивановича Муравьёва-Апостола. Здравствуй, Сержъ. Я пишу тебѣ эти строчки съ печальной вестью, что на именины твои пріѣхать не смогу. Я, и всё семейство, пришлёмъ тебѣ подарочныя письма и денежное содержаніе, въ коихъ ты коль не нуждаешься, но не каждый разсвѣтъ тебѣ исполняется двадцать пять лѣтъ. Посылаю тебѣ свою нѣжную ласку и любовь.

Братъ твой, Матвѣй Ивановичъ.»

Миша дёрнулся на место и сел ровно. Теперь ему была известна причина внезапной перемены настроения у Сергея Ивановича. Он с внутренней печалью смотрел на него, его душу терзала потребность быть ближе к Муравьёву-Апостолу. Мишель почувствовал, что Сергей сейчас не в самом лучшем настрое, поэтому тихонько встал, поблагодарил за чай и то, что тот его к себе пустил, но его неожиданно остановили слова офицера: — Завтра... В тот же час, как сегодня, придите сюда, пожалуйста. — в ответ Михаил поклонился. — Спокойной ночи. Пусть звёзды охраняют ваш сон. — Спокойной... Тут Миша остановился у двери и, наполовину открыв её, закрыл обратно. «Сейчас или никогда...». — Вы... Вы очень интересный человек, Сергей Иванович. Честно признаться, мне уже давно хотелось с вами пообщаться. Для меня честь стоять рядом с Вами, слушать Вас, быть приглашённым к Вам завтра. Я обязательно приду, — Михаил застыл на месте, чувствуя, как лицо снова приобретало покрасневший вид. — Ещё раз, доброй ночи Вам. Сергей Иванович едва заметно нежно и искренне улыбнулся. — Спасибо... Вы мне тоже кажетесь удивительным и необыкновенным на блеклом фоне других людей. — Муравьёв-Апостол подошёл чуть ближе, находясь теперь на расстоянии вытянутой руки. — Пусть ночь принесёт вам сладкие сны и умиротворение. Та ночь действительно была спокойной. Мишель быстро и сладко уснул. Он был благодарен Господу Богу, что тот подарил ему надежду и веру стать ближе с Муравьёвым-Апостолом. Его радовало теперь и совсем другое... Абсолютно случайно узнал ответ на интересующий его вопрос. Дата именин... Получается, что 23 октября. Забавно вышло, у Миши именины 23 мая, а у Серёжи 23 октября... Удивительно. Весь день Бестужев-Рюмин не мог дождаться вечера, ему так хотелось снова оказаться в обществе Муравьёва-Апостола, поговорить с ним, узнать о нём намного больше... Наконец, на улице стемнело. Теперь более уверенно Михаил Павлович пришёл к офицеру. Постучал в дверь и получил разрешение войти. Тот сидел на подоконнике и читал какую-то книгу. — Здравствуйте... — Приветствую! — Сергей Иванович отложил книгу и подошёл ближе к Михаилу. — Чаю? — Благодарю. — кивнул Михаил. За чашкой чая у мужчин в диалоге стали проскакивать интересные темы. Про службу, про историю России минувших лет, про Отечественную войну. Вот здесь Мишель замолк, понимая, что ему абсолютно нечего рассказать. Он так был горд тем, что он русский, что русские победили Наполеона. Они были, как настоящие богатыри. А сам он... Маленький. Поджав губы, юноша попытался пропустить мимо себя эту тему. Дальше прошли разговоры про Великую Французскую революцию, изменение общества. Муравьёв-Апостол смущённо рассказал про «Союз спасения», затем про «Союз благоденствия». Михаил был полон уверенности в данной теме. Он с такой вольностью высказывал всё, как на духу, и Сергею это было по душе... — Пойдём, — встал изо стола Сергей Иванович. — Куда? — В общество Господ со схожими интересами. Михаил Павлович надел кивер и стоял в ожидании. Серёжа снял свою шинель с деревянной вешалки и повернулся к Мишелю. — Ты... Так и пришёл? — тот кивнул. — Я и не заметил... Сегодня очень холодно, в одном мундире простудишься. — Сергей Иванович надел на Михаила свою шинель. Она была такой тёплой, приятной, ещё и тонкий аромат от неё исходил... Какие-то дорогие французские духи с шинели передались Михаилу. Муравьёв-Апостол нашёл свою старую шинель и надел на себя, поправил свою двууголку, и они отправились. В этом незнакомом месте было много людей. Офицеры, окружённые дамами в бальных платьях, господа из более высших и низких чинов, но всё равно дворяне. Рядом с Сергеем Михаил почувствовал какую-то уверенность, поэтому старался от него не отходить, опасаясь потеряться. Можно подумать, что Миша, как ребёнок, но в какой-то мере это именно так. Он как смог, так и выпорхнул из родительского гнезда, а поддержку и достойную опору найти не сумел. Сергей и Михаил прошлись по залу и остались стоять несколько в стороне, наблюдая за другими людьми. Через некоторое время сзади к Сергею подошёл мужчина и приобнял его за плечо. Серёжа повернулся и озарил всех своей нежной улыбкой. — Павел Иванович... — Сергей Иванович, не ожидал Вас сегодня здесь увидеть. — Я пришёл не один, — Муравьёв-Апостол повернулся в Михаилу и, тихонько обнимая за плечо, представил. — Михаил Павлович Бестужев-Рюмин. Подпрапорщик Семёновского полка. — Мне кажется, я Вас знаю... — пролепетал юноша. Мужчина приподнял одну бровь, отпустил плечо Сергея Ивановича и сделал глоток из своего бокала, который всё это время держал в правой руке. — Вы... П.. Пе... — Бестужев-Рюмин щёлкал пальчиками, пытаясь вспомнить, закусив губу. — Пестель. — шёпотом подсказал Сергей. — Подполковник Павел Иванович Пестель. — полностью представился незнакомец. Он взглянул на часы и вздохнул. — Прошу меня простить, господа, дела... Рад был познакомиться, Михаил Павлович, чем очень обязан Сергею Ивановичу. Свидимся, видит Бог. Пестель поклонился и ушёл прочь, скрывшись за толпой людей. Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин так и оставались стоять на месте, пока первый не решил налить себе бокал шампанского. Рядом были фарфоровая посуда и столовые приборы. — Ещё совсем скоро вернётся Трубецкой. — О, Трубецкого я знаю. Миша чихнул ещё несколько раз и почесал нос, задевая едва отросшие усы. — Будь здоров. — Благодарю.. — юноша налил и себе бокал и быстро осушил его, затем ещё один, и ещё один. Щёки покраснели, тело стало вялым и горячим, а дальше темнота. Бестужев-Рюмин проснулся в кабинете Муравьёва-Апостола на маленьком диванчике, укрытый той самой шинелью с французскими духами. Мундир был наполовину расстёгнут, волосы растрёпаны, лицо всё помятое. За окном серо и туманно, даже соседних зданий не было видно. Стоило Михаилу вылезти из-под шинели, как сразу стало очень холодно. Он попытался подтянуться, но кистью руки случайно задел полку книжного шкафа. Она скрипнула громко и не очень приятно, но на шум в комнате появился Сергей. Бестужев-Рюмин обратно закутался в шинель и в сидячем положении стал себя укачивать, прикрыв глаза. — Ой, я не нарочно. — Доброе утро, — пожелал Сергей. — Как себя чувствуешь? — он поставил чашку чая на столик и одну руку приложил ко лбу юноши. — А... Как я здесь оказался? — Ты не помнишь? — Михаил в ответ помотал головой, открыв глаза и удивлённо смотря. — Когда ушёл Пестель, ты стал много чихать, мы выпили пару бокалов шампанского. Затем я случайно коснулся твоего лба, и стало понятно, что у тебя жар. Ты всё-таки простудился, даже моя шинель не спасла. Захворал, потому и перебрал с алкоголем, чтобы согреться. Я привёл тебя к себе, пытался лечить народными средствами и уложил спать. — Спасибо большое... — Не за что. Бестужев-Рюмин чихнул ещё раз, но это было похоже на чих котёнка. Муравьёв-Апостол присел рядом и взял в свои ладони чужие руки. У Серёжи были такие тёплые руки, нежные, мягкие. Михаил расслабился и невольно положил свою голову на плечо Сергея. Смотря в лицо, тот обратил внимание что у Миши нет веснушек. Обычно все думали, что они есть. Муравьёв-Апостол вдохнул запах чужих русых растрёпанных волос. — Мишель... После того случая прошла уже неделя. Их встречи стали происходить то чаще, то реже. Поэтому они могли издалека друг другу улыбаться или кивать. Михаил лечился и пил чай, который ему советовал Муравьёв-Апостол. Его здоровье значительно улучшилось, за что он был Сергею очень благодарен. 14 октября 1820 года увидеться им не удалось, каждый был занят своими обязанностями. Но стоило признать то, что они привязались друг к другу. 16 октября 1820 года. Командиров и офицеров Семёновского полка пригласили в театр на новую интересную пьесу. Сергей Иванович сидел за прелестной дамой, Анной Петровной Бельской. Девушка произвела на молодого офицера хорошее впечатление. Они шутили между собой, хихикали. Сергей Иванович, по просьбе Анны, стал рассказывать про Отечественную войну, потому что пьеса затрагивала события минувших лет. Но тот толковал не только об этом, но и о более ранних годах... А затем и последних военных. — Я вам не верю. Это не может быть правдой. — прошептала девушка. — Именно поэтому это чистейшая правда! Меня чуть не выгнали из гвардии, настрого запретили бегать за императором с шампанским! — Анна ручкой прикрыла свои уста, заглушив смех. — Караулу в Зимнем стрелять велено буде, заметит меня крест дворца с бутылкой. — Бельская громко хихикнула. Екатерина Павловна, мать Анны, обернулась и строгим взглядом посмотрела на свою дочь. — Анна, Вы мешаете смотреть пьесу. — Матушка, сцена там. — девушка улыбнулась и взглядом указала на сцену, на что графиня снова обернулась. — Сцена всюду... Сергей Иванович и Анна хихикнули. Все кругом были довольны этим октябрьским вечером, и погода была не столь холодной, как предполагалось ожидать. А опера в пьесе — да это вообще рай для ушей! — Что же вас спасло? — шёпотом продолжала расспрашивать Анна. — Безумие моё списали на парижский воздух, в коем, как известно, разлиты фривольности. Но северный ветер Отчизны остудил меня. — Так Вы были безумны? Или искренни? — Я был счастлив. А искренность и есть безумие! — Наполеон в самом деле сказал, что хотел бы такого сына, Как Вы? — Я бы не хотел иметь такого отца. — с какой-то насмешкой произнёс Сергей, затем наступила пауза и прямой взгляд, но мысли крутились совсем о другом... — Ему нужен был весь мир, но я хочу большего. Анна не совсем уверенно улыбнулась уголками губ и отвернулась. На сцене происходили последние моменты, и все господа зааплодировали. «Я люблю вас...» — прозвучало в ушах, но произнести вслух не хватило вольности. Подобное признание было адресовано явно не наивной девушке. А кому-то... Другому... — Как она гибка... — обернулась Бельская. — Правда ли говорят, что она черкешенка? Муравьёву-Апостолу было не совсем понятно, к чему был данный вопрос, поэтому он промолчал. Пьеса подходила к концу, но всё ещё была не закончена. К графу Милорадовичу подошёл какой-то господин и шёпотом на ухо что-то рассказал. Милорадович встал, поправил мундир и ушёл, а затем к ряду, где сидели офицеры, в том числе и Сергей, подошёл ещё один военнослужащий. — Господа, Вам необходимо срочно прибыть в полк. Муравьёв-Апостол в какой-то мере был даже рад, потому и проявил сентиментальность. Он встал со своего места, поклонился и произнёс: — Прошу прощения, я вынужден Вас оставить. Выйдя на улицу, Сергей Иванович окунулся в осеннюю прохладу. Он был в каком-то внутреннем замешательстве, но сейчас не самый лучший час думать о подобном, нужно в полк. Карета тронулась с места, а Муравьёв-Апостол краем глаза поглядывал за её пределы. Доехав до набережной Зимней канавки, офицер увидел, как навстречу карете бежал Бестужев-Рюмин. — Стоять! Стой! — Стой, стой! — попросил Муравьёв-Апостол. — Стоять, сказал! — резко произнёс подпоручик, но перед офицером понизил тон. — Сергей... — Ну что? — Полк взбунтовался. — с тягостью на душе было сказано. — Что? — вопросительный взгляд был прикован только к Михаилу, но непонимающее волнение медленно было направлено на Зимний мост. — Солдаты хотят прибить Шварца. — Бестужев-Рюмин был совсем чуть-чуть ниже Сергея Ивановича, но, объясняя всю ситуацию, он будто пытался дотянуться до лица Муравьёва-Апостола, настолько близко, насколько это было позволено. — Они вытолкали офицеров, и не пускают никого, пока не примут жалобу на Шварца. Муравьёв-Апостол молчал. В сердце зарождалась тоска из-за того, что сейчас происходило в полку, но приходилось сохранять холодный вид для службы. — Я пытался поговорить с ними, это невозможно! — разводя руки в стороны, обиженно произнёс Михаил. Навстречу им шли двое мужчин, один из которых был капитаном. — Мы вызвали конногвардейцев, Господа. Они наведут порядок. — Мы гвардия, мы и есть порядок. — Разве?! — резко развернулся капитан и указал на толпу. — Это ваши солдаты бунтуют там за стеной! Ждите конногвардейцев. Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин смотрели господам в след. На их лицах было непонимание вперемешку с отчаянием. Прирождённое упрямство Сергея Ивановича сделало своё дело. Наплевав на приказ, он пошёл на плац, чтоб успокоить солдат. Михаил и другой подпрапорщик пытались остановить Сергея, но бесполезно. — Сергей... Куда? — Михаил поспешил за Муравьёвым-Апостолом. Не смог остановить, не смог стоять в стороне, не смог оставить. — Сергей Иванович... Словно тень, Бестужев-Рюмин бежал за Муравьёвым-Апостолом. Внутренний страх окутал первого, но на мгновение покинул второго. — Серж, Серж... — звал Мишель, то ли от страха, то ли от привязанности, но он пытался ухватиться за руку Муравьёв-Апостола. — Серж... Среди бунта, солдатов, страха, Мишель держался храбро, как мог. Видя, как бунтующие пытались задеть Сергея, он изо всех сил пытался оттолкнуть толпу от него. — Отставить, я сказал! Отставить! Отставить! — Вы что удумали?! — на крик Муравьёва-Апостола все на момент остановились. — Это бунт! Вы что хотите?! — Шварца сечь хотим! — солдаты продолжали кричать, поднимать шум, на высоких тонах объяснять, что стало причиной бунта. — Отставить! Отставить, я сказал! Вы! Вы все — солдаты гвардии, а не мужичьё пьяное! — поднял голос Бестужев-Рюмин. — Вы это потише, Ваше Благородие! — Отставить, я сказал! — Михаил ухватил за шиворот бунтующего солдата. — Перед Вами офицер! Муравьёв-Апостол выслушал солдат, а Михаил Павлович, действительно, как тень, молча стоял за спиной своего офицера. При необходимости кричал: «Тихо! Тихо! Тихо!», пытаясь успокоить других. — Нет! Нет! Государь числится в полку нашем! Пускай узнает обо всём, что здесь творится! Как в баню ходили через город без офицеров строем! Помните? — солдаты отвечали: «Было дело.» — Так вот, стройтесь поротно и марш в крепость! Пусть весь город, пусть весь гарнизон, пускай сам государь узнает, что вы себя к нему на суд привели, а не командира жизни лишили... — Так может тогда Вы поведёте, Ваше Благородие? — спросил один из солдат. Другие начали соглашаться. — Нет, ребят. Нет, сами, а иначе... Мне медаль, а вы, как были «бунтовщики», так и остались? Солдат это заставило поверить и потихоньку начать расходиться. Сергей стоял на месте и ждал, пока солдаты разойдутся. Сердце бешено колотилось, на мгновение его окутала дрожь. Бунтовщики разошлись, Муравьёв-Апостол провёл тёплыми руками по своему холодному лицу. Развернувшись к Михаилу, который стоял как вкопанный, Сергей коснулся его плеча. — Спасибо... — на слово Бестужев-Рюмин поднял глаза. — За что?.. — За то, что пошёл за мной. — Я не мог поступить иначе. Муравьёв-Апостол, как получалось, побыстрее увёл Михаила отсюда. Проходя мимо улиц, вдыхая осенний воздух, шли они молча, возможно, скромничали. — Прости... те. — М? — Во время этой суматохи я назвал Вас «Серж»... Сергей остановил Михаила за плечи и стал перед ним. Вздохнув, он поджал губы, улыбнулся и, отойдя на один шаг назад, протянул руку. — Серёжа. Просто Серёжа. — Тогда... Просто Миша. — он подал руку в ответ. Капитан несильно сжал её и, подтянув на себя, прижал Бестужева-Рюмина к себе, обнимая. — Миша... — Серёжа... Бились в унисон сердца молодых солдат, теперь переполненные уверенностью, может, чем-то большим. На рассвете солдаты строем шли в Петропавловскую крепость, поглядеть на это зрелище, и чтобы поинтересоваться, приехал Великий князь Николай Павлович. Прошло три дня, никаких известий о случившемся пока не было, но о бунте знала уже не только вся столица. Вечером Мише пришло письмо от Серёжи. «Здравствуй, Мишъ. У меня пріятное извѣстіе. Въ Россію вернулся Сергѣй Трубецкой. И сегодня мы всѣ, наше общество, собираемся вмѣстѣ съ цѣлью хорошо время провести. Я очень хотѣлъ, чтобы ты пошёлъ со мной. Въ восемь часовъ вечера на набережной Мойки, 72. Я буду тебя ждать.

Серёжа.».

Миша никогда прежде так не торопился, как к нему... Сердце замирало на месте, стоило Серёже взглянуть на него. Но сейчас он был спокоен и уверен, лишь торопился. — Серж! — бежал Миша. — Я не опоздал? — Мишель... Нет-нет, всё хорошо. Муравьёв-Апостол привёл Бестужева-Рюмина в совершенно незнакомое ему место. Тут было очень тепло, уютно и стоял приятный запах. В прихожей появился симпатичный мужчина. В темно-бежевом костюме, на ногах коричневые сапоги. Едва заметные голубые глаза, которые могли передавать оттенки коричневого и даже зелёного цветов. Каштаново-русые вьющиеся волосы, вечно непослушно падающие на лоб и глаза. На лице лучезарная улыбка и поистине комфортный взгляд. — Здравствуйте, Господа! — Взаимно, Кондратий Фёдорович! Прошу знакомьтесь, Михаил Павлович Бестужев-Рюмин. — Кондратий Рылеев, очень приятно. — поэт протянул Мишелю руку. — Взаимно, Господин поэт. — он улыбнулся и подал в ответ свою ладонь. В гостиной находились ещё Пестель и Трубецкой. Они разговаривали об их «Союзе спасения», «Союзе благоденствия», Сергей Петрович много рассказывал, как и чем живёт Франция после Наполеона. Вошедшие заставили собеседников прервать свою беседу. — Серёж! — восклицал Муравьёв-Апостол. — Серж! — ухмыльнулся Трубецкой. Офицеры обнялись. Пестель пожал руку и поздоровался с Михаилом. Рылеев достал набор бокалов и поставил на стол. Стол был накрыт чашечками, бутылками вина и шампанского. Всё выглядело так, словно их ждали, хотя так и было. Серёжа представил Трубецкому Михаила и они поладили. Через полтора часа присутствующие приняли к себе Мишеля как родного. Рылееву было интересно общаться с молодым юношей. «От Вас веет маем даже в самую холодную осеннюю морось...» — говорил Кондратий. Трубецкой и Муравьёв-Апостол стояли у дверного проёма и обсуждали недавний бунт Семёновского полка, на котором Трубецкой ну никак не мог быть. Сергей Петрович слушал и с сарказмом пускал фразы про нынешнюю власть и Государя Императора. В руки Михаила попали бутылка вина, бокал и блюдце. Пестель и Рылеев сидели подле за столом в ожидании последующих действий подпрапорщика. Но подполковник не смог усидеть на месте и теперь ходил вокруг да около. Мишель налил шампанское в бокал, положил сверху блюдце, перед этим подняв конструкцию, чтоб все видели, руками изобразил несколько пассов, подражая волшебнику, и резко перевернул блюдце с наполненным бокалом. — Оп! ХА-ХА-ХА... Так! — Мишель остановил подполковника. — Погодите, Господин Пестель. И теперь: кто сможет, убрав одну руку за спину, выпить сей бокал? — А я бы на твоём месте не стал бы заступаться за Шварца. — проговорил Трубецкой, опуская взгляд к Муравьёву-Апостолу. — Кондратий Фёдорович, прошу! — Мишель жестом указал на бокал. — Ммм... Я пас. — ответил поэт. — Шварц — скверный командир, но он человек, я не понимаю тебя. — пролепетал Серёжа и попытался перевести тему, посмотрев в сторону стола. — А почему вино не выливается? — Магия. Колдовство. — дал ответ Миша. — Если бы в полку нашем солдаты прибили бы командира, глядишь, Государь бы и задумался. Не начал бы делать что-нибудь. — продолжал о своём Трубецкой. — Возможно, следует вылить вино в блюдце. Хотя нет, тут и трети не поместится... — строил догадки Павел Иванович. — Холодно, господин Пестель, холодно. — Бестужев-Рюмин пробовал свой десерт. — А сейчас, благодаря твоей удали, всё обошлось. И он может и дальше со спокойной совестью колесить по Европе и принимать парады. — Сергей Иванович на слова Трубецкого словно уже не обращал внимания. — Что, больше нет охотников? — спросил Бестужев-Рюмин. — Может и хорошо, что тебя не было? — улыбнулся Муравьёв-Апостол, взглянув на Сергея Петровича. — Я лучше понаблюдаю. — протянул Рылеев. — Господа, — Сергей Иванович подошёл к столу. Бестужев-Рюмин теперь сидел на диванчике у стены, наблюдая и смакуя свой десерт. — У меня опускаются руки, честно говоря. — Пестель начал хихикать. — Да Вы волшебник! — Серёжа на лоб поднял бокал. — О, м... — Так. Ай! Держи, держи, держи. — Серёжа поднял блюдце и отдал Пестелю, выпив с помощью одной руки этот несчастный бокал. — ХА-ХА! Это красиво! — Пестель и Рылеев были впечатлены данным фокусом. — Браво! — мужчины зааплодировали. — Серёжа, — позвал Миша, сложив руки на коленях. — А!? — Ну неужто ты знал? Я что, тебе показывал? — Это я тебе показывал, ты позабыл! А ведь действительно. Михаил напрочь забыл, что Сергей Иванович уже показывал этот фокус. В тот самый первый раз, когда с Пестелем встретились, когда сам Михаил захворал. В данный момент юноша не придал значения этим помыслам. В ходе беседы зашла речь про революцию. Лучше, как во Франции или, как считал Кондратий Фёдорович, подобно Штатам Американским. Интересно, но холодно говорил Трубецкой о том, что во Франции аристократов вешали на фонарях. И, раз на то пошло, то всем здесь присутствующим — висеть. Как в воду глядел... Трубецкой держался строго и холодно. Лишь пару раз улыбнулся Кондратию и Серёже. Пришло время расходиться. Сергей Иванович повернулся к Михаилу, тот сидел и вилочкой ковырял свой десерт, шоколадный тортик со сливками. Самым первым ушёл Павел Иванович. Вдоволь насладившись речами про «уходящую эпоху», про революцию, разбив фарфоровое блюдце с императорским вензелем, поблагодарив всех за прекрасный вечер, ушёл прочь. Затем уже и Серёжа с Мишей ушли. Подольше задержался Сергей Петрович. Рылеев присел рядом и, поглядывая на выход, произнёс: — Вы заметили как Сергей Иванович поглядывал на Михаила Павловича? — Трубецкой кивнул. — Что Вы думаете? — Не нужно иметь много лет знакомства, Кондратий Фёдорович, чтобы видеть, что этот мальчишка занимает особое место в его сердце. — Сергей Петрович, Вы бы знали, что я к Вам отношусь с таким же трепетом, как Муравьёв-Апостол к Бестужеву-Рюмину. — Трубецкой поглядел в его сторону и улыбнулся, смотря прямо в глаза. Тёмная ночь, свежий воздух. На небе ни одной тучки, лишь луна и звёзды. В ходе беседы Мишель уже не так сильно скромничал и краснел, но уже в который раз он за собой наблюдал, что когда они с Серёжей вдвоём, он краснеет и запинается, а если в обществе или перед другими людьми, то владеет им уверенность. Но сейчас... Вдвоём, а они смеются и хохочут, как дети. На прощание они пожали друг другу руки и нехотя разошлись. До именин Серёжи оставалось уже три-четыре дня. Всё это время Миша метался туда и сюда. Он совершенно не знал, что делать, как поздравлять. Ему хотелось, чтобы это было по-особенному, чтобы Серёжа запомнил это на всю жизнь. Страшно, по-настоящему страшно признаться, какие чувства терзают душу. Этот трепет в груди, бабочки в животе, покраснение лица. За четыре дня Миша понял, что без Серёжи уже всё совсем не то. День начинался долго и досадно, а заканчивался ещё тяжелее. День, который, казалось, никогда не покинет человеческую память. 23 октября 1820 года. Мишель встал слишком рано, на небе гуляла темень, но через тучи мелькали звёздочки. Совсем скоро будет рассвет. Юноша достал из-под своей койки все подарки и самое важное — письмо. Письмо, в которое этот юный мальчишка душу вложил, чтобы хоть как-то раскрыть свои искренние чувства. Он понимал, что этим может оскорбить Серёжу, но к чёрту! Муравьёв-Апостол проснулся от едва заметного рассвета. Он умылся, привёл себя в порядок и, зайдя в соседнюю комнату, на столе заметил букет лилий, красивую коробочку, вторую коробочку, но размером меньше, папку с бумагами и в красивом конверте письмо. Лилии так приятно пахли, и этот тонкий запах раздался по всей комнате. Письмо Серёжа отложил, уже скорее всего догадываясь, от кого оно. Он решил начать с папки, это оказались ноты. Ноты какой-то мелодии, под названием «Merry Christmas Mr. Lawrence». Серёжа не понял, почему именно такое название. В голове уже что-то играло, но чётко не воображалось. В руки попала маленькая коробочка, кончиками пальцев, будто со страхом что-то поправить, он открыл её. Это были кусочки шоколада. — Спасибо. — Сергей Иванович улыбнулся. Пришло время открыть коробочку побольше. На крышке было написано «The Melody That Plays Loud Through Sundown Skies» — Мелодия, которая громко звучит на закатном небе. В коробочке лежала маленькая круглая шкатулочка и ключик от неё. Она была серебряного цвета с узорами веточек. Офицер медленно завёл шкатулочку, она раскрылась, и заиграла такая приятная мелодия. Тонкий и приятный звук заставил прикрыть глаза и вздохнуть. Нахлынули воспоминания, которые возвращали в прошлое, нахлынули чувства, которые нельзя показывать. К концу мелодии глаза оказались на мокром месте. Ладонями убрав капельки, руки дошли до письма... «Mon cher, Серёжа! Въ этотъ прекрасный день, когда солнцѣ вновь восходитъ надъ твоей судьбой, позволь мнѣ выразить тебѣ свои самые искреннія поздравленія! Двадцать пять лѣтъ назадъ Господь подарилъ этому міру тебя. Быть тебѣ близкимъ для меня — самое, что ни на есть, важное. Пусть каждый мигъ будетъ наполненъ радостью, какъ сладость, что таетъ на языкѣ. Желаю тебѣ здоровья, какъ дубу вѣковому, и счастья, что будетъ свѣтить, какъ яркая звѣзда на небосводѣ. Молюсь, чтобъ твоя жизнь была полна счастья и любви, а сердце — тепла и доброты. Викторія будетъ надъ тобой всегда. Съ днёмъ рожденія! Серёжъ, ты подобенъ сирени, распускающейся въ маѣ подъ ласковыми лучами солнца!.. Я хочу объясниться съ тобой. Послѣ именинъ у Невы.

Твой покорный, Мишель.»

Сердце бешено заколотилось, на лице появился румянец. Серёжа тяжело, с дрожью, вздохнул и выдохнул. Нужно было идти на службу, несмотря на день своего рождения. Идя по Петербургу, Сергей Иванович несколько раз по дороге отвечал на рукопожатия и принимал поздравления, с неизменной, лучезарной улыбкой. Среди солдат зелёные глаза встретились с карими. Миша прикусил губу и попытался отвернуться, но Сергей всё равно подошёл ближе и коснулся плеча. Тут уж Мишель повернулся и улыбнулся. — С днём рождения!.. — Спасибо, Миш... — Ты... Подарки видел? — Серёжа кивнул. — А... Письмо?.. — Видел... Я... Я приду. — Миша поклонился и отправился выполнять свои обязанности. Ближе к вечеру началось всё празднество. Приходили гости, дамы в пышных платьях, капитаны и офицеры. Из семейства Муравьёвых-Апостолов смог прибыть только Ипполит Иванович, младший брат Сергея Ивановича. Ему в начале августа исполнилось всего лишь четырнадцать лет, но тем не менее. Мальчик уже подрос, и ему было позволено одному приехать в Петербург, ради любимого старшего брата. В центре внимания был не только сам именинник, то бишь Серёжа, но и приближённые, как Сергей Трубецкой, Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Ипполит и... Миша. Он тоже присутствовал, поднял пару тостов, но был таким тихим. На него это не совсем похоже... И Сергей прекрасно понимал, почему. Появилась даже Анна Бельская. Возможно, она думала, что Серёжа будет как-то переживать о ней, а по правде ничего подобного. Он, грубо и в какой-то мере стыдно признаваться, но после бунта и визита ночью, чтобы сообщить про «черкешенку» из театра, практически о ней даже не вспоминал. В этом не было необходимости, да и сам Серёжа никаких надежд и намёков не проявлял. Среди всей этой суматохи, именинник, как серая мышка, ускользнул и вернулся к себе, где на столе лежали подарки от Миши. Конечно, за весь день подарков было множество, но подарки юного подпрапорщика тронули до глубины души. Когда он во второй раз рассматривал шкатулочку и слушал мелодию, его внимание привлекла надпись на внутренней стороне крышечки. Tu seras aimé de moi jusqu'à ma mort. — Ты будешь мной любим до самой смерти. «Он хотел со мной объясниться, сказать что-то важное...» — думал про себя Муравьёв-Апостол. Сжимая в руках шкатулку, он направился в вечернюю темень, на Неву. На набережной была замечена лишь одна фигура, и не узнать данную личность мог только идиот. — Миш, — тихий шёпот. — Ты пришёл... — Конечно пришёл, как же я мог не прийти?.. — это риторический вопрос. Миша подошёл ближе и, через свой страх, но взял Серёжу за руки. Они всё такие же тёплые, такие мягкие и нежные. Юноша не знал как начать, поэтому начал Серёжа: — На внутренней крышечке шкатулочки надпись... — Миша напрягся и смотрел в глубину зелёных глаз. — Я должен тебе сказать, что... Это правда, Серёж. Я знаю, что тем самым подрываю нашу дружбу, которая длится совсем недолго. Если тебя это оскорбило, то я всё забуду, а шкатулку можешь выкинуть. Но знай, что никому не отдал бы сердца я, никому, кроме тебя... Он не договорил, как оказался в объятиях Серёжи. Наступило молчание, стуки молодых сердец невыносимо бились, чувствуя друг друга. Они слегка разорвали близость между собой. — Мы друзья, — одна ладонь Серёжи теперь была на пылающей щеке Миши. — Но я люблю тебя. Серёже было тяжело это произнести, но всё же стоило... — Не знай я тебя, так не мучался бы за чувства свои грешные... — слишком тихо произнёс Миша. — Любовь — не грех... — после услышанных слов Мишель положил свои ручки сначала на плечи, а затем на шею, и легонько, но чертовски нежно поцеловал Серёжу в щёку. — Но зачем мне жить в мире, если в нём не будет тебя, Миш?.. А если чувства и грешны, то вместе будем пылать в огне. Но Мишель теперь крепко обнимал Серёжу, положив голову на чужое нежное плечо. Держал со страхом отпустить, если отпустит — потеряет. — Ты подарил мне ноты. — Позволь сыграть. Эта мелодия для тебя, для нас, Серёж. Быстрым шагом они направились обратно на празднество, но все, оказывается, уже разошлись, и оставались лишь какие-то единицы. Проходя мимо высоких мраморных стен Серёжа завёл Мишу в тёмную комнату, где было лишь одно старое, но очень хорошее пианино. Лишь клавиши сохраняли вид чистоты и аккуратности. — Ой, ноты остались там... — Ничего, я помню её наизусть. — Название у неё... С рождеством связано. — Верно, но смысл далеко не в названии... Я усердно тренировался, чтоб выучить, ведь слушая её, перед моими очами видел тебя... Серёжа не сводил глаз с рук Миши. Тонкие пальцы легко скользили по клавишам, даря звук мелодии. Перед глазами было их первое близкое общение, новые знакомства, первые объятия. Сейчас холодная осень, а греет душу теплее летнего солнца. Закончив игру, Бестужев-Рюмин поднял взгляд на Муравьёва-Апостола. Улыбаясь друг другу, так хотелось убежать отсюда далеко-далеко... — Спасибо... — уже в который раз повторил Серж. В этой комнате было слишком темно и пыльно, видно, что давно тут порядок не наводили. По возвращению в кабинет Серёжи, где лунный свет освещал всё кругом, Миша, подойдя ко окну и ухватившись за чужое запястье, хотел было начать что-то говорить, но слова моментально вылетели из головы. Вместо этого он прижался к Серёже, одной рукой сжимая его ладонь и переплетая пальцы, а другой обнял за талию. Лбы прилипли друг к другу. — Серёжа, — тяжёлое дыхание, опущенный взгляд. — Я тебя люблю, Серёжа. Не так, как друзей могут любить... Намного сильнее. — Самый лучший подарок к именинам, который мне послали судьба и Господь, это ты, Миша... Ты. — Серёжа поцеловал его в лоб, задевая пряди русых волос на лбу. — У нас дружба?.. — Дружба для всех, дружба с поцелуями... — на одном выдохе произнёс Серж. — Но между нами — любовь. Миша понимал, к чему он клонит. Теперь им нужно скрывать свои чувства от лишних глаз, иначе нельзя. Их любовь только для них двоих. И в огонь и в воду, куда угодно... Но вместе. — Ты будешь мной любим до самой смерти. 2 ноября 1820 года — Семёновский полк расформировали. Они будут в Малороссии, борясь за Отечество, но погибнут стоя рядом, любя друг друга.