Теплое

Фарфоровая чашка, разбитая на полу, хрупкая, и бедра в его руках тоже хрупкие. Белые. С розовыми отпечатками ладоней и синяками от пальцев — словно узоры на посуде. Они трясутся как после ебли. Только сейчас они трясутся опасно — на грани. И он держит их, сжимает, чтобы не дергались, потому что страшно. Они больше не мягкие и не крепкие. И кости теперь слабые там внутри под кожей и слоем мяса. Тоже белые. Он весь белый и на контрасте с алыми простынями кажется недостижимым. Только вот он под ним и трогать его можно теперь только аккуратно. Он рассыпаться может, как та пиала в его руках. Тасянь аккуратно не умеет. Он весь горячий на контрасте с холодным телом в руках, маленьким и хрупким. Он терпкий и пылкий ему надо жестко, страстно, до дрожи. А нельзя. Потому что сломать не хочется. Он и так поломанный со шрамами и синяками. На сердце в том числе. И внутренности все перекручены. Он теперь не дергается и не просит слабым голосом, хрипит только, тоже слабо и стонет — иногда — если трахать не так сильно. Зато строптивость вся исчезла куда-то. Вместе с гордостью. В ту ночь когда первый раз в обморок свалился. Тасянь ловит его руку — костлявую, все венки проглядываются, уже не аккуратную — тоже со шрамами, потому что ломается легко. Ласково ловит, к щеке прижимает — колючей, потому что отойти страшно от него. И целует — нежно. Тельце вздрагивает. Не от холода. И дрожит. Тоже не от него. От страха. От удушливого чувства обреченности. И от того что умереть не получается — никак. И лихорадка его тоже не спасает. Только отлеживается месяцами и давится едой. Потому что сам Император кормит. С ложечки. С рук. Как псину прирученную. А потом снова уходит. А он у двери скулит, потому что прирученный, потому что больше не может не с рук. Больше не может отвязаться. И ничего уже не помогает. Ни другие руки, ни командный голос. А потом Император приходит и больше не уходит. Только таблетки в глотку его запихивает и заливает. Слюнями через поцелуй и семенем. Своим. Белым тоже. Невкусным. Зато с рук. И он как псинка преданная слизывает, потому что хозяин сказал. И не уходит. Не уходит, пока не перенасыщает. Пока он не скулит на нем, потому что слишком заполненный. Хуем и спермой. А еще чем-то живым внутри. В животе. Пониже золотого даньтяня. Вырванного, разрушенного. И потом он тоже не уходит, а если уходит то под вечер всегда возвращается. С едой — его любимой. И сладостями. И тепло с собой приносит. В павильоне теперь всегда тепло. И пахнет вкусно. Сладким. И яблоней. Даже зимой. Тасянь его все равно в свои одежды кутает. И по животу гладит. Рукой. Сильной, большой и теплой. Горячей даже. И он снова строптивый и гордый. Но кормить себя позволяет. И с завидной частостью сам льнет к руке. Потому что тепло. И пахнет вкусно. И щека теперь не колючая. Никогда не колючая, потому что нельзя. Потому что тогда нельзя щекой к животу прислонится. И слушать и чувствовать. И тепло излучать. Жар. Кормящий и любимый. Обоими теперь. Даже если этот второй пока не появился. Даже если он пока только золотом внутри горит. Сильно горит. Горячо. И аккуратно теперь надо по другой причине. Не потому что кости хрупкие, а потому что там внутри хрупкое. И маленькое. В ладошке помещается. Не императорской, а хрупкой — костлявой — все еще со шрамами, но она теперь не дрожит. И гладит по волосам, нежно. И Тасянь как пес прирученный на коленях стоит и ждет пока на голову положат. Потому что приятно. Потому что ему прическу ласково расплетут и помассируют. Потому что теперь золотое внутри одно на двоих теплое — потому что теперь всегда надо аккуратно. А маленькое внутри растет. И с каждым месяцем строптивости больше и гордости, зато теперь нежно. И тепло. И сладко — приторно. Так что зубы от сладости сводит. И гордость теперь не для него а для Императрицы — как там ее имя. Потому что она больше не нужна. Потому что у него теперь есть свое тепло. Домашнее. И ласковое, даже если через гордость. Даже если только потому что внутри его маленькое. И маленькое его требует. А потом все исчезает. И маленькое внутри. И тепло. И гордость и строптивость. И теперь только слезы. И боль. И хрипота опять и дрожащее тело. И кости снова острые. Как осколки от сердца. Сердца его и хрупкости белой. Зато нежно остается. И в живот тоже можно уткнуться и с рук покормить. Только тепла теперь нет. И он тоже теперь не теплый. Не жаркий. Он теперь холодный. И страдающий. Потому что маленькое исчезло. И теперь они вдвоем. Друг для друга и для всего мира. Потому что красная теперь не кровь, а одеяние и свечи в спальне — теплые, только золота в них нет — и в короне на голове тоже красное — камни, острые. И на алых простынях опять белая кожа. И бедра хрупкие — в его руках, а не потому что надо аккуратно. И глаза фениксовы теплые. И роль императорская для его бледной хрупкости создана. Потому что императрица — феникс, а у него глаза фенксовы. Мо Жань запомнил. И жаром теперь они вдвоем пышут. И он снова аккуратный, только теперь потому что хочет. Потому что больно больше не нужно. А золото снова вспыхнет и больше не погаснет. Никогда.