Почему Кроули ненавидит 14 век

Я умолял. Молил и просил, стоя на коленях. Лунный свет томно проникал через оконное стекло, словно насмехаясь над отчаянной душой. Слёзы душили меня, и невыносимое лезвие полосило моё сердце, или то, что от него осталось. Ха... Странно было бы просить прощения спустя почти 5000 лет, да и о чём просить? Спасти? Кого? Мертвецов спасти нельзя, их время закончилось, тик-так, а ревуар. Тогда что же? И почему так больно… — Кроули? — пелена воспоминаний тут же сменилась тёплым светом комнаты. В камине был слышен треск огня. Напротив, вальяжно развалившись, сидел ангел. Тот ласково взирал на меня, держа в руках бокал вина. — Да, Азирафаэль? — кажется, мы с ним вспоминали о средних веках, или что-то вроде этого. — Ты выглядишь уставшим, — тот отложил бокал и задумался, глядя куда-то сквозь меня. Кивнув, я замолчал. Несколько мгновений мы сидели, не глядя друг на друга, каждый витая в своём мирке, о чём-то вспоминая, сожалея или радуясь. — Знаешь, ангел, иногда я думаю: а в чём, собственно, смысл? — тот усмехнулся. Эту тему мы часто поднимали с ним ещё с незапамятных времён, но к чему-то дельному разговор никогда не приводил. — Что случилось, Кроули? Ты размышляешь о таких вещах только тогда, когда тебя что-то гложет. — Я взглянул на него; очки лежали где-то в стороне, и я пожалел, что сейчас на мне нет моей надёжной защиты. А его глаза... его прекрасные, ангельски чистые и проницательные глаза, они взирали на меня, прекрасно всё осознавая. Это был обычный туманный и холодный осенний вечер. На улице было тихо; мы с ангелом решили провести время вместе и отправились отдыхать в горы. Сняли коттедж и наслаждались обществом друг друга. За окном было тихо, это тебе не центр Лондона, где жизнь кипит и днём, и ночью. — Просто вспомнил про 14 век, — вздохнул я, сказав правду. После Армагеддона мы с Азирафаэлем очень сблизились и часто откровенничали, точно как сейчас, оставаясь допоздна с вином или чем-то покрепче. — Дорогой, ты мне никогда не рассказывал про него. Я знаю только, что ты ненавидишь это столетие, — мягко проговорил тот. — Это из-за чумы? Несколько мгновений меня одолевало сомнение, продолжать ли этот разговор. Если сейчас я продолжу, то придётся рассказать правду и вернуться к тем не самым приятным временам, мысль о которых вызывает во мне холодок. Не ответив, я молча протянул ладонь вперёд. Тот мягко на меня посмотрел; он знал, что когда я не хочу рассказывать, он смотрит всё через моё сознание, через мои воспоминания. Вот и сейчас он приблизился и, сев, приготовился взять мою кисть, послушно ждавшую и слегка дрожащую. Тот на секунду остановился, взглянув на меня, словно спрашивая разрешения. После небольшого кивка тот аккуратно взял мою ладонь в свои нежные , мягкие руки и я закрыл глаза , закрыл глаза и стал вспоминать. Началось все кажется зимой? Да вроде зимой , стоял декабрь 1332 год , я тогда был Каркоссоне ,во Франции.Там я ничем особым не занимался, слонялся то там ,то сям ,люди в том веке особенно стали ухитряться гадить и без меня. Я помню тот день очень отчётливо и ясно, впрочем, как и многие последующие после него. Мне хотелось спать ужасно, и с самого раннего утра я бродил по городу в поисках подходящего местечка, тёплого и огороженного, где можно было засесть и расслабиться на ближайшие дюжину лет. Но мне никак не везло: люди слонялись везде, маленький город, битком набитый людьми, казалось, стал ещё более тесным. Солнце достигло своего пика, я медленно перебирал ноги и вглядывался в каждый уголочек и проём. Снег, наслаждаясь столь редкими лучами солнца, стал медленно таять, от чего улицы, и без того грязные, стали напоминать канаву. Этот вид вызвал у меня ещё большее отвращение, и на секунду я зажмурил глаза и остановился. Честно признаюсь, в тот миг мне пришла в голову мысль уехать из этой чертовой Франции, куда-нибудь на юг, где можно было вкусить свежие фруктовые нектары и блаженно расслабиться. Но именно в этот момент в нос проник неприятный запах гари. Я открыл глаза и понял, что что-то горит. Обернувшись, я понял, что это было. Люди толпились, мужчины бегали с ведрами воды от колодца и обратно к пожару, женщины кричали, пытались чем-то помочь. Горел приют. На секунду я остановился; перед глазами женщины выбегали с детьми на руках. Не знаю, что мной тогда движило: может, душераздирающий детский крик, который я услышал в тот момент из ада, или раненные, охваченные огнём люди, но я бросился в самое пекло. Это была моя первая ошибка; надо было уйти, пройти мимо. Всё же кто я такой, чтобы помогать и спасать? Демонов-спасителей не бывает. И всё же я оказался внутри. Горящие обломки падали и перекрывали путь. Я судорожно бегал глазами из коридора в коридор, будто чего-то ища; однако единственное, что я находил, — это мёртвые. И мне захотелось уйти, отдать это всё на совесть высших, кто бы они ни были: ангелы или демоны. Но в одной из комнат, мимо которой я не смог пройти, я увидел маленькие кроватки, предназначенные для самых крошечных. Сестры приюта унесли почти всех малышей, и причин заглядывать туда у меня не было; однако я вошёл и понял, что одного младенца они забыли. Она чудом спаслась, малютка не кричала и не плакала, была без сознания. Я выбежал вместе с ней на улицу, где народу явно прибавилось. Мы отошли в сторону, я заскочил за угол и положил ребёнка на каменный выступ. Всё, что я делал дальше, было чисто инстинктивно. Осмотрев её с ног до головы и определив её степень ранения, стал творить фокусы. Я называл это фокусом: отдавал энергию и ускорял процесс регенерации организма. Обычно я помогал животным, чаще всего лошадям, на которых я частенько ездил туда и обратно по городам. На глазах маленький ребёнок стал оживать: испачканные щёки и исхудавшее тельце стали двигаться, приоткрылись глазки. У неё были голубовато-зелёные глаза, удивительно большие и красивые. На секунды я замер; она внимательно на меня взглянула, причём таким ясным и осознанным взглядом, будто передо мной лежал не ребёнок, а взрослый человек, повидавший очень многое. — Ну и что будем делать, чертёнок? — устало проговорил я, намереваясь подхватить её и отдать сестрам. Оказавшись у меня на руках, завернутая с ног до головы, она продолжала старательно изучать меня глазами и... и внезапно засмеялась. Появились ямочки и несколько зубиков застенчиво выглядывали из десен. Я завороженно смотрел на её смех, полный какой-то пьянящей радости, словно вокруг не было всего этого ужаса. Затем мы вернулись, и я нашёл одну из сестёр приюта. — Мадам, — та повернулась уставшими, полными слёз глазами, держа на руках плачущего ребёнка лет пяти. — Да, мосье, — прошептала она. — Я смог спасти ребёнка, вот, — как-то неуверенно протянул я девочку. Сестра, словно ничего не видела. — Да благословит вас Бог, мосье, но уже слишком поздно... — отвернулась она, мальчик начал рыдать с большей силой, девчонка подхватила его рев. — Стойте, вы не поняли, вот ребёнок, возьмите, — дотронулся я до её плеча. Пожар вокруг стал стихать, а люди всё прибывали и прибывали. Воздух окрасился в сероватый оттенок, и в сознание мельком пролетела мысль об Аде. Сестра вновь повернулась. — Приют сгорел, детей девать некуда. Мы и так сидели на скудном обеспечении церкви. Прошу вас, возьмите ребёнка себе, иначе малютка Изабель умрёт от голода первой, — скупая слеза прокатилась по её щеке. — Но я не могу, найдите кого-то другого! — сестра не хотела её принимать и твердила одно и то же, повторяя, что девчонка умрёт. И как бы я ни сувал ей ребёнка, как бы ни говорил, что физически не могу её взять, ребёнок в итоге оказался у меня. Ха! И как только это вышло, демон Ада спас ребёнка, да ещё и забрал к себе домой. — Ты на меня так не смотри, — простонал от безысходности я, когда мы вернулись домой. Она всё ещё была завернута в свою грязную пленку, а слой пепла покрывал личико. Жил я на окраине города, ближе к горам, подальше от шума. Дом был небольшой, но весьма уютный: кровать, печка, большой сундук в углу и небольшой письменный стол рядом. — Сам знаю, что идея безумная. Честно, ты у меня будешь недолго, не волнуйся. Найду людей, которые тебя смогут забрать, и всё будет хорошо, — выслушав всю мою монотонную речь, она долго молчала, будто бы обдумывая, а потом залилась слезами. Конечно, я понял не сразу, чего же ей надо. Пытался всунуть перо, кошелёк, бумаги, и лишь потом я понял, что ребёнок то есть хочет. Так вот и началась моя новая жизнь, где я учился быть почти что родителем. От вожделенного сна мне пришлось отказаться... Время шло, чертёнок рос. Поиски родителей я продолжал с большей силой, но ситуация в стране ухудшалась. Многие люди уезжали, а брать бремя, да ещё и чужое, им не хотелось. Это всё было настолько же опасно, сколько бессмысленно. Порой, укачивая её по ночам после тяжёлого дня, во время детского плача, высасывающего всякие силы, даже демонические, мне хотелось всё бросить, отнести это никому не нужное человеческое дитя в церковь или просто оставить под чьим-то домом и наконец отдохнуть, не прятаться больше ни от кого, ни от людей, ни от демонов. Но каждый такой раз я смотрел на мирное личико Изабеллы, которая после плача наконец засыпала и, держа мой большой палец в своих маленьких ручках, мирно посапывала, иногда улыбаясь во сне, и что-то меня держало. Каждый раз что-то внутри замирало. Но самое сложное началось, когда я стал осознавать, что мне придётся воспитывать этого чертёнка. — Давай, давай, Изабелла, иди же! — она, покачиваясь из стороны в сторону, словно местные пьяницы по ночам, делала свои первые шаги. Кудрявые каштановые волосы падали на ее лоб, а веселые зайчики с каждым шагом проступали в ее изумрудно-небесных глазах. Я в ожидании закусил губу и судорожно подзывал к себе, стоя в пару шагах от нее, расставив по сторонам свои маленькие ручки для равновесия. Она приближалась и приближалась, пока в один момент не подошла и не упала в мои объятия. — Да! Молодец, чертёнок, ай молодец! — я поднял ее, она начала весело смеяться, и я подхватил детский смех, полный радости. Безусловно, местные жители знали об Изабелле; никто особо этого не одобрял, но и не протестовал. Пожар оставил болезненный отпечаток на жителях города, и, зная, что этот ребенок был чудом спасён, даже помогали, то принеся для чертёнка старую, но добротную одежду, то какая-нибудь деревенская девчушка, посланная своей матерью, принесет свою куклу, дабы поиграть с Изабеллой. В основном я сидел с ней и брал ее с собой, если приходилось куда-то идти, но однажды мне пришлось оставить ее на несколько дней с соседкой. То была пожилая женщина, и я ее уже давно знал. Аделаида была поветухой, но своих отпрысков у нее так и не получилось завести, оттого и нянчилась с соседскими. Изабелле исполнилось три года, и это был первый раз, когда я ее так надолго оставлял. Мне нужно было отправиться в Ад на отчёты, а в Аду время идёт совершенно иначе, и я боялся, что мой визит может затянуться. Я подготовил все необходимые вещи, положил ее любимые игрушки, и, взяв портфель и ребенка, мы отправились к мадемуазель Аделаиде. Стоял прохладный октябрь, листья деревьев, окружавших наш дом, уже пожелтели и наспешили улететь. Изабелла держала меня за руку. — Кроули? — я почувствовал, как меня дёрнули за руку. — Да, Изабелла? — дом Аделаиды уже стал виден вдалеке, рядом с домом текла река. — А затем мы идём к мадемуазель Аделаиде? — я услышал тревогу в ее голосе, и какое-то смутное чувство плотно образовалось в груди. — Изабелла, мне надо уехать на пару дней. Ты в это время погуляешь у мадемуазель Аделаиды, будешь ей помогать и играть во дворе, — спокойно проговорил я, стараясь успокоить ребенка. — А потом я не могу поехать с тобой? — Изабелла была смышленым ребенком, быстро научилась ходить и говорить. Даже сейчас она была благоразумна и понимала, что это необходимость, но все же детская наивность побеждала. — Туда, куда я поеду, детям быть нельзя. — Она замолчала. Мы дошли до каменного дома, из дымохода уже струился дым, хозяйка ещё не вышла из дому. Мы подошли ближе, тяжесть на сердце усилилась, и я остановился в паре метров от лужайки, присев рядом с Изабеллой. Она смотрела вниз и избегала взгляда. — Изабелла, посмотри на меня, — через несколько секунд она всё же подняла на меня глаза, полные слез. Ее маленькие губки слегка дрожали. — Ты ведь точно вернёшься, Кроули? — дрогнувшим голосом спросила она. Я закусил губу. — Конечно, чертёнок, ты что, от меня не избавишься, — попытался улыбнуться я, предательский ком в горле так и содрогался у меня внутри.— Не бросай меня только, — слезинки стали катиться из ее удивительно красивых глаз, и, плача, она прижалась ко мне. Откуда у нее эти бессмысленные страхи? С чего она взяла, что я могу ее бросить? Или ей кто-то сказал? — Я тебя никогда не брошу, Изабелла, — в этот момент повитуха Аделаида заметила нас в окне и тут же выбежала на улицу. Я встал и почтительно поклонился. — Кроули, дорогой, почему не заходите? — увидев меня, радостно воскликнула она, пока не заметила подавленное состояние девочки. — Изабелла, крошка, что случилось? Она тут же подбежала и начала целовать ее. — Ну все, не плачь, папа уедет не надолго, со мной тебе будет весело, честно, — та кивнула, вытирая рукой оставшиеся слезы. Ещё немного поговорив с Аделаидой, я передал ей вещи и немного денег в качестве благодарности за услугу. — Не волнуйся, Кроули, с твоей девочкой всё будет хорошо. Езжай с Богом. — С Богом в Ад, конечно, не поедешь, но я с благодарностью кивнул и передал Изабеллу в руки пожилой женщины. — Изабелла, веди себя хорошо, и я обязательно привезу тебе какую-нибудь куклу. — Увидев еще один поток детских слез, на душе стало совсем паршиво, и, дабы больше не затягивать прощание, я повернулся и ушел, не оборачиваясь. В Аду я провел целый день, а может и больше. Ничего серьезного не было: обычные отчёты, обычные демоны, обычные людские крики где-то на фоне, ничего более. Наконец-то всё закончилось, и меня отпустили обратно на Землю. Вернувшись, как оказалось, прошло три дня. Первым делом я нашел для чертёнка игрушку — красивую, сшитую куклу с такими же каштановыми волосами, как и у неё. Почти подпрыгивая, я пошел к повитухе. Мне и в голову не пришло, насколько же я успел привязаться к этому ребенку. Всё время, что я был в Аду, мои мысли были лишь о ней, о ее здоровье, о её состоянии, обо всем. Мысль эта оказалась тяжела, и я убрал её подальше, не желая ухудшать этот день. И вот, наконец, показался дом поветухи. Из одного единственного окна я увидел крупную фигуру женщины, которая, как мне показалось, что-то готовила. Наконец, я постучал в дверь. Шум и суета продолжались несколько секунд, а затем дверь отворилась, и оттуда выбежала Изабелла, кинувшись ко мне. Я, не сдерживая радость, подхватил её и стал обнимать. — Изабелла, чертёнок ты мой, я вернулся и принес тебе куклу, как и обещал. — Она молчала, лишь крепко сжимая меня в объятиях. Растроганная повитуха рассмеялась. — Ну всё, всё, Изабелла, оставь в покое Кроули, — ласково проговорила она. — Пойду соберу её вещи пока. Все ещё сидя у меня на руках, она отстранилась и, мягко на меня посмотрев, сказала то, что растопило моё сердце и навсегда останется для меня скорбью и горем. — Папа, я так скучала по тебе. — В этот миг я замер. Папа? Она никогда меня так не называла, только Кроули, но папа... Я не сразу почувствовал, как глаза стали щипать, а сердце гулко забилось в груди. Изабелле исполнилось шесть лет. …. — Но я не хочу, папа! Зачем мне учиться, если я хочу играть в куклы на улице вместе с другими девочками? — возмущалась Изабелла, когда я начал самостоятельно её учить в домашних условиях. — Изабелла, пойми же, это для твоего же блага. Ты родилась девочкой, а в нашем мире девочкам не дают ничего, кроме поварешки и пелёнок. Ты меня понимаешь? Если ты хочешь для себя более-менее светлого будущего, нужно учиться. — Она надулась. Конечно, её маленький детский мозг ещё ничего до конца не осознавал, и порой моя настойчивость и требовательность обижали её, но я старался для её будущего. — Чертёнок, пожалуйста, ради меня, ты можешь постараться понять меня и начать учиться? — я сел рядом с ней, и она отвернулась. Я тронул её за плечо, она кинула на меня недовольный взгляд и вновь отвернулась. Она вздохнула. — Ну ладно, папа, но можно я потом пойду погуляю с девочками? — она надула губки и сделала самую умоляющую и милую щенячью морду. — Ладно, — сдался я. Закончив уроки, я начал готовить обед и задумался над тем, что надо бы её ещё и научить жить среди людей, не так, как я — на окраине городов, вдали, не контактируя почти ни с кем и выезжая лишь изредка куда-нибудь по делам. Да и что, если она когда-нибудь начнёт интересоваться моими делами? Или когда она заметит, что я не старею, в отличие от всех других людей? Что мне ей сказать, и как сказать? По воскресеньям Аделаида иногда брала с собой в церковь Изабеллу. Она, к счастью, не спрашивала, почему я не хочу присоединиться к ним. Внезапно, когда я нарезал хлеб, а во дворе бегали дети, я вдруг подумал об ангеле. Где он сейчас? Последний раз мы с ним пересекались в прошлом веке. Кажется, мы успели даже выпить вино. Меня тут же поразила мысль о том, как всё изменилось, до чего же я дошёл? Режу хлеб и накрываю на стол, чтобы поесть с… с ребёнком, которого я воспитываю. Я часто задумывался о том, что если демоны узнают о ней, то это будет конец нам обоим. — Изабелла! Домой, живо! — открыв деревянную дверь, я позвал чертёнка, и мы сели кушать. — Ну как, поигралась? — спросил я, накладывая ей варёный картофель. Она выглядела расстроенной и ответила без эмоций, односложно, и замолчала. Меня это насторожило. Изабелла всегда болтала, смеялась и веселилась, и её молчание меня тревожило. Долго не выдержав, я спросил: — Что с тобой, Изабелла? Тебя кто-то обидел? — она вздохнула, ковыряя деревянной ложкой картошку, и с неохотой, с сомнением посмотрела на меня. — Всё нормально. Просто я немного повздорила с одной девочкой, — начала она, ещё больше помрачнев. — Из-за чего? Она не хотела говорить и ещё немного помолчала. — Изабелла, — та шмыгнула и, наконец, рассказала причину. — Да это Сара совсем ненормальная, слушает, что говорят взрослые, и повторяет за ними, будто что-то смыслит в этом. Она сказала, что ты сумасшедший, а я бастард, — она со злостью ударила кулаком по столу, а её щеки залила краска. Я искренне рассмеялся, отчего Изабелла тут же непонимающе на меня взглянула. — Чертёнок, да не обращай ты на неё внимания. Просто её мать — злая бабка, которая завидует, что некоторые отцы заботятся о своих детях, а не пьют и не распускают руки. — Думаю, ты прав, — тут же улыбнулась она, но через секунду закусила губу и отвела глаза в сторону. Она всегда так делала, когда хотела что-то узнать. — Пап? — М? — я взял в рот ложку картофеля и уже было задумался о предстоящей встрече с одним виконтом, которую я запланировал через пару дней. — А это правда, что ты вытащил меня из горящего приюта? Я чуть было не подавился, раньше я никогда не затрагивал эту тему. — Кто тебе сказал? — удивлённо спросил я, дрожь волнения пробежала по спине. — Ну, все говорят, — уклончиво ответила она, всё ещё не поднимая на меня глаз. — Кто все? — я стал догадываться и вздохнул. Мне предстоял первый серьёзный разговор с Изабеллой. — Аделаида, девочки на улице. Так значит, ты не мой настоящий папа? — я отложил тарелку с картошкой. — Изабелла, послушай. Шесть лет назад произошёл сильный пожар в одном из приютов в Каркассоне. Многие дети погибли. Я проходил мимо и вбежал внутрь и… — И спас меня из огня, как настоящий рыцарь! — торжествующе воскликнула она, перебив и улыбнувшись всеми молочными зубами. Я не смог сдержать усмешки. Ну настоящий чертёнок. — Ну почти. В итоге я забрал тебя к себе, — она замолчала, погружённая в свои мысли, переваривая новую информацию. Я продолжал сидеть рядом на случай новых вопросов, и дождался. — А мои настоящие мама и папа оставили меня там? — её глаза стали более тяжёлыми, почти не детскими. — Не знаю, чертёнок, возможно, их унесла смерть. Возможно, они хотели спасти тебя от голода, мне ничего не известно, — она кивнула, и остаток трапезы прошёл в тишине. Больше Изабелла не спрашивала о своём рождении и происхождении. ….. Да… Кто бы знал, какова тяжесть взросления детей. Кто-кто, но точно не я. — Чёрт побери, где она?! — я ходил из стороны в сторону, заложив руки за спину. Пару часов назад я вернулся из поездки и, придя домой, не обнаружил Изабеллу. Ей стукнуло 15 лет, и я оставлял её одну в случае недолгого отсутствия. Конечно, сложно было правильно помочь ей с этим периодом. Часто нам приходилось обращаться за советами к повитухе Аделаиде, и каждый раз она дружески смеялась надо мной и советовала найти ей мачеху. — Уже давно зашло солнце, ааа! — рык ярости вырвался из меня. Мной овладело беспокойство. Что могло произойти? Может, с ней что-то случилось? Ей нужна моя помощь? Когда наступила ночь, а её всё ещё не было дома, я собрался и намеревался было выйти, как меня опередили, и в дом вошла Изабелла Я ошарашенно отошел в сторону. Свет от камина бросал ясные блики на её глаза, они были словно затуманены, и только в этот момент я с удивлением заметил аромат спиртного — не крепкого, но пахучего. — Папа? Ооо… Папочка, ты приехал, давно ли? Устал с дороги? — её речь была бессвязной, а руки то тянулись ко мне, то летали в пространстве словно юная птица. — Изабелла, ты что, пьяная?! — я почувствовал ужасающий прилив благородного негодования и, схватив её за шкирку, как маленького щенка, повел внутрь дома. — Ну, пап! — она вертелась и раздражительно вздыхала. — Ну угостили меня немного, ничего такого, просто… — она продолжала лепетать. — Просто что?! — я усадил её на кровать. — Просто повеселились, сбегали на речку, — она мечтательно закатила глаза. — С кем это вы веселились ночью? — я еле сдерживался, чтобы не начать кричать. — Ну с тем и с теем… — протянув последний слог, она наглядно показала это рукой в воздухе и упала на кровать, моментально отрубившись. Я не смог находиться в помещении и вышел на улицу, выбив по пути дверь. Внутри что-то колыхалось: ярость, обида, негодование и прошедшее волнение. — Твою мать! Ааа! — покричав пару минут на невинные растения, цветущие рядом в разгар весны, я успокоился и сел на берегу канавы. — А если бы ей воспользовались или ещё чего похуже? А если бы она не вернулась? — наконец после злости в сердце появилось тяготящее, мучительное чувство опасения. — Она уже не маленькая и должна понимать, с кем она ходит. Вернувшись домой, я снял с неё верхнюю одежду, уложил на кровать и укрыл одеялом. Поставив стул, сел рядом. Огонь в камине всё ещё горел, и притухший свет обрамлял её лицо — нежные, совсем ещё юные черты, в которых видна была детская наивность и юношеская мечтательность. На секунду я задумался: а что будет, когда она вырастет и уедет, заведёт семью? У неё появятся муж, дети и внуки, а я? Либо мне придётся навсегда уйти из её жизни, оставить и умереть в её глазах, либо признаться, сказать правду. Но имею ли я на это право — признаться ей в этом, признаться в том, что я демон, жалкий и никчёмный демон, который полюбил и привязался к маленькому человечку, который дорог ему всем сердцем. Я зарылся лицом в руках. Остаток ночи я пил вино, выйдя на улицу и сидя на краю канавы, пил почти до самого утра, когда первые лучи солнца появились на небе. Утром я вывел алкоголь из организма и, вздохнув, вошел домой. По пути из курятника, который в прошлом году у нас появился благодаря Аделаиде, которая настаивала на учении Изабеллы вести дела в хозяйстве, взял пару яиц для завтрака. Изабелла всё ещё спала, слегка посапывая. Я молча принялся за готовку. Через пару минут шум разбудил её, и затылком я почувствовал её взгляд на себе. Я не поворачивался, нахмурившись и обдумывая, с чего бы начать разговор. — Папа? — я услышал её усталый голос. Она подошла к столу, налила из глиняной вазы воды и залпом её выпила. — Доброе утро, Изабелла. Садись за стол. — Больше я ничего не сказал, как и она. Мы сели за стол, за окном слышалась людская суета: лай собак, пение петухов. Нужно было поговорить с ней о вчерашнем. — Изабелла, нам надо с тобой поговорить, очень серьёзно, — начал я. Она тяжело сглотнула. — Вчера ты меня очень опечалила. Она молчала. — Объяснишь? — Она кивнула и отложила в сторону тарелку с жареным яйцом. — Ты помнишь Поля, пап? — Она напряжённо перебирала кончик заплетённых каштановых волос. Я задумался. Худощавый, типичный француз с короткими русыми волосами, карими глазами и хулиганистым характером. — Вчера я была у Аделаиды, помогала ей, а после ужина пошла домой и… — она осеклась. — И споткнулась о бутылку крепкого спиртного, в который упала и опьянела, так? — её щеки залились краской, и она смущённо отвела взгляд в сторону к тарелке с яйцом. — Ну прости меня, папа! — Она продолжала. — Просто я встретила Поля, и он предложил мне сбегать с ним на речку, ненадолго, а потом достал фляжку и… Он говорил, что это домашняя настойка, ничего страшного. Я молчал. Изабелла тоже. Тяжело вздохнув, я взял её руку. — Изабелла, не нужно так легко идти с малознакомым мальчиком, тем более пить с ним. Ты уже не маленькая и должна понимать все риски, всю опасность. Знаешь, как я вчера волновался за тебя? — укоризненно спросил я, закончив родительское наставление. Она подняла на меня грустный взгляд, полный сожаления. — Прости, я правда больше не буду так поступать. — Я улыбнулся. — Всё, кушай. У меня, кстати, для тебя кое-что есть. Тяжёлые мысли я оставил на потом, всё же хватит на сегодня волнений. Помнится, ты говорила, что у тебя закончились краски. Её взгляд тут же изменился. Я полез в сумку и достал оттуда небольшую коробку. — По пути домой я заехал к Альберто, — она с волнением привстала. — У него появилось поступление новых красок, а ещё он положил в подарок пару досок. — Правда? — Я протянул ей коробку, она тут же бросилась ко мне. — Спасибо, спасибо! — Она рассмеялась, открыв коробку. В ней аккуратным рядом лежали несколько свёртков с порошком, а под ними — несколько живописных досок. Изабелла несколько лет назад начала рисовать. Получалось у неё хорошо. Однажды она поехала со мной во Флоренцию, где я познакомил её с одним знакомым художником. Мы пробыли там несколько недель, и почти каждый день она умудрялась приходить к Лючио и рисовать с ним. С тех пор всегда на праздники она выпрашивала у меня краски. — А давай я тебя нарисую? — лукаво улыбнулась она. За знойными летними вечерами пришли холодные, ветреные и дождливые ночи. Однажды, в один холодный сентябрьский день, я сидел за письменным столом и писал отчёт в Ад. Через пару дней мне нужно было отправиться и предстать перед Вельзевулом — скукота, ничего более. Последние годы я особо ничего не делал, но после испанской инквизиции, которую я благополучно присвоил себе, Ад был вполне доволен мною. Изабелла готовила обед и параллельно читала. Всё было тихо и спокойно. Для меня это было лучшей гаванью, спокойной и приятной. В один момент я задумался, мысли были устремлены куда-то вдаль, и тут раздался стук. Я вздрогнул и, повернувшись, вопросительно взглянул на чертёнка. Та ответила мне тем же взглядом. Встав, я подошёл к двери и медленно открыл её. Передо мной стояли женщина и мужчина. Оба были немолоды и явно потрёпаны жизнью. У мужчины виднелся округлый, свисающий живот, а у женщины в волосах виднелась густая седина. — Вы кто? — спросил я и лишь сейчас заметил другого человека, стоящего позади них. — Мосье Кроули? Здравствуйте, мы родители Поля. Меня зовут Мари, это мой муж Жак. Тут же я вспомнил про Поля — это тот пацан, что напоил Изабеллу. — И что вы хотите? — Изабелла стояла позади меня. — Поль пришёл просить руки вашей дочери. Сказать, что я был удивлён, — ничего не сказать. Мальчишка, на вид чуть старше Изабеллы, вышел вперёд перед родителями и опустился на одно колено. — Мосье Кроули, прошу вашего благословения и разрешения на женитьбу с вашей дочерью. На несколько секунд я замер в полном молчании и, не зная, что делать, резко закрыл дверь прямо перед их лицами. — Я немного не понял, они что, хотят просить моего разрешения на женитьбу? — спросил я, повернувшись к такой же удивлённой Изабелле. — Папа, я не хочу за него замуж, я ещё не готова, — испуганно прошептала она. — Не волнуйся, чертёнок, без твоего желания ничего не будет. Она облегчённо выдохнула. В дверь вновь постучали. Я открыл, Поль всё так же стоял на одном колене, но на этот раз в его руках были цветы. — Прошу позволения, мосье Кроули. — Господа, мадам, мосье и... Поль. Прошу меня извинить, но я не даю согласия на этот брак и прошу вас уйти, — проговорил я, стараясь поскорее выпроводить их, но они всё не унимались. — Но, мосье Кроули, наш сын — отличная партия для вашей дочери, подумайте, просим вас! — успели сказать они перед тем, как я закрыл дверь и закатил глаза. — Тебе нравится этот мальчишка? — спросил я, вновь усевшись за стол. — Нет, он обычный глупый, ни в чём не смыслящий, — я засмеялся, её щёки надулись от злости. — Пап? — уже вечером, когда Изабелла взялась за краски, она вдруг спросила меня с большим опасением.— Да, чертёнок? — Скажи, ты ведь не выдашь меня замуж без моего согласия? — в её голосе слышалась дрожь. — С чего ты взяла, что выдам? — она опустила кисть. — Почти всех моих подружек уже выдали замуж, и всех без их согласия. — Изабелла, поверь мне, я ни за что не сделаю такого. Я считаю, что человеческая жизнь слишком коротка, чтобы страдатьв ней весь этот отведённый срок. — А ты? — затем спросила она более расслабленным тоном. — Что я? — Ты не страдал? Твоя жизнь, ты нашёл того человека, с кем ты счастлив? Усмешка невольно вырвалась из моего рта. — Ну, чертёнок, страданий никому не избежать, и я не исключение. А человека я нашёл, что очень удивительно, — она в удивлении вскинула брови. — И кто же? — Ты, конечно, Изабелла. Она улыбнулась, но продолжала посыпать меня вопросами. — Ну, пап, я серьёзно. Неужели ты никогда не любил другого человека, не женился? Я отрицательно покачал головой, и в этот самый момент перед глазами возник образ ангела, его белые восхитительные кудряшки и аппетитный… — Так всё, на сегодня вопросов хватит, ложись спать, — она демонстративно закатила глаза. — Мне завтра рано вставать, не забыла? — Снова на пару дней? — Да. Спокойной ночи. Всем нам иногда хочется вернуться назад во времени, избежать чего-то, сделать другой выбор, пойти по другому пути. Но время нельзя вернуть обратно, нужно принимать все последствия. — Если что, или к Аделаиде. И будь осторожна, запирай дверь, когда остаёшься одна, поняла? Солнце ещё не до конца встало, Изабелла уже была на ногах и помогала мне собраться. Мы стояли в дверях и прощались. — Хорошо, папа, не волнуйся, езжай с миром. Я припал к её лбу губами. — Пока, чертёнок. И вот вновь Ад. Он почти ничем не отличался от моего прошлого визита, кроме того, что цербер подрос. Удивительно, насколько хорошо прошла моя встреча. Меня даже умудрилась похвалить сама лорд Вельзевул. Но что-то всё же не давало мне покоя, и, наконец, я вернулся на землю. Земля встретила меня проливным дождём, а на сердце было всё так же неспокойно. — Чёртов дождь, — буркнул я в третий раз, наступив на лужу с говном. На улице уже стемнело. С трудом дойдя до дома, я почти вздохнул с облегчением. Наконец я увижу Изабеллу, расслаблюсь и погреюсь у камина. Свет в доме горел, я постучал в дверь, никто не ответил. Лёгкая дрожь и беспокойство успели проникнуть в сознание, я попытался открыть дверь, и она поддалась. Тут же я вошёл в дом, и то, что я увидел, было страшнее всего, что я только видел в истории, а видел я многое. — Изабелла! Фигура девушки, стоящей возле стола, свет огня отражал её тень, она держала нож над собой. Услышав меня, она повернула голову, и я замер, не в силах ничего сказать. Её взгляд был полон боли и страдания, опухшие красные глаза отчаянно смотрели на меня. — Нет, не делай этого! — опомнившись, через несколько секунд я понял, что если я её не остановлю, то будет слишком поздно. — Я должна, это конец, нет больше смысла! — я стал медленно подходить, лезвие ножа отражало блеск металла, отражало весь холод и жестокость. — Изабелла, пожалуйста, умоляю тебя, поставь нож на место. Что бы ни случилось, я рядом, мы с тобой поговорим и всё решим. Прошу тебя, не совершай ошибку! — я не сразу услышал, как мой голос дрожит. Нож до сих пор парил в воздухе, она продолжала его держать, но вновь посмотрела на меня. — Пожалуйста… — её глаза наполнились слезами, и, уронив нож, она упала на колени, судорожно рыдая. Я упал рядом с ней, обняв её вздрагивающее тело. — Дочь моя, что случилось? Изабелла, милая, родная… — её терзания постепенно стали вливаться в меня, и в горле встал беспощадный комок. — Прости меня! Я опорочена, я грязна, и это он сделал со мной! — её трясло от нервной дрожи, я не сразу стал понимать, в чём дело. Она подняла на меня обречённый взгляд. — Он, он… он схватил меня, и… Там были его дружки, и… Он — ни… Ах… — она вновь залилась слезами и, словно щенок, прижалась ко мне, ища успокоения. Невиданная ярость внезапно проснулась во мне. — Тшш, всё хорошо, я рядом, ты в безопасности, — я приподнялся и, взяв стакан с водой, поднёс к её губам. Только сейчас я заметил кровавые подтёки. Она с трудом глотнула. — Вдох-выдох. Изабелла, расскажи, как это произошло, — она взяла меня за руку и, вздохнув, начала с трудом говорить, стараясь не всхлипывать. — Я ходила к реке простирать вещи, начало смеркаться, и я собралась идти домой… Но, идя через лес, я встретила Поля, с ним были его дружки, три-четыре человека, которых я не знаю. Я попыталась уйти, но они не дали. А потом… Те захотели этого, я отказалась, и они начали меня избивать, и потом, держа меня, по очереди… — теперь слёзы вновь стали её душить. Не знаю, как я сдержался и не вскочил в тот же миг. — Эти твари поплатятся за это, каждый из них пожалеет, что на свет родился. — Папа, как же больно, как я устала! Не уходи, пожалуйста, будь рядом, — наконец прошептала она, почти все силы ушли. — Я всегда буду рядом, Изабелла. — Встав, я взял её на руки и аккуратно перенёс на кровать. Сев рядом, я стал гладить её по волосам, успокаивать. Слёзы почти оставили её, и она, поджав колени, стала засыпать. Выждав, когда она заснёт, я убрал одеяло и вновь, как и четырнадцать лет назад, стал лечить, творить чудо. Закончив, я укрыл её и вышел на улицу. Мне было просто необходимо глотнуть свежего воздуха. Ничего, кроме стука капель, слышно не было, моих слёз тоже. Не сразу, сопротивляясь и протестуя, но слёзы всё же стали меня душить. Я опустил голову и несколько секунд позволил этой слабости существовать. Успокоившись, я вошёл в дом, чтобы проверить Изабеллу, и, убедившись, что она спит, я взял нож и вышел. Найти Поля было несложно: дома его не было, и я нашёл его, пьяного, на опушке леса. Увидел он меня не сразу, а тем более не сразу узнал. — Вы кто? — спросил он развязной речью, отставив фляжку в сторону и встал в боевой готовности. — А ты меня не узнаёшь, Поль? — тот нахмурился, но всё же узнал и самодовольно улыбнулся. — Мосье Кроули, — намеренно протянув последний слог, тот подошёл, нож так и не увидел.Отвращение и ярость кипели во мне, пока я еле сдерживался. — Знаешь, что я делаю с теми, кто причиняет боль моему дитю? — тот ухмыльнулся, покачиваясь из стороны в сторону. — Это шлюха всё рассказала, значит? — ох, если бы во мне была хоть капля спиртного и чуть меньше выдержки, он бы уже купался в одном из котлов Ада. — На колени, — сказал я внезапно. Глаза мои загорелись, тот тут же выполнил приказ, безусловно, с помощью моих маленьких сил. — Ээ, какого чёрта, почему я не могу встать!? — тот пытался двигаться, но я ему не позволял. —Значит так, сейчас ты приведешь сюда всех своих дружков, которые издевались над Изабеллой, ты меня понял? - тот ещё огрызался, но моё внушение не дало ему сопротивляться, и он побежал за всеми. Я сел под дерево, думая над наказанием. Он пришёл через час, вместе с ним были трое таких же в стельку пьяных дебилов.      —Зачем ты нас сюда притащил, а это кто? - тут же я пробатил их сознание себе, и они молчали, без возможности сопротивляться.      —Вы поплатитесь за то, что сделали с моей дочерью. - Их глаза расширились от ужаса, когда я яростно прорычал на них, изменив на момент форму лица.      —А теперь насилуйте друг друга, с яростью и жестокостью, насилуйте так, как насилуют проституток. Я манипулировал их сознанием и заставлял четко следовать моим приказам, и они следовали, ох, как следовали. Они насиловали друг друга, плакали и стонали, кричали от боли, но продолжали драть друг друга. Я смотрел за этим всем и упивался этим, через полчаса я остановил их. Все четверо пытались просить прощения, умоляли их отпустить, но я ещё не закончил. Они легли в ряд, штаны были сняты, я чувствовал их страх. Ещё около часа я игрался с ними, мучил, пытал, клеймил и в конце концов оставил лежать стоящих, плачущих на холодной утренней земле.      —И помните, то, что здесь произошло, останется здесь, никто не должен будет знать, кто это с вами сделал. Если же вы кому-нибудь расскажете, то я вернусь за вами, но в следующий раз доведу дело до конца, - сказал я перед уходом. Через несколько недель они и их семьи уехали из Каркассона. Всю следующую неделю Изабелла не вставала, иногда по ночам плакала. Я пытался ей помочь, утешить, к ней приходила Аделаида, но она так и лежала, смотря в одну единственную точку на потолке.      —Папа, - однажды вечером внезапно позвала меня она.      —Да, чертёнок? - я тут же вскочил и подбежал к ней. Она почти ничего не ела и сильно исхудала, глубокие синяки пролегли под её глазами, в которых перестали мелькать искры радости и смеха.      —Мне надо с тобой поговорить, - протянула та слабеньким голоском, и я помог ей встать.      —Конечно, но давай сперва поедим. Я приготовил твой любимый суп с грибами, пожалуйста. Она отказалась вновь.      —Ну хотя бы глоточек воды, ради меня. - Глотнув воды, она накинула на себя плащ и завязала чепчик.      —Я хочу выйти на улицу. Кивнув, я взял её под руку, и мы вышли в теплый осенний вечер, столь редкий в это время года. Выйдя из дома, мы направились вниз, в отдаление от людских домов, ближе к склону горы, у подножия которой лежал Каркассон. Ветер бил в уши, и листья стали летать в воздухе, кружась, словно в вальсе.      —Папа,… я слышала, что произошло с ними, с Полем и… - та тяжело вздохнула в такт с завыванием ветра. Ну да, слухи дошли и до неё.      —Скажи только честно, это ты сотворил с ними это? - вдруг остановившись, она взяла меня за руку и посмотрела уставшими глазами прямо мне в душу, если она у меня вообще была.      —Да, - сказал я неуверенно, боясь её реакции. С минуту она молчала, отвернулась и посмотрела в глубину леса, в глубину диких деревьев и кустов.      —Я не хотела спрашивать, не хотела верить, но… - продолжила она, её голос дрогнул, – ты должен мне признаться. Внезапно, помимо страха, в сознание стало просыпаться волнение.      —В чём, Изабелла?      —Ты ведь не человек? Мне показалось, что земли у меня под ногами не существует, что я падаю в пространстве, где связь с чем-либо исчезает, и ты остаёшься один, совершенно один.      —Извини, что? – она всё ещё смотрела в даль.      —Я слышала слухи о их муках и о том, что они рассказывали.      —Что же они рассказывали? - дрожь стала охватывать мои ноги и руки.      —Всякое, но я и до этого стала замечать, и однажды… - она замолчала, опустив голову, а затем, посмотрев мне в глаза, продолжила – я увидела, как ты меня вылечил, ты думал, я спала, думал, что ничего не вижу, но ты излечил все мои раны и ушёл. Так ответь же, кто ты? Что ж, этот день наступил, настал момент, когда мне придётся ей признаться, сказать правду.      —Изабелла, только не пугайся, хорошо? - та выглядела почти спокойной. – Я… я демон. В какой-то момент мне даже показалось, что я испытал что-то вроде облегчения. Её взгляд изменился, она удивлённо приподняла брови и на секунду задумалась.      —Демон? - я кивнул, тяжело сглотнув.      —Демон, как те, что служат дьяволу и мучают грешников? С рогами и копытами? – ну вот тут я вспомнил про свой имидж и некое негодование по отношению к церкви.      —Ну не совсем, я представитель Ада на земле. Если быть точнее, то демон – искушение. Рога и копыта придумала церковь, хотя она и не далеко ушла от правды. Она переваривала информацию и молчала.      —Но ты ведь совершенно не похож на демона, не творишь зло.      —Ну как не творю, творю, конечно, это моя работа, – уклончиво ответил я.      —Но почему ты меня тогда спас из приюта, из горящего дома?      —Правда, не знаю. Мне вдруг захотелось войти внутрь, поискать, и тут в одной из комнат, уже почти разрушенной, я увидел тебя, маленького чертёнка, который мирно лежал, закрыв глазки. На секунду у неё на лице всплывает улыбка, слабая и тусклая, но улыбка.      —Так вот почему у тебя такие глаза, и ты так мало ешь. Теперь уже улыбнулся я. —Все равно немного не понимаю, как это мой папа демон? Первое волнение утихло, она уже приняла это. —Изабелла, поверь мне, я хоть и демон, но никому больше не позволю тебя обидеть, пусть хоть сам ангел придет и попробует тебе навредить, я и ему задницу надеру также. Вновь воцарилась минута тишины, и мы оба устремили свои взгляды вдаль. А в следующий миг я почувствовал маленькие и теплые объятия дочери. Я прижал её к себе и тихо, обращаясь к ней, прошептал: —Изабелла, чертёнок, прости меня, что не смог тебя тогда защитить и не оказался рядом. Та стала тихо всхлипывать мне в плечо, пока буря вокруг нас усиливалась. Спустя три года. —Кроули, послушай, вам надо уезжать, если хочешь сохранить дочь. Пар от кипятка в чашках парил в воздухе, придумывая самые замысловатые воздушные образы. Старая, потускневшая, передо мной сидела Аделаида. —Эта чёрная болезнь добралась до Парижа, говорю тебе, нет спасения в Европе, нам всем надо бежать. Изабеллы дома не было, она ушла за водой. —Аделаида, как ты это себе представляешь? Куда бежать? Раз она везде? — чума, так её называли, страшная неизлечимая болезнь за считанные месяцы выгребает всех, кого встретит на своём пути. —Я не знаю, Кроули. Но оставаться здесь ещё опасней, скоро невозможно будет выехать из города, мы окажемся в могиле. —В какой могиле? Вы о чем? — внезапное появление Изабеллы заставило нас в миг замолчать. Обернувшись, передо мной стояла юная девушка с мягкими чертами лица, пышными каштановыми локонами, которые в дождливые дни завивались, и глубокими томными глазами двух самых красивых оттенков. —Ни о чем, милая, — бросил я, посмотрев умоляюще на Аделаиду. —Я всего лишь пыталась облагоразумить твоего папашу, — твердо и без эмоций сказала повитуха и, чмокнув Изабеллу, вышла из дому и побрела к себе. —Вы говорили о чуме, ведь так? — О да, сейчас о ней говорят везде. —Да, — устало произнес я, залпом выпив остаток чая в стакане. —Чума всё ближе к нам, папа, соседи говорят об этом, — испуг проскальзал в её голосе, она села рядом. —Что будем делать, пап? Останемся и будем помогать? Подняв на неё взгляд, я увидел испуг, но в то же время желание помочь, отверженность и сострадание. Как же у демона могла вырасти такая дочь? —А куда бежать? Останемся, и пока чума не пришла в наш город, мы должны быть крайне осторожны. В её глазах читалась тревога, она продолжала сидеть, поглощённая своими мыслями. Долго ждать не пришлось; однажды Аделаида не пришла со своими сплетнями, не пришла с ведром молока. —Можно мне с тобой? Может понадобиться моя помощь, — пыталась уговорить меня Изабелла, пока я судорожно искал травы; в городе всё больше больных, нам повезло, что мы живём на окраине, но всё же я надел перчатки и затянул ткань на лице. —Нет, Изабелла, это опасно, а если с Аделаидой случилось то же, что и с другими? Наступила весна, природа цвела, первые цветы стали появляться на веточках деревьев, в воздухе витал аромат первых почек и травы, в перемешку с запахом трупов и страданий. Она закрыла дверь и задвинула шторы после того, как я скрылся из виду. Сомнений в том, что могло произойти с Аделаидой, у меня не было; всё было ясно и понятно, но при Изабелле я оставил свои мысли. Портриха стала для неё почти как бабушка, многому научила её и даже меня. Преодолев очередной ров, я увидел небольшой, уже начавший разваливаться одинокий дом. Именно Аделаида была первой, с кем я познакомился здесь в городе, и именно в её дом впервые вступила моя нога без демонических намерений и презрения. Я понял, что оказался прав, когда не обнаружил коровы рядом с домом; небольшой огород рядом стал пустеть, первые весенние ростки росли хаотично, в диком природном беспорядке. Мне захотелось уйти, не заходить, не рисковать, но какое-то непонятное, сложное чувство охватило меня, чувство долга? Что-то заставило меня подойти к двери и открыть, пинком ноги. Опасаясь и с трудом сглотнув, я вхожу. В воздухе читался запах мертвечины, я сдерживаю рвотный рефлекс и пытаюсь разглядеть обстановку; шторы задвинуты, через несколько секунд, когда глаза привыкают к полутьме, я с ужасом выбегаю и уношу с собой. Перед глазами стояла картина, которую мы только слышали из слухов. Мёртвое тело существа, уже больше не различимого по какому-либо признаку, почерневшие конечности, которые покрывали лопнувшие нарывы, и полуоткрытые веки, устремлённые в сторону окна на единственный лучик света, проникающий в царство смерти. —Твою ж мать! — буквально неделю назад мы приходили к ней; они с Изабеллой пили чай и пытались веселиться, подбадривая друг друга, пока я искал еды. Чума за считанные недели окутала весь город; я шёл назад к дому, обдумывая и решив, что нужно обязательно похоронить её тело, найти погребальщиков и заплатить, не позволить ей разложиться прямо в доме. Изабелла стояла возле окна дома; я заметил её почти сразу. —Папа! — до захода в дом я просто пихнул перчатки в ведро с водой, и, наконец, войдя, я снял все предосторожности, учащенно дыша, хватая ртом воздух. Изабелла стояла рядом, она всё поняла и, отвернувшись, попыталась сдержаться. Прошло несколько часов прежде, чем мы отважились заговорить. —Её поглотила эта болезнь, она мертва? — я кивнул, мы сидели на кровати, за окном смеркалось. —Она была уже мертва, когда я пришёл, — я не стал вдаваться в подробности, не хотел её пугать, да и возможность вспомнить всё в подробностях придавала в ужас. —Изабелла, обещай мне, — повернувшись к чертёнку, я взял её женственные кисти в руки; её глаза были полны слёз, горе от потери тётушки, наставницы уже плотно засело в её душе. — Обещай мне, что пока пандемия не стихнет, ты не будешь выходить из дома в город, не будешь ни с кем видеться, будь то друг или враг. Всё, что нам надо будет, буду доставать я. —Хорошо, папа, обещаю. Но ответь, не опасно ли для тебя эта болезнь? Ты ведь бессмертный? —Не волнуйся, даже если моя земная оболочка уничтожится, я останусь и ещё вернусь, но ты… Внезапно я почувствовал дрожь, левая рука задрожала. Подавив её силой воли, я продолжал сжимать руку дочери. Холод пронзил сознание от мысли, что стало с Аделаидой; могло статься и с чертенком. Дни взаперти проходили тихо, спокойно. Обычно я выходил в город раз в неделю за едой и необходимыми вещами. Изабелла обычно занималась хозяйством, читала и рисовала. —Тебе что-нибудь надо? — спросил я очередной раз, собираясь в город. С каждым разом на улицах становилось всё меньше живых; город был маленьким, многие уехали, а многие, как и мы, прятались по домам. —Нет, нет, только будь осторожен, — я кивнул и вышел, свежее апрельское утро встретило меня с распахнутыми объятиями. Приближаясь к главным улицам города, я несколько раз чуть было не споткнулся о трупы мертвецов, которых ещё не сожгли. Мысли мои были отвлечены; в такие моменты я старался отвлечься от реальности и относиться ко всему так или иначе поверхностно. Хоть людские страдания перестали быть для меня чем-то страшным или пугающим, особенно после смерти Иисуса, но всё же, когда ко мне пытались подползти или дотянуться руки мертвеца, бродяги, покрытые бубнами и кровоточащими ранами, становилось не особо-то и приятно. И всё же самым главным страхом для меня была Изабелла. Достав все необходимые вещи, я как можно скорее бежал домой, надеясь, что и в этот раз черная смерть обойдёт нас стороной. В тот же день, уже сидя вечером возле камина, мы разговаривали. Она любила разговаривать, болтала без умолку, а я любил её слушать. В тот раз всё было чуточку иначе: я заметил, что Изабелла была слегка взволнована ещё после моего возвращения. — Тебе понравился ужин? — с любопытством спросила она. — Очень. Спасибо большое. — Её нервозность проявлялась даже в голосе и движении рук. — Всё в порядке? — Да. Просто иногда воздуха не хватает. — Она подошла к окну, приоткрыла его и прислонилась, глубоко задышав. — Папа, вот скажи, о чем ты мечтаешь? Обернувшись, я с удивлением поднял на неё взгляд и задумался. Мечтаю ли я о чем-либо? Кажется, нет. Лет пятнадцать назад единственное, что мне хотелось, был сон в каком-нибудь укромном месте, лет на сто. А сейчас? О чем я желаю больше всего на свете? — У меня нет мечты, Изабелла. Единственное, что мне хотелось — это уберечь тебя и, возможно, дожить этот век в спокойствии. — Но как же так, папа? Неужели ты ничего не хочешь, не представляешь? Я засмеялся и подошёл к окну. Внезапно воздуха перестало хватать и мне. — Я живу уже 5000 лет, многое прошло, многое увидено. Моё единственное желание — это сохранить своё сокровище. Улыбнувшись, я поцеловал её в лоб и на секунду задержался. — Изабелла, у тебя температура. — Беспокойство тут же забилось в груди. — Нету у меня её, всё в порядке. — Она тут же закрыла окно и вернулась на кровать. — Подожди, я отчётливо почувствовал жар, дай я посмотрю. — Она отворачивалась, но всё же сдалась. Только сейчас, при вечернем свете, приглядевшись, я заметил её измождённость в лице. — Так быстро ложись! — Страшная мысль появилась в сознании. — Это должно быть просто простуда, меня продуло на сквозняке, вот и всё. — Услышал я голос дочери. — Надеюсь. — Против моей воли перед глазами возникло тело Аделаиды. Я взял стакан воды и отнёс ей, ещё раз проверив лоб Изабеллы, как будто бы была вероятность, что мне показалось, но нет. — Что у тебя болит? — Она молча выпила воды. — Голова сильно болит, и всё. — Я уложил её в кровать и накрыл одеялом. — Не волнуйся, чертёнок, и даже не смей думать, что это не простуда. — Она тихо усмехнулась. — Постарайся заснуть, если что понадобится, я здесь. — Спасибо. Волнение сковывало сознание, и я попытался успокоиться, сев возле окна. Взял блокнот и записал: «Это простуда, ничего страшного». — Папа, ты здесь? — Я вздрогнул; прошел час, за окном зашумели порывы ветра. — Да, Изабелла, всё в порядке? — Я не могу уснуть, мне страшно, папа. Давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошем. — Присев рядом с ней, я приложил ладонь ко лбу; жар не спадал. — Не бойся, всё замечательно. Хорошо, давай поговорим. — Я задумался, взяв её руку. — Скажи, а о чем мечтаешь ты? Проблеск улыбки тут же засветился на её лице; она задумалась, лицо стало более напряжённым. — Я мечтаю стать знаменитой художницей и путешествовать по миру. — На секунду тревога в душе покинула меня; тепло стало согревать при мысли, что Изабелла уже выросла и мечтает о чем-то большем, о великом. — Хочу найти свою любовь и родить девочку и мальчика. — И как бы ты их назвала? — Мысли о мечтах облегчали её страдания; я протёр её лоб холодной тряпкой. — Не знаю. Девочку, наверное, Вивьен. — Она улыбнулась этой мыслью и продолжила, всё ещё держа меня за руку. — А мальчика в честь тебя, Кроули. И вновь тепло появилось в груди. — В честь меня? — Слишком нескрываемым было моё недоумение. — Конечно, если бы не ты, я умерла бы в приюте, сгорев вместе с ним. Ты взял и воспитал меня, любил и учил. — Глупая улыбка вылезла, и я не смог её остановить. — Ты самый лучший папа, который может быть, и ты достоин, чтобы в честь тебя назвали ребенка. — Спасибо, чертёнок. — И тут её охватил порыв кашля. Тревога вновь появилась в сознании; тепло стало отступать. — Папа, скажи, а что будет после смерти? — Она помрачнела и сильнее сжала моё запястье; ветер усилился. — Почему тебе вдруг стало интересно? — Она пожала плечами. — Просто интересно, расскажи. — Уже наступила ночь; её полуоткрытые глаза были жадно устремлены в моём направлении и жаждали правды. Я это видел и не мог сопротивляться. — Грешники попадают в Ад, а праведные люди в Рай. Вот и всё; она это знала и, видимо, ждала чего-то другого. — А за людьми приходит смерть? — Я кивнул. Насколько мне известно, всадник смерти встречает души умерших. — Всё, Изабелла, на сегодня хватит, спи и восстанавливайся, а завтра утром ты проснешься сильной и здоровой. — Чмокнув её и вновь тяжело вздохнув, я ушёл к себе. Вечером следующего дня я написал в дневнике новую запись, очень короткую, как и первая, и очень солёную на вкус: «Чума. Это чума». — Пожалуйста, проходите. — Сегодня её кашель усилился; под вечер он стал кровавым. Температура почти не спадала; она бредила, и слёзы шли у неё из глаз после особенно сильных приступов кашля. В обед, когда я подавал ей стакан воды, её температура чуть ушла, и она пришла в себя. Именно тогда она призналась, что в тот день, когда я уходил в город, к нам в дверь постучались. Она сказала, что не хотела открывать, но бродяга плакал и скулил прямо под дверью, прося кусок хлеба. Изабелла открыла дверь и, смилостившись, дала ему кусок лепёшки. И как она мне сказала: «— На нём была длинная чёрная накидка с капюшоном. Я протянула ему еду, и внезапно тот схватил меня за руку и прошептал благодарности, посмотрев мне прямо в глаза из-под накидки». — Её глаза расширились от ужаса при воспоминании об этом. — «Они были с красными прожилками и кровавыми подтеками, а под ними рисовались тёмные мешки… О, папа, прости меня! Я не должна была ему открывать, а слушать тебя». Чертёнок была в полусознании и смотрела на всех полупрозрачным взглядом. Доктор, вытянув палку, осматривал её тело и спрашивал о симптомах. — Давайте выйдем, — сказал он и, покрепче придержав импровизированную маску, вышел на улицу. — Ну что, доктор? — Я протянул ему деньги, но он покачал головой и беспрестанно ответил: — Это лёгочная чума. Ей осталось около суток. Если бы были бубны, шанс спасти был бы, а сейчас мой вам совет: уходите от неё, спасайтесь, если ваша жизнь вам дорога. Её уже не спасти. После слов о её сроке я перестал его слушать, перестал видеть и замечать его. Закончив, он снял шляпу и ушёл; я остался один, полностью и совершенно один, разбитый и убитый. — Сутки... Как же страшно оказалось пробовать это слово на вкус, и сколько таких же ужасающих слов мне предстоит произнести. Услышав очередной её приступ, я вошёл в дом и подбежал к Изабелле. — Что он сказал? — Шёпотом спросила она. — Всё в порядке, — улыбнулся я. От чего-то мне показалось, что соврать было бы легче. Кому? Я лгу не ей, а себе. — Папа, я знаю, что меня уже не спасти. Признайся, сколько мне осталось... — И вновь её охватил кашель; закончив, она с тяжёлым выдохом откинула голову назад и взглянула на меня. — Я... я... сутки, — прошептал я, еле сдержав комок, неожиданно подступивший к горлу. Изабелла после очередного приступа начала плакать, и я взял её за руку; та попыталась вырваться. — А если ты заразишься, отпусти, — всё ещё рыдая, прохрипела она. — Мне всё равно, я уже мёртв. Моё дитё, моя дочь умирает, а я не в силах помочь… До прихода врача я пытался сделать всё возможное, все пути и регенерацию тоже, то, что уже спасло её когда-то. Но в этот раз это не сработало, чума слишком сильна, а медицина слишком слаба. — Папа, папочка, я так не хочу умирать, мне так страшно, — прошептала она. Я обнял её, прижал больное тело к себе и успокаивал, внутренне падая и падая, проходя все круги ада, сгорая и сгорая. — Ничего не бойся, чертёнок, всё будет хорошо. Ты покинешь прогнившую землю и обретёшь покой на небесах. — Она всё ещё рыдала, с трудом отхаркивая кровью. — А если я попаду в Ад? — отдышавшись, спросила вновь Изабелла. — Нет, ни за что. Я тебе обещаю, ты не попадёшь в Ад. — Конечно, ничего обещать я не мог, да и не имел права на это. — Папа, только не уходи, — прошептала она и вновь впала в лихорадочное состояние. — Я буду с тобой до конца, дочка. — Губа предательски задрожала, я тут же подавил её. — Я тебя люблю, — уже ночью, очнувшись от мимолётного сна, прошептала она засохшими, потрескивающими губами, когда я смачивал её лоб холодной, мокрой тряпкой. — Я тебя тоже люблю, чертёнок, ни о чём не беспокойся. — Она взяла мою руку и заснула. Боролась она очень долго и стойко, хотя муки не оставляли её даже под самый конец. Я всё время просидел с ней, подавая воды и успокаивая. Вечером следующего дня кашель усилился, и она сжимала мою руку бессильно, морщась и терпя; крови стало слишком много. После этого в один момент её дыхание участилось, она вновь взглянула на меня и застыла, застыла навсегда. — Изабелла? Чертёнок? Ответь же! — Ответа не последовало, как и дыхания; она смотрела в пустоту, в никуда. — О, доченька, Изабелла… — Все сдерживаемые мною слёзы вырвались наружу, и я, прижавшись, обнял её обессиленное и измученное тело и рыдал. Последний раз со мной такое случалось, кажется, после падения? Да, тогда я думал, что сойду с ума. Не знаю, как я смог встать тогда, найти в себе силы отойти от тела и выйти на улицу. Изабелла умерла в мае 1350 года в Каркосоне во Франции. Тогда на улице была сухая, тёплая погода. Я ничего не чувствовал, кроме боли; в голове неслись последние дни, её детство, день, когда я спас её из приюта, первые шаги, первый раз, когда она назвала меня «папа». Вся её жизнь пронеслась перед моими глазами, последней каплей стало воспоминание о нашем с ней разговоре пару дней назад, где она призналась, что мечтает стать художником и путешествовать, родить сына и дочку. Я закричал, крик отчаянья и боли. Вот и всё, что услышали мертвецы тихого города и птицы, улетевшие прочь от страдания жалкого, одинокого демона. Похоронил я её в тот же день, нашёл священника, щедро заплатил, тот прочитал молитву перед деревянным крестом и ушёл, спрятав деньги во внутренних карманах. Весь день в жару и бреду я просидел рядом, сидя на коленях и держа в руках цветы; она их любила, очень любила. Чума постигла и мою земную оболочку; чуть дольше и чуть крепче я оказался перед лицом этой болезни, и, сидя возле могилы, я чувствовал, как она меня поглощает. Но мне было всё равно, сколько бы бумаг и волокиты не предстояло мне в Аду. Вечером жар усилился; я сидел дома, в руках был глиняный графин с вином. Кажется, я выпил всё и выкинул ёмкость прочь; она со звоном разбилась. Лунные лучи проникали в комнату, в комнату, в которой сидело на коленях одинокое, обнятое нечеловеческим горем существо, молящее о чем-то. Я медленно открыл глаза. Ангел отпустил мою ладонь, глаза его были устремлены в пол; я увидел в этих глазах ужас. — Ох, Кроули, милый мой… — Тот вновь взглянул на меня и внезапно обнял. Ничего не ответив, я просто вдыхал аромат его одеколона и позволил себе уплыть в его объятиях и тепле, которые так были необходимы мне тогда, когда я остался один. — Мне так жаль… — услышал я его шёпот. Ночью мне спалось паршиво; воспоминания не давали успокоиться мне. Очередной раз вскочив в холодном поту, я обернулся и не увидел, обычно лежавшего на боку ангела, святовыглядившим даже во сне. Устало встав и оглядевшись, я направился на его поиски, просто чтобы отвлечься. Ночной свет наполнял дом сквозь окна; я спустился на первый этаж и вдруг увидел скорчившуюся фигуру ангела, стоявшего возле окна. — Ангел, что ты здесь делаешь? — Подойдя, спросил я. Тот резко обернулся, и я вздрогнул. Его дрожащие руки прикрывали рот от всхлипываний, по моим щекам текли дорожки слёз; тот, словно загнанный заяц, испуганно на меня взирал. — Ангел, что случилось, почему ты плачешь? — Я мягко дотронулся до его плеча, он тут же его отдернул и, убрав руки, стал медленно говорить, то и дело всхлипывая. — Это… Это я! Я виноват! — Я недоуменно смотрел на него, пока тот продолжал свою внезапную исповедь. — Чума, это была небесная кара, которую приказали занести на Землю мне, я не хотел, но… Это я виноват в ней, во всех смертях невинных людей и детей… С каждым его словом мои глаза расширялись всё больше. Закончив, тот упал на колени передо мной. — Кроули, прости меня! Твоя названая дочь умерла по моей вине, это я виноват, я принес чёрный мор! — На секунду меня парализовало, я не смог ничего сделать в ту минуту, когда перед внутренним взором вновь возник образ Изабеллы, столь мутный и далёкий, образ моего смеющегося ребёнка, образ её тепла и заботы, её искренней любви, которую я получил впервые в жизни, и любви, которую я отдал впервые в жизни. Старая рана вновь дала о себе знать, и больно заныло; тяжелее всего стало, когда в голову стали лезть мысли о её несбывшемся будущем, о котором она мечтала. — Тшш, тише, ангел, не плачь, — я медленно опустился рядом с ним и мягко обхватил его за руки и плечи, пока тот плакал и просил прощения. — Ты ни в чём не виноват, ты просто выполнял свою работу. А Изабелла была всего лишь человеком, она бы всё равно умерла, рано или поздно. Скупая слеза всё же скатилась вниз по лицу. — Ты меня простишь, Кроули? — поднял на меня глаза ангел. Я улыбнулся и погладил его по волосам, моим любимым белоснежным кудряшкам. — Конечно, мой ангел, я тебя прощаю. На следующий день я отважился показать ему единственное, что у меня осталось после Изабеллы, одно из самых дорогих моему демоническому сердцу вещей. Потрёпанное временем, потёртое и что только не пережившее, я достал портрет. На нем был изображён я, его нарисовала моя дочь в тот день, когда я подарил ей краски. Снизу под портретом было подписано: «Папа. С любовью, Изабелла» и рядом — маленькое сердце