Дорога для троих

Впервые их взгляды пересеклись где-то в самом начале средней школы, после чего эта история наконец-то приобрела ровную дорогу с, казалось, очевидным концом. Первое время — неуверенный интерес, дальше — прямой контакт, а после — страсть, скручивающая все органы в тугой узел так, чтобы было невозможно существовать. Но, к сожалению или к счастью, вместо простого пути они решили избрать свой. Интерес? Да, он был, вот только за ним сразу же и увязался тугой узел, который решил сдавить не органы, а мозг, превратив цельный кусок мяса в сотни маленьких комочков, напоминающих кашу. Не имея социальных навыков, узнать, в каком он классе. Являясь изгоем для всей школы, постоянно вслушиваться в каждый разговор вокруг, чтобы выцепить что-то дельное. Получив все, начать погоню и мысленно радоваться быстрому результату. Наблюдение. Анализ. Интерес, что стал еще больше. Еще один узел, намного туже предыдущего и, на этот раз, на правильном месте. И «Он». Просто «Он»; внешность, телосложение, имя, фамилия, возраст, положение в школьной иерархии, предпочтения в еде, в одежде, любимые предметы, ненавистные учителя, лицо, длина пальцев, огрехи, шрамы, глаза, поведение, привычки, семья, финансовое положение, и еще десятки пунктов, о которых хочется узнать все больше. В каком порядке — плевать, главное, чтобы был именно «Он». Всего месяц — и первичная стадия, наконец-то, пройдена. Вторая… Сложно. Прямой контакт будоражил сознание, но также безумно настораживал и пугал. Куски мозга в такие моменты метались внутри, пытаясь собраться снова во что-то единое. Притвориться чем-то полноценным, не требующим доработки, таким же, как у остальных людей. Одноклассники косятся и шепчутся еще больше, но мысли слишком поглощали. Второй месяц, пятый, скоро конец, каникулы вот-вот оборвут эту связь на долгие десятки дней, когда само сознание уже не может функционировать нормально без хотя бы одного взгляда на тело. Узнать адрес не так сложно, как ему казалось. Но каждый день что-то идет не так, и его уже нет. Один раз сработало. Выходит из дома, садится на автобус и постоянно вертит головой. Сидеть сзади довольно удобно, впереди же — нет. Видно только закрытый волосами затылок, в который хочется вцепиться руками, оглаживать, давить, расцарапать, откусить кусочек и почувствовать, что он принадлежит лишь тебе одному. Выходят. Идут словно бы вместе, но расстояние похоже, скорее, на незнакомцев. Магазин, овощной отдел, мясной, он корчится от еле уловимого запаха. Уходят к сухим снекам, но никто из них их не любит. Итог — оба купили по одной бутылке идентичной воды. Немного отходят от входа, но расстояние между ними самими все еще не меняется. Пьет воду достаточно жадно, словно провел в какой-нибудь пустыне недели. Слышатся немного мерзкие причмокивания от волнения. А в один момент понимает, что все-таки уловил его взгляд. Каша в голове становится еще сумбурнее, напоминая уже перемолотый сотни раз фарш из самого разного мяса вперемежку с горькими специями, от которых хочется чихать. Он не замечает, как кто-то поддевает его бутылку рукой и заставляет его подавиться и облиться водой, перемешанной с собственной слюной. Одноклассники. Они смеются и улюлюкают, что их любимая неуклюжая размазня может выйти из дома и не сгореть от солнечных лучей. И еще сотни, по их мнению, оригинальных оскорбительных заявлений в его сторону. Но он не слышит ни одно, уставившись на него. Улыбается. Он тоже. С того самого момента, со стекающими каплями воды по лицу, начался их новый этап. После того, как хулиганы устали сквернословить в его адрес, поняв, что больше ничего интересного от дурачка, кроме пугающей улыбки, не добьются, быстро направились прочь, оставив их двоих наедине с иногда проходящими серыми фигурками по сторонам. — А ты… — Ты… Они тихо произносят имена друг друга одновременно, молча ликуя, что это все похоже на один из многочисленных снов в их температурном бреду. Что говорить дальше — не знает ни один из них. Они бредут в парк и сидят там до наступления темноты, вслушиваясь в чужое дыхание. Оно не такое, как обычно. Не как во время пряток в мужском туалете, чтобы спокойно съесть свой обед. Не как во время перекладывания учебников в сумку. Не как когда он ложился спать, аккуратно выключая лампу на прикроватной тумбочке. — Я могу тебя проводить? — снова задают один и тот же вопрос одновременно. Один неловко потирает затылок, другой вспоминает свои желания оставить на нем тысячи меток и откусить от каждого места по мелкому кусочку, затем залечить и повторять так вновь и вновь. Сглатывает накопленную слюну, перебирая пальцы, надавливая на еле видимые вены. Так знакомо, так мило, и уже привычно, словно это не первый раз. Да. Правда. Они всегда были рядом, пусть и без прямого контакта. Или он тоже был? Смотреть в глаза без утайки очень приятно, слишком приятно, слюна вырывается наружу, обнажая его пошлые и мерзкие желания. Замечает и панически думает, насколько отвратный, но в ответ получает еще одну улыбку. Она напоминает своим видом оскал хищного зверя. В восторге, полном, как же она прекрасна, обворожительна. Он хотел бы видеть ее перед каждым пробуждением и погружением в грезы. Нет, еще больше, всегда, везде, запереть, удержать. Жить лишь для того, чтобы смотреть и впитывать. Сегодня будет очередь Эндрю — решили они без единого звука. Чужая рука в собственной ощущается непривычно. Его ладонь предательски потеет, создавая еле различимый звук ужасного хлюпанья. Мерзости из бесконечных снов, обнаженные тела, погружение, сливание воедино. Эзоп останавливается, смотрит на их сплетенные ладони, после чего отпускает его. У Эндрю внутренняя паника, которая вот-вот вырвется наружу. Такое тоже снилось. Где его не принимают, оставляя наедине с этой беспомощной страстью, разъедающей сознание. Сознание? Но ведь там один фарш. Везде мясо. Слизь. Один. Облажался. Идиот. Мерзость. Ты отвратительный. Ты ужасный. Ты мерзкий. Мерзкий. Склизкий. Твои ладони. Твое огромное больное тело. Твои страшные глаза. Твои шрамы. Твои вены. Твое бессмысленное существование. Твои чувства. Ты. Весь ты. Мерзкий. Мерзкий. Мерзкий… Карл достает из кармана пару перчаток и быстро надевает их, после чего снова перехватывает его руку. Смотрит исподлобья, на щеках пунцовый румянец. Он тихо произносит, что не переносит любые посторонние жидкости, и дело вовсе не в том, что это Эндрю. Он знает, Эндрю хорошо знает, насколько у Эзопа сильная мизофобия, и корит себя за то, что из-за всей этой эйфории позорно об этом забыл. Он должен быть лучше, знать больше, знать абсолютно все о нем, всегда обо всем помнить. Они должны, ведь они наконец-то вышли из кустов на их дорогу.

***

Каждая перемена, каждый обеденный перерыв — и так несколько лет. Когда началась старшая школа, оба не могли до конца осознать, что наконец-то попали в один класс, а после и увидеть, что их посадочные места рядом. Вместе, всегда вместе. Теснее, ближе, чуть ли не вливаясь друг в друга, наслаждаясь этим ощущением заполненности. Единственный минус — неугомонные одноклассники, что за эти года так и не смогли хоть немного поумнеть. Теперь у них вместо одной большой мишени появилась еще одна, прямо-таки в комплекте. По крайней мере, так они считали первое время, пока не поняли, что этим двоим было абсолютно все равно. Изрисовали парту непристойными изображениями? Молча оттереть ее. Испортили тетрадь вылитым на нее прокисшим молоком? Всегда молча достают и вырывают лист из другой, а на следующий день уже сидят с новой. Оскорбления? Просто игнорирование. Подножки? Встает, оттряхивается и идет дальше. Да даже на украденную форму ни один мускул на лице ни разу не дрогнул. Ни у кого из них, словно эти двое были одним и тем же существом. Нет, даже не существом. Чем-то, что двигалось, дышало, но не могло назвать себя живым. В каком-то роде это даже пугало некоторых индивидов, но никто никогда не признается в этом. А после того, как кто-то нелестно окрестил двух парней огромной нецензурной надписью на доске, на которую те и глаза не подняли, — все единогласно приняли решение остановиться, находя продолжение бессмысленным и утомительным. Теперь этих двоих просто игнорировали, притворяясь, словно в классе было на два ученика меньше. Сложно ли это? Когда ты один — возможно, когда вас двое — терпимо. Ведь так они и учились и жили, вдвоем против… Гранц перевелся сюда через год, после того, как они попали в один класс. Тихий миловидный мальчишка с довольно яркой улыбкой. Сперва одна группа, затем вторая, он кочевал туда-сюда, словно ищущая свой дом собачка, но каждый раз конец был одинаковым. Почему он знает? Он следит, наблюдает, словно бы Виктор вызывал в нем интерес… Нет! Это неправильно, ведь они же, они… Он тоже смотрит, и смотрит также. Он знает этот взгляд, чувствует, и его это поистине злит. Злость? Ее не должно быть, она неправильная. Он не имеет прав испытывать ее в его сторону. Он не имеет прав смотреть тем самым взглядом на Виктора. Или имеет? Ведь он смотрит, отчего ему нельзя? По дороге домой хватка чувствовалась не такой крепкой, как обычно, в отличии от желания содрать кожу с его безэмоциального лица.

***

Виктор разговаривает с девушкой и парнем у входа в здание школы. Видимо, эти двое были из другого класса, но, судя по всему, собачке наконец-то удалось где-то осесть. Минус — ему будет сложно добираться сюда, он хорошо знает, каково это. Но, подобно ему самому, Гранц бегает, невинно виляя хвостиком. Девушка очень часто дает ему попробовать какие-то приготовленные ей сладости, а парень учит его этой идиотской игре с мячом и палкой. Иногда она показывает странные подделки, а парень шутит, заставляя Виктора громко смеяться. Его смех раздражал и завораживал одновременно, ведь, кажется, они оба слишком часто невзначай прислушивались к нему. Эти звуки оседали в голове, садясь на натянутый узел. Все еще странно, все еще неправильно, но ни один из них ничего не говорит, продолжая идти рядом, уже не держась за руки. Содрать кожу? Нет. Вытащить внутренности. Откусить кусок от почки, печени, легких, мозга, сердца. Разжевать во рту, превратив в бесформенную массу, не имеющую смысла. Проглотить и задавать один вопрос за другим. Почему он? Почему именно он? Тошнит, хочется сблевать эту массу и скрыться подальше, но он снова сворачивает в ненавистные кусты. Первая, кажется, заболевает, а второй уезжает на соревнования. Надо же, как все совпало. Забытая собачка наконец-то сидит за своей партой после звонка на перемену, а не бежит с высунутым языком на второй этап. Уже даже не скрывает, что смотрит, отчего в горле быстро пересыхает. Хочется что-то сказать, отдернуть, вцепиться в волосы и повернуть к себе, заставляя смотреть только в его глаза. Но о ком он сейчас говорил? Это злило, это расстраивало, это все… Внезапно Виктор встает со своего места и начинает с взволнованным лицом рыться в портфеле. Видимо, не найдя того, что ему нужно, он подходит к сидящей за первой партой старосте и что-то у нее спрашивает. Она осматривает кабинет, после чего указывает на пустое рядом с ним место и опять что-то говорит. Ничего не слышно, хотя они близко, ничего не видно, хотя они перед глазами. Размыто, какие-то пятна. Виктор подходит к нему и что-то спрашивает. Краснеет, кивает, мямлит, а он продолжает чувствовать себя слепым и немым одновременно, а еще очень глупым, слишком глупым. Он не может осознать, что Гранц забыл свой конспект для теста и просит сесть на время урока к нему, ведь у всех остальных соседи уже имеются. Только он один, не считая собственное нелепое тело. Почему сегодня он отсел? Он знал? Знал. Точно знал. Он видел фамилию Виктора на тетради в его сумке, когда он доставал свои вещи, но ничего не сказал. Согласился. Просто легонько кивнул, безразлично отвернувшись. Что за маскарад? Хочешь сказать, что тебе все равно? Что та тетрадь попала к тебе случайно, ты не прочитал фамилию на ней и просто забил? Все равно? Уверен? Они оба знают, что это не так. Глаз друг с друга не сводят весь урок, ведя немой, понятный только им самим, диалог. Ни извинений, ничего, просто факт того, что он его хочет. Он особенный, он не такой, он должен быть тоже рядом. Почему он? Молчит. Отводит взгляд. Раздражает, но ничего на это не делает. Покорно досиживает урок, в награду за свою покорность получая легкое прикосновение к голове. Он водит по линии роста волос, массируя кожу. Иногда наматывает прядки на пальцы и легонько оттягивает, проверяя, сколько волосков оторвется. Глаза скрыты за челкой, а маска не дает коснуться взглядом потрескавшихся губ. В воспоминаниях моменты близости у него дома, перед глазами — размытый силуэт голого тела, который спустя мгновение развеивает подошедший Гранц. Что-то словно лепечет, гипнотизируя своими мягкими, пухлыми, как у девицы, губешками. Перехватить, укусить. Ощущает боль, он тянет его незаметно, чтобы не спугнуть собачку перед собой. Отвечает, но за маской немного плохо слышно из-за того, что он не привык громко разговаривать. Вообще не привык разговаривать, ведь до Виктора им этого не требовалось. Пообедать вместе? Вроде да. В желудке урчит. Он сдавливает его шею, когда псина отходит подальше. Дышать тяжело, но пика не происходит, он отпускает его из-за посторонних в кабинете. Снова сидит на своем месте, и он, и Виктор.

***

Он пытается идти по тому странному пути, семимильными шагами, так осторожно, чтобы точно не спугнуть. Обедает с ними, садится поближе, смотрит в глаза, ведя диалог. Со стороны могло бы даже показаться, что они самые обычные друзья-одноклассники, и ни у кого из них никогда не было навязчивого желание связать нежные руки за спиной и вдыхать аромат шампуня на растрепанных волосах. У него было. У них двоих. Виктор все еще ни о чем не подозревает, уже по своей инициативе предлагает провести вместе время. Когда тот парень возвращается с соревнований, а девушка выходит с больничного, он все меньше виляет перед ним хвостиком, предпочитая общество этих двоих. Все меньше, но не переставая окончательно. Иногда все еще бегает, чтобы перекусить, обмолвиться парочкой словечек, дотронуться до их тел собственным, показывая «привязанность», и дико раздражать всем этим его сознание. Прогулки, уроки, телесный контакт, бессмысленная болтовня, ничем по итогу никогда не заканчивающаяся. Инфатилизм, распространяющийся все больше и больше, и все ради доверия Гранца. Гулять после уроков странно. Пытаться поддержать диалог тихими угуканьими и тяжелыми для каши в голове кивками — мука. Невыносимо, неправильно. Это вовсе не он, не они, а какие-то странные клоны, ведомые своими низменными желаниями обладать… Зачем он ему? А ему самому? Зачем он им? Парень, блондин, яркие желтые глаза, неразговорчив, нелюдим, пытался в социализацию лишь для того, чтобы не стать мишенью для издевательств, как в первой школе. Рассказывал, как часто обнаруживал в своей сумке пробитых гвоздями тараканов, но уверял, что сейчас все хорошо. Предпочитает обществу людей грязных животных, но все равно каким-то образом сдружился сперва с теми двумя, а потом с ними. Что особенного? Необычного? Ничего. Обычный. Ни черта в нем «такого» нет, но узел внутри натягивается все сильнее. Порвется, еще чуть-чуть, и все мигом разрушится, оставив после себя только это влечение. Обычное, такое же, как у всех людей. Отвратительное по своему сути, то, что он всегда презирал. Ему все сложнее, и из-за этого собачка вновь все чаще видится с бывшими хозяевами. Снова отговорки, снова неловко отведенный взгляд о том, что уже договорился. Снова то, чего он никогда не понимает. Сложно. Это все сложно, убого и отвратно. Раздражает, бесит, выводит из себя. Ему хочется выблевать ту желчь, что успела накопиться за все эти дни, но он сдерживается, продолжая играть роль какого-то шута. Эндрю смотрит на него. Виктор отвечает. Когда он сам все это начал, эти двое спелись быстрее, чем он ожидал. Абсолютно ничего для этого не делая. Просто молча гуляют, переглядываются, сидят на уроках, оставляя его позади. Они не могут, он не может. Они делают все тоже самое, что Виктор с теми двумя преградами. Это все неправильно и грязно. Все изначально пошло не так, стоило появиться второй зависимости в голове. Кресс принадлежал лишь ему. Виктор должен быть стать тем же самым, не пересекаясь с его собственностью. Ему нельзя. Им нельзя. Привязать, содрать, откусить, душить, душить и смотреть, как глаза противно закатываются, а изо рта вырываются тяжкие попытки вздохнуть хоть что-то. Они остаются на месте после уроков. Он остается и держит его за руку, не позволяя уйти вслед за собачонкой. Эндрю все еще слушается его, отчего совсем чуть-чуть, но он смягчается. Когда последнее тело наконец-то покидает помещение, Эзоп снимает маску и зубами хватает обгрызенные бледные губы, сразу же прокусываю грубую кожу. Эндрю морщится, но не останавливает его. Карл жадно высасывает алую жидкость из мелкой ранки, после чего сразу же сплевывает в поднесенные к его лицу руки Кресса. Привкус железа противный, его организм все еще не может вынести это, но он снова повторяет одно и тоже действие, пока не успокоится и не поймет, что он все еще принадлежит ему. Его тело, его кожа, его кровь, внутренние органы, которые все еще хочется вытащить, обнять, сжимать, грызть. Сделать все, чтобы все вокруг поняли, что это — только его. Снова мерзкое чувство. Эндрю знает, что это, поэтому, не обращая внимание на неприятное жжение и тонкую стекающую по лицу струю, хватает Эзопа и тянет того в туалет. Желудочный сок выходит очень неприятно, оставляя после себя жжение и ощущение тяжести. Голова кружится, упасть прямо в унитаз не позволяют лишь крепко держащие его руки. — Это из-за него? — тихо задает вопрос Кресс, когда, кажется, у Карла заканчивается даже эта желтая жижа. Слова быстро заставляют прийти в себя, осознавая, что только что произошло прямо у него на глазах. Насколько он смог опуститься из-за собачки. Эзоп дает звонкую пощечину Эндрю, осуждающе смотря на отчаянное лицо. Он бьет его кулаком, снова и снова, пока не увидит еще одну кровавую струю из мелких ранок на щеках. Он знает — и это его до безумия раздражает. Заляпанные перчатки он снимает и кидает прямо в парня, пряча голые руки в карманы штанов. Все валится из рук, все это неправильно, слишком сложно. Он оставляет ничего не понимающего Кресса на полу и уходит домой, не возвращаясь за вещами. Принесет в любом случае, все еще верен, несмотря ни на что.

***

Виктор избегает их обоих. Но в этот раз действительно находит отмазки, лишь бы лишний раз не контактировать ни с одним из них. Эзоп не глупый. Он быстро складывает паззл, понимая, что он видел их в тот злополучный день, когда он сорвался на Крессе. Или же видел лишь избитого блондина, нервно вышагивающего на заплетающихся ногах к его дому, а дальше дорисовал картину сам. Первая попытка — отводит взгляд, что-то мямлит, из чего он способен разобрать только «гуляем с ****** и ****. Вторая попытка — «**** позвала в гости». Третья попытка — «****** пригласил поболеть за него». Десятая — «****». *** — «******». Эти бесконечные **** и ****** въедаются в мозг, стараясь наконец-то где-то осесть и заставить его принять тот факт, что он снова потерял его. Упустил. Не поймал. Ничего. Ничего. Ничего. Устал. Эти шаги такие же бессмысленные, как эти двоя безымянных. Из этого ничего не выходит. Он пытался. Эндрю пытался вместе с ним, выбешивая своими попытками. Удар. Взгляд. Кровь. Много. Бесит. Бесит. Он хочет схватить эти блондинистые волосы за первой партой и наконец-то намотать на кулак, чтобы пронаблюдать за таким же ничего не понимающим выражением лица побитой собаки, прямо как у Кресса. Но оно будет немного другим. Ведь личико Гранца совсем не похоже на очертания Эндрю. Не похож лицом, но должен быть похож поведением. Должен… Он останавливается, хватает за руку Эндрю и тянет его к собственному дому. Он не понимает, что происходит, но покорно следует за ним, все еще полностью доверяя себя его воле даже несмотря на то, что уже начал предавать его. Раны на щеках неприятно ссадят. Дома, как всегда, никого. Он толкает блондина на обшарпанный диван и снова наносит первый удар. Бьет лицо, грудь, заламывает руки, болезненно хрустит пальцами, оставляет свежие царапины короткострижеными ногтями на тех, что уже начали заживать, наслаждаясь чужими стонами и полной покорностью. Его снова тошнит от крови на пальцах, но он продолжает, выплескивая свое нутро на ненавистно-прекрасное улыбающееся лицо. Затем приспускает штаны, надрачивая чужой член. Без подготовки через силу насаживается и начинает собственноручно трахать себя пульсирующим органом, упиваясь болезненными ощущениями. Без смазки никакого мерзкого хлюпанья, только раздирающее кожу трение и их переплетенные руки. Эндрю кусает, слизывает и скулит, умоляя еще, больше, но Эзоп не дает ему этого, наказывая за плохое поведение. — Виктор… — его имя из уст Кресса звучит особенно мерзко. — Ты же тоже… Он не дает ему договорить, проникая в рот собственным языком. Прикусывает язык, оттягивает губу, вылизывает старую ранку, даруя покалывающее жжение, лишь бы этот идиот не смел произносить этих слов. Он только его. Он не имеет прав думать о ком-то другом. Он… — Особенный, да? — все равно слышит он еле различимый шепот сквозь пелену охватившего разврата. Слизывает слезы, соленость противно бьет по мозгу. Все тело неприятно дрожит, отторгая эти игрища. — Я помогу. Для тебя… Все сделаю, только позволь… В голове что-то щелкает и, принимая вязкую жидкость прямо внутрь, он все-таки снисходит до тела под ним и давить на шею. Долго-долго, пока он не достигает еще одного пика. Кресс ревет, улыбается и нашептывает что-то отдаленное напоминающее молитву. Эта картина завораживает своей убогостью, но мысли быстро сменяются на что-то более важное. Школа. Пару непригодных для учебы кабинетов на пятом этаже. Любовь Виктора к четырехлапым тварям. Его собственная псина. Псина. Две псины. Хозяин и животное. Животное и животное. Никого. Да. Он. Эндрю. Виктор. Особенные. Устал.

***

— Говоришь, кабинет для индивидуального проекта нужен? — учитель с болезненно-темной гематомой под глазом недоверчиво смотрит на него, выключая стационарный компьютер. — Без проблем, как закончишь — передай ключи Резник. Девчуля твоего возраста с блондинистыми короткими волосами, у нее еще смешная шапка с очками на голове будет. Она тоже сегодня занимается допоздна, найдешь ее в тринадцатом кабинете на втором. Скажешь, что от учителя Бальзы. Удачи! Мужчина быстро встает из-за стола и, забирая вещи, оставляет парня одного. Обычный ничем не подкрепленный вопрос, максимально подозрительный, заставляющий усомниться каждого, кто его услышит. Кроме этого человека. Его неординарная репутация ввиду такого же странного характера действительно оправдалась. Это успех, причем слишком легкий. Даже несмотря на все те знания, он все-таки ожидал хоть… чего-то. Впрочем, неважно. Даже если его подозрения о том, что мужчина действительно время от времени наблюдал за ними, окажутся верны — это уже другой вопрос. Он открыл новую дорогу, по которой уже начал идти. Вместе с ним. И теперь они обязаны привести к ней и его. Он кивает стоящему у входа Эндрю, давая понять, что все прошло успешно. У Кресса дрожат руки, весь он дрожит, как какой-то осиновый лист во время урагана. Выглядит убого и жалко, прямо-таки всем своим видом кричит о своей безобидности. Хорошо, что только на вид. Карл оглаживает рукой в перчатке щеку с наклеенным на ней пластырем, который слишком хочет снять и содрать находящуюся под ним корку. Но ничего не делает и уходит наверх, дожидаться. Эндрю возвращается в кабинет, где Гранц скучающе смотрит в окно. Никого, все уже разошлись по домам, а их классный руководитель ушел на какое-то важное собрание в другой конец здания. Остался лишь он по мелкой просьбе Кресса, который хотел бы ему что-то показать. — М-можем идти, — неловко говорит Эндрю, протягивая однокласснику свою руку. — Эндрю, с тобой все хорошо? — лишний вопрос. Не знает, что делать в такой ситуации. Эзоп бы знал. Но его нет, он оставил его, доверился, сказал, что сможет. Обязан. — Ты о… той ситуации хотел поговорить? Слушай, извини, что так… Ну… — Н-неважно, просто п-пойдем, — он аккуратно хватает его за руку, игнорируя его попытки в объяснения. Сейчас это все по-настоящему бессмысленно. К его счастью, видимо, стыдясь своей трусости, Гранц покорно встает и дает парню увести себя из класса. Эзоп был прав. Виктор не безнадежен, просто к нему нужен более агрессивный подход, прямо, как к Эндрю. Возможно, у них было намного больше общего, чем Гранц пытался найти во время его смешных попытках разговорить двух главных молчунов. Все говорил и говорил, когда в другой компании всегда молчал. Притворялся, а с ними раскрылся, так ведь? Он тоже считает, что они особенные, просто сам пока того не понял. Испугался лишь потому, что все было слишком резко. Возможно, не знай Эндрю Эзопа настолько же дотошно, то тоже бы оказался в ступоре. Это нормально, у Гранца все впереди. У них все впереди, когда они согласились действовать вместе. Он специально останавливается около лестницы, обращая внимания на часы, висящие рядом. Время подошло. Он должен был уже все подготовить. — Подожди, — останавливается, демонстративно неловко роется в сумке. — Я з-забыл кое-что в кабинете. Гранц удивленно смотрит. Да, ведь это совсем не в его духе. Эндрю никогда ничего не забывал из-за своей паранойи всегда все проверяя пару лишних раз, соответственно, никогда ничего не мог потерять в принципе, и все его поведение сейчас кричало о чем-то подозрительном. Но Виктор продолжает молчать, видимо, целиком и полностью доверяя этому маскараду. Он уже собирается идти обратно, но Эндрю тянет его наверх, говоря, что забыл вещь в кабинете на пятом этаже. — Но у нас же там сегодня не было уроков, — сомневается, плохо, очень плохо. Если он провалится, Эзоп никогда его не простит. Не простит, оставит, разочаруется, никогда больше не дотронется, не посмотрит, не позволит что-либо сделать. Это страх окутывает все мысли и, кажется, что-то сдавливает в сознании, заставляя на время отключить всю свою «неловкую» часть. — Я х-ходил туда на перемене, видимо, выложил из сумки и забыл, — все еще смешные и жалкие попытки. Совершенно, сколько бы не пытался, ничего не выходило. Блондин недоверчиво смотрит, что пугает еще больше. Его рука неосознанно сжимается. — Это б-быстро, просто пошли. Идет. Медленно наступает на каждую ступеньку, словно бы все еще сомневается в этом. Почему? Ведь он никогда не делал то, что могло бы помочь Виктору усомниться в нем. Но Эзоп тоже не сделал ничего, за что его можно было бы избегать… Или же, Гранц считал их отношения чем-то странным? Но ведь они провели столько недель глупых игр, они вложили столько сил, чтобы полностью завладеть его вниманием, оторвав от тех двух опухолей. Узнали все его привычки, семью, адрес, псину, вкусы. Он впивался взглядом в каждую едва видимую венку, мечтая пройтись по ней острым лезвием и слизать, пока Карл бы презренно смотрел на его гадкие действия. Организм Эзопа всегда отвергал это, его мозг кричал бы выплюнуть всю скопившуюся от постоянного взгляда на это желчь, но он все равно продолжал бы, пока полностью не насытится. Ради Эндрю. Ради Виктора. Продолжал идти наперекор собственному организму, показывая, насколько же желал. Но ничего пока что нет. Столько терпения на то, чтобы вцепиться в его шею, чтобы полностью завладеть сознанием, как это было с ними двумя. Все намного сложнее. Конец этой дороги находится за огромным обрывом, который они должны были каким-то образом преодолеть. И они знали, как именно. А может быть, Гранц все-таки замечал, насколько они близки с Эзопом, напоминая единое целое. Как он царапал его кожу на уроках, пряча искаженное выражение лица под маской. Одаривал вниманием его рот, заставляя вкусить чужую плоть. Видел все, но продолжал находиться рядом. Неужели, действительно особенный? Хочет, но скрывает? Или он просто полный идиот? Не может быть. Виктор умный мальчик, хоть временами и вызывал в нем желание распотрошить его тело, вытащив все внутренности. Например, как пару секунд назад, когда непонятно хмурил брови и прикусывал нижнюю губу. Виктор заходит в класс первый, Эндрю же следом, сразу запирая кабинет на ключ. Прямо посередине около одной из парт стоит Карл, повернутый спиной. На парте что-то, напоминающее клетку, при этом накрытое пиджаком. — Эндрю?.. — Гранц поворачивается к Крессу, что нервно сполз по двери вниз, упиваясь тем, что у него все вышло. — Что… Карл быстро подходит, разворачивает парня к себе и наносит прямой удар в солнечное сплетение. Виктор ощущает резкую боль и, обхватив себя руками, падает на колени, уперевшись лицом в пол. Дыхание перехватывает, ему тяжело сделать и малейший вдох. На пару секунд кажется, словно бы он задыхается. Эзоп смотрит на дрожащее тело сверху-вниз, недовольный настолько яркой реакцией. Выглядит еще более ничтожно, чем сходящий с ума рядом Кресс. Он видит, как по его руке стекают множество струек крови. Уже расцарапал себя, не дожидаясь Эзопа. Тц, это нужно будет позже проработать. Обходя скрученного Гранца, он встает на одно колено рядом с напуганным Эндрю и хватает того за волосы, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. — Хватит, — краем глаза Кресс замечает состояние Виктора и удивленно переводит взгляд обратно на Эзопа. Получилось. Он здесь. Они смогли. Он обхватывает Карла руками и притягивает к себе, прикусывая мочку. На такое своевольное действие парень надавливает пальцами на глаза, стараясь чуть ли не собственноручно выдавить их полностью. Когда Эндрю осознает, что поторопился, бьется головой об дверь и нашептывает извинения, пока перед глазами сияют разноцветные звезды. — Я сказал прекрати. Эндрю слушается, замирая, стараясь сфокусировать зрение после настолько близкого и болезненно-приятного контакта с чужими пальцами. Краем уха он слышит кряхтение Виктора. — Психи… — блондин тихо нашептывает какие-то совсем легкие проклятья в сторону одноклассников и старается принять обратно вертикальное положение. Но, видимо, его кости были слишком хрупкие, чтобы пережить даже один удар. Не просто так, видимо, постоянно отсиживался на физкультуре. Опираясь на дрожащие локти, не проходит и пары секунд, как он снова падает на пол, больно ударяясь подбородком. — За что… Скулеж. Где-то сверху, прямо на парте, в той накрытой клетке. Гранц не двигается, прислушиваясь. Совсем неразличимое тяжкое дыхание, какие-то… — Выбирай, либо мы, — Карл возвращается к нему и садится на корточки по левую сторону, — либо твоя тварь получит еще пару лишних доз. Вик. В клетке. Они… Они забрали его, он здесь, они его… Из-за нарастающей паники голова отказывается работать. Он ничего не понимает, руки все еще дрожат, подбородок ссадит, в животе все болезненно перекручивается. Ничего не работает. Он ничего не понимает. Они. Вик. Похитили. Господи. Психи. Каким образом? Миллион вопросов не хотят формироваться во что-то сознательное, оставаясь бесформенной массой, похожей на бред сумасшедшего. Как они. Всегда как они. Они все знали, они все делали, он тоже знал, но почему-то продолжал, и вот… — Эндрю, — его голос выводит из этого непонятного состояния, заставляя поднять взор. — Время не ждет. Словно бы загипнотизированный, парень наконец-то отлипает от входной двери и тоже подходит, только вот скорее к клетке, чем к лежащему однокласснику. Он срывает пиджак с железной коробки, видя перед собой ту самую собаку, про которую Виктор очень часто щебетал на прогулках. Пес лежит в каком-то полудреме, вывалив язык наружу. Кресс берет клетку, отпихивает мешающую парту и ставит прямо перед лицом беспомощного Гранца. Виктор тянется к ней, но его руку тут же перехватывает Карл, больно сжимая его пальцы. — Выбирай тихо, иначе вместо транквилизатора — он полетит из окна, — Эзоп обрывает все возможные пути к отступлению, которые, кажется, в любом случае были бы для него бесполезны. В груди что-то сжимается, снова и снова, напоминая о своем безжалостном и мучительном положении. Виктор не знает, что еще можно сделать. Крикнет — Вик пострадает. Начнет сопротивляться — Вик пострадает. Сделай он хоть что-нибудь поперек их замыслу — расплачиваться снова и снова будет один лишь Вик. — Только… Пообещайте, что не тронете его, — он всхлипывает, утирая подступающие слезы. — Прошу… Вспоминать начало этого пути особенно горько. Простая забытая тетрадь привела его к чему-то настолько… Эзоп не дает ему снова погрузиться в бесконечные размышления о всей отвратности этой дороги, хватая его плечи и заставляя насильно сесть на холодный пол. Наконец-то он не ощущал еле уловимый запах чего-то неописуемо странного и непонятного. Карл аккуратно массирует его плечи, словно бы призывая парня немного расслабится в этом персональном сумасшедшем доме. Гранц ничего не понимает, оттого и не может последовать этой воле. — Плохой мальчик, — шепчет он ему на ухо, после чего неприятно вцепляется зубами в нежную кожу на загривке. Солоноватый привкус будоражит сознание, не веря, что оно действительно наконец-то познало это неописуемое удовольствие. Но оно длится не долго, быстро сменяясь привычным отторжение организма на взаимодействие с чужим телом. Игнорируя это, Карл старательно проглатывает подступивший ком и проникает парню под одежду, исследуя и ощупывая новую игрушку. Кресс все еще стоит около клетки, завороженно наблюдая за действиями Карла. Он внимательно следит, ощущая, словно бы это он сам проворачивал все это с блондином. Рисовал неизвестные узоры на запястьях, надавливал на живот, ощупывал подрагивающие губы, оттягивал волосы, слизывал слезы, царапал, кусал, щекотал, снова, снова, повторяя и дополняя все свои низменные потребности, которые до этого он показывал лишь одному Эзопу. Раньше они наслаждались этим вдвоем, сейчас же появился еще кто-то, способный разделить с ними этот отвратный зов, которому невозможно воспротивиться. Когда он видит слабый кивок, относит клетку с псиной в угол кабинета, и чуть ли не спотыкаясь, подбегает и падает на колени. Чужая рука перехватывает его собственную и, ведя, повторяет все те действия, которыми он пару секунд назад лишь упивался взглядом. Тепло распространяется под кожей, даря наслаждение. Он уже хочет больше, но не торопиться под двумя совершенно разными взглядами. «Тише» — от Эзопа. «Не надо» — от Виктора. Но прав лишь один, второй же, обманутый реальным миром, притворяется кем-то, кто смог бы вписаться к другим. Но ничего, он скоро все поймет сам, присоединившись к их собственному миру, не похожему на эту преисподнюю. Быстрее. Они снимают с него одежду, оставляя полностью обнаженным. Тело дрожит от холода, но ни Кресс, ни Карл не торопятся что-то с этим сделать. Собачка должна быть наказана за все совершенные ей проколы. Если собачке не дать понять, что она ошибалась — она никогда не приучиться во всем слушаться своих хозяев. — Можно, — Эндрю впивается в девичьи губы, игнорируя все маломальские сопротивления. Сжатые зубы, сопротивляющийся сплетаться язык, чужая стекающая от всего действа слюна. Мальчику страшно, но, чтобы не нервировать лишний раз Эзопа, он замалчивает и лишь пытается сгладить эти углы. Виктор отчаянно пытается укусить его за язык, у него даже что-то выходит, но от этого Эндрю лишь стонет, стараясь переплести их руки. Карл все еще обнимает тело Гранца, внимательно смотря на эту картину. Когда Кресс, наконец-то, удовлетворяется столь ожидаемым сладким плодом, он отстраняется и тяжело дышит, не зная, куда себя деть. В голове мешанина, напряжение ниже пояса бьет в два раза сильнее, чем прежде. Карл видит его состояние и улыбается. Хватает Гранца за твердые от холода розовые бусины и медленно оглаживает, иногда надавливая на серединку и царапая розовую кожицу. Обводит красноватые ареолы, а потом резко сжимает и оттягивает, наслаждаясь последовавшим за этим стоном. Виктор не понимает, что он чувствует, его тело словно бы абстрагировалось от сознания, следуя лишь за инстинктами, вызванными этими пошлыми ласками. Его небольшой аккуратный член наливается кровью. Он старается не смотреть, прищурив глаза, но Эзоп хватает его за подбородок и заставляет пялиться на собственный орган. — Единственная честная часть, не находишь? — он опаляет горячим дыханием его ухо, а потом грубо пихает сидящему напротив Эндрю в похожем состоянии. Гранц утыкается лицом в чужую грудь и сразу же чувствует, как по его спине водят чем-то неприятно-холодным. — К сожалению, есть только это. Ключи. Понимает по звенящему звуку и царапающим его спину зубчиками. Эндрю тяжело дышит, не решаясь пошевелиться. Виктор, словно бы перенимая на себя это состояние, замирает, просто ожидая, что последует дальше. Ощущает, как металл вводят в его нутро, абсолютно ни о чем не заботясь. По телу бегут мурашки, анус инстинктивно пытается сжаться, но Эзоп игнорирует эти жалкие попытки. Он вводит ключом туда и обратно, специально задевая чувствительные стенки заточенными зубчиками. Щекотно. Странно. Неприятно. Необычно. Эти ощущения целиком нельзя описать никакими произнесенными в голове словами. Все это что-то… просто неправильное. То, чего никогда не должно было с ним произойти, но его продолжают трахать ключами, пока сознание пытается абстрагироваться и пропасть. Куда-то подальше, куда-то далеко-далеко, чтобы в голове снова и снова не прокручивалась прошлая нелепо-пошлая мысль. Тело без поддержки со стороны сползает, лицо утыкается в бугорок чужих штанов. Над ним прерывистое дыхание. Кто-то из них двоих расстегивает молнию, убирает лишнюю ткань и перед глазами теперь чужой орган. В два раза больше и длиннее, чем у него самого, нежно-розовое с пульсирующими венами и головкой со стекающей из нее белой нитью смазки. Что-то внутри него щелкает и он, даже без лишни слов, высовывает язык, подобно настоящей собаке, и неловко слизывает стекающую по стволу жидкость. Горькая, хочется выплюнуть, но он игнорирует это чувство, опирается руками и облизывает головку. Заглотить полностью не получается, поэтому лишь лижет одним языком, иногда причмокивая губами. Он слышит тяжкие вздохи, чувствует, что кто-то зарывается в его волосы, но игнорирует, продолжая выполнять свою работу. Теперь в анусе, кажется, пальцы. Они оттягивают стенки, вызывая зуд и покалывания. Гладят спину, плечи, чувствует укусы, одну его руку перехватывают, целуя костяшки пальцем. Его оттаскивают за волосы от вот-вот готового кончить члена, и насаживают на другой. Больно. Что-то рвется, чувствует, как кожа внутри горит, словно бы ее безжалостно разодрали. Головой откидывается на чужое плечо, чувствуя, что теперь соски лижут и посасывают, а его собственный член надрачивают, болезненно сжимая головку, не давая кончить раньше времени. Он не знает, сколько проходит времени, но внутри уже новая вязкая жидкость. Когда сперма выходит, бросают спиной на пол, садятся на живот, сдавливают трахею, его глаза закатываются. Он еле замечает клетку со спящим Виком и улыбается, что с ним все хорошо. Замечая чужую улыбку, Карл снова приходит в раздражение. Он отпускает горло, встает и пинает это послушное мерзкое тело. Рядом немного паникующий Кресс, которого поваливают рядом, целуя в губы. Гранц ничегошеньки уже не понимает, но видит, как чужие языки переплетаются между собой, а слюны перемешиваются и образуют какую-то противную кашу, от которой кружится голова. По бедру стекает что-то грязное. Эндрю трахает Эзопа отчаянно, заливается слезами, стонет и готов чуть ли не закричать, но ему не дают этого сделать. Зачем он продолжает смотреть на это непотребство? Почему, пока они отвлечены друг другом, просто не встанет и не убежит? Будто бы прочитав его мысли, Карл переводит на него свой взгляд, внимательно изучая перекошенное лицо. Мерзко. Отвратно. Убого. Эндрю кончает обильно, прямо в чужое нутро, а Карлу все равно. Его выражение нечитаемое, Гранц не понимает, что должен чувствовать и ощущать из-за всего этого сумасшествия. Подходит, рядом, оказывается, все это время лежала его сумка. Роется недолго, находит заветную вещицу и поворачивается. Канцелярский ножик, не совсем большой, но внушительный. Неужели, все-таки решил еще прикончить окончательно? Не может такого быть, прямо в школе? Да, этот псих способен на такое. Хочется закричать, но из горла доносится только кашель и кряхтение. Эндрю подползает и смотрит завороженными глазами то на Эзопа, то на Виктора. На лице счастливая улыбка. Она пугала, она вызывала сочувствие, она… На лицо падает красная капля. Прямо над ним Эзоп проникает ножом под чужую кожу, довольный результатом. Гранц не моргает, ощущая все новое и новое «это». Много, много, много, много. Оно на лбу, на глазах, на носу, проникло прямо в рот, что он сразу же проглатывает, не веря в происходящее. Это не описать ничем, это нечто нереальное, глупое и жуткое. Эндрю все еще болезненно улыбается, а Эзоп, остановившись, начинает гладить его перекошенное лицо. Он смотрит вниз, оценивая результат. — Эндрю, — говорит он, все еще внимательно смотря на Гранца, — кажется, за один раз он ничего не понял. — Н-нет… — радость пропадает быстрее, чем он успевает моргнуть. Теперь на него смотрит обеспокоенная пара глаз, не верящая во что-то там, чего он так и не понял. Не понял. Ни черта он не понял. Его завели в кабинет, изнасиловали и заставили смотреть на все… — В-виктор, что с тобой? Что с ним? Без понятия. И что с этими двумя он тоже понятия не имеет. Ему хочется реветь, плакать, заливаться слезами, кричать, звать на помощь, попытаться встать, схватить Вика и убежать из этого дурдома. Но он продолжает лежать, глупо хлопая глазками. — К-как же… — не успевает Эндрю закончить, как они слышат открывающийся замок на двери. — Серьезно, учитель Бальза, вот так выдавать ключи кому попало, вообще-то, безответственно! — слышат все троя звонкий женский голос. Низкая девушка с короткими волосами в смешной шапке стоит в проходе с выпученными от удивления глазами на пару с учителем с болезненной гематомой под глазом, который, в отличии от ученицы, ни капельки не удивлен. На его лице на секунду появляется еле заметная улыбка и он, не мешкая, тут же разворачивает девчушку спиной и лепечет, что он опять стал жертвой обмана школьников с бурным половым созреванием. Он толкает ее подальше и советует ей позабыть всю эту похабщину, с которой он прямо сейчас разберется. Главное, никому ни слово, ведь в этом нет ничего сверх страшного, кроме того, что ему придется самолично оттирать все эти следы. Кажется, девушка не особо верит во все эти россказни, но, лишь бы снова не увидеть то, что предстало перед ней секунду назад, прислушивается к учителю и сбегает подальше. — Кажется, такие индивидуальные проекты стоит проворачивать в более приватном месте, не так ли? — Бальза замечает умоляющий взгляд Виктора, прямо-таки кричащий о том, чтобы его спасти. Вот только… Он входит в помещение, прикрывая за собой дверь и велит Крессу и Карлу все тут убрать и помочь своему дорогому однокласснику привести себя в надлежащий вид. Потому что школа скоро закроется и тогда все это может пойти по еще более забористому сценарию, чем сейчас. Слушаясь преподавателя, Кресс сдвигает парты по своим местам и оттирает подозрительные жидкости тряпкой, лежащей в шкафчике. Эзоп одевает Виктора, подобно младенцу, пока сам мальчик сидит в полной прострации, не осознавая, что все это значит. Когда все заканчивается, Гранцу вручают клетку с Виком и, на пару с учителем Бальзой, они выходят прочь из кабинета, оставляя на тех двоих мелкие нюансы. Виктор смотрит в пустоту, Лука же, видя состояние паренька, ухмыляется, оценивая столь короткую работу, что провернули те двоя. — Не хочешь перевестись в другой класс? — лишь спрашивает он, понимая, что он явно не вывезет ловить их больше, чем раз в неделю. Слишком много проблем принесут. Блондин слабо кивает и присаживается на корточки, уставившись на спящую собаку. — Господи, еще же ключи заменить нужно будет… Но он уже ничего не слышит, прокручивая в голове последнее, что ему сказали перед уходом: — «Если ты не пойдешь за нами, мы исполним задуманное».

***

Снова вдвоем большую часть времени. Снова против всех остальных. Гранц переводится в другую параллель, создавая непроходимый барьер в виде абсолютно разных расписаний, кабинетом, учителей и общества вокруг. Вот только, как бы он не пытался, вернуться к тем двоим не получается. Снова изгой, снова один и, под всем этим гнетом, приходится снова и снова выходить на ту дорогу, вкушая противный вкус чужой крови. Лишь бы Вик был в безопасности.