Цветут цветы

— Почему не Мерседес? — Бросает Антон, небрежно закрывая старенькую дверцу. Артур называет это «ретро». Артур водит колымагу с таким видом, словно это Альфа Ромео, а на дворе пятидесятые. Антон таким удобствам предпочитает метро: в обилии людей хорошо спрятаться, притаиться так, чтобы понемногу отхватить от каждого пассажира по кусочку хорошего. Звучит, конечно, плохо. Но он Светлый, а не хороший, и совсем он силы не сосёт, просто радуется вместе с девушками, которым дарят цветы, и юношами, которым дарят легкомысленные поцелуи. Завулон не любит публичные нежности. Может, потому что не любит людей. А, может, потому что никогда не бывает нежным. У Городецкого от давнишних укусов всё ещё болит шея. Но он мазохист, или, скорее, прагматик, а потому ещё верит, что неприятные ощущения напомнят ему больше никогда не связываться с Тëмными. Особенно с этим. Не сильно, конечно, помогает. Это только в мыслях он отважный, готовый к расставанию, а в реальности ничего говорить вообще не хочется, хочется выйти из машины и поглотить литра два водки, чтобы забыть, как разит в кожаном салоне слишком знакомым кожным запахом. А у Завулона Волга с номерами «ССД». Антон предпочитает это не комментировать. Смеется про себя, так стыдливо к порочным чувствам, заставившим его переспать с таким идиотом. Советского Союза уже нет, а кому-то хватает ума и отсутствия юмора разъезжать с такими номерами. Антон знает, что этот цирк — всё для него, бесплатный билет, комфортные места и обед после феерии. Только есть сегодня как-то совсем не хочется. — А ты почему не на работе? — Завулон задирает нос, во всей красе представляя тонкие бледные губы. Солнце красиво играет на белых уголках аристократичной улыбки. Антон забывает как дышать. Сотню раз он видел эти губы: в кривой усмешке ненависти, в косой линии на чашке в кабинете Гесера, на собственных коленных чашечках в дорогой квартире, на волосах какой-то ведьмочки, буквально вчера. Но видеть — не знать. Не знать, насколько глубоко в мозг пробралось это ужасно привлекательное лицо. И если Городецкий был слоистым Сумраком, то Артур обитал бы на шестом слое. Непонятно даже, от того, что он такой реальный и красочный, или от того, что Антон мечтал бы увидеть его развоплощëнным. — Потому что ты позвал. — Городецкий усмехается нервно. Городецкий старается не встречаться с серьёзными серыми глазами. У Завулона словно нет этого особенного огонька, как у всех Тëмных, лихорадочного блеска, который так выдаëт каждого из Дневного. У Завулона глаза, наверное, должны были быть голубыми, но тысячелетия оставили лишь чёрно-белую репродукцию былого цвета. Языком времени слизало с острого лица все остатки жизни, осталась лишь грязь от смешения оттенков. И Антон никогда не забудет этих глаз. Однажды точно захочет распрощаться с этим блëклым воспоминанием, но знает — не сможет. — А тебе кто дороже, — Красивая, театральная пауза. Станиславский бы поверил Артуру. А Антон вот верить не хочет. — Гесер или я? Городецкий молчит. Это то же самое, что неосторожно спросить, кто важнее: мама или незнакомец с улицы? Детский фотоальбом или экстази на подростковой вечеринке? Мир во всём мире или турецкая жвачка? Они сегодня расстанутся. Не потому что Завулон сделал что-то не так, а потому что вкладыш из чёртовой турецкой жвачки, говорит, что любовь — это следовать за своим сердцем. Потому что Завулон снова положил жвачку в бардачок, словно Антону не тридцать, а вдвое меньше. — Свобода выбора из двух зол? — Антон хмыкает недовольно, прислонившись щекой к скрипучему креслу. — Вы мне одинаково дëшевы. Если и есть в мире что-то вечное, то это гордыня глав Дозоров. А ещё то, что Артур никогда не воспримет Светлого как равного себе. И не потому, конечно, что он Светлый, а потому что между ними больше ста поколений, больше тысячи лет и сотни тысяч слов, язвительно сказанных впустую. Мир рухнет, города превратятся в подобие лунных кратеров, океан вместо рыбин заселят уродливые монстры, а от всего человеческого опыта Антон оставит в душе только косую улыбку, бледные скулы и бесцветные глаза. Столица ещё, правда, стоит, не гаснет, но Городецкий уже не может замечать что-то кроме едкого парфюма и стройной музыки пальцев по рулю. Вечер, белые фонари, оставляющие под своими красивыми столбами лужи света, прохлада, бьющая в лицо из неприлично открытого окна чëрной Волги. Это всë красивый, но порочный круг. Это всегда кончалось у Тëмного в кровати: высокий градус, высоко поднятые ноги, стыд на утро, кофе на дорогом ковролине, объяснения перед Гесером без лжи. И без правды. Потому что если бы Антон говорил правду, с его сухих губ не сошло бы слов, кроме «запах» и «звон». А в Москве ещё цветут цветы. Лето кончилось незаметно, оставив мокрый поцелуй пота на тëплой одежде. Осень ещё полноправно не наступила, а Антон уже чувствует запах зимы. Это не улица, и даже не ветер скорости, это мужской Шанель и ощущение краха. Словно две стороны одной медали не могут разойтись спокойно, это обязательно должна быть вспышка, скандал и «монетка», которой одноклассник со всей дури пробивает тебе на перемене. Зима ещё не наступила, а им уже не хочется иметь дело с цветами жизни. Завулон едет непонятно куда, Антон не хочет смотреть линии вероятностей. Сотни тысяч вариантов развития событий: авария, секс, встреча с милиционерами, драка прямо в салоне советской роскоши. Может быть, вселенная, она и вовсе одна, раз её, такую сложную и необъятную, можно переписать мелком судьбы. А всё остальное выдумки. Антон смотрит на ухоженные клумбы, ухоженные женские ручки, баюкающие газетные свëртки сладко пахнущих роз. Он чувствует запах каждого бутона, проводившего взглядом чëрную отравительницу драгоценного воздуха. Глядя на чужую радость цвета красных бутонов дешёвых роз, Антон даже верит, что бывает на свете большая любовь. Чужая, конечно. Не у них с Завулоном. Между Иными любви вообще быть не может. Любовь — это человеческое, а вечная жизнь она только для партнëрства. Засыпать вместе, просыпаться вместе, а днём защищать разные ценности, чтобы, как только небо хоть немного потемнеет, сразу же предать идеалы на упругом матрасе. Они, конечно, могут быть вместе. Но Завулон — это не любовь, это мечта, глупая и необоснованная, желание, которое никак нельзя осуществить. Завулон — это квартира в высотке на Котельнической. В нём точно есть эстетика, но ничего больше. Да и не хотел бы Антон постоянно находиться в застенках истории. А Артур — это да, история. Воплотившаяся во всëм плохом и заточëнная в теле очаровательного тридцатилетнего мужчины с коротким ежиком вместо нормальной стрижки. И птицы, которых так сложно услышать сквозь ветер сдержанной советской скорости, поют точно не о весне. Те, кому хочется петь о жизни, давно улетели в тëплые края, а каждый московский бенефис — это о ком-то. Наверное, о Завулоне. Наверное, это и не птицы вовсе, а пернатые мысли, улетевшие к облакам, чтобы там обосноваться. На холодной земле всё всегда будет стабильно, и каждый звук новой Москвы останется слогом тех долгих предложений, которыми Тëмный довёл Антона до дурацкой жвачки во рту. Невкусной и сильно технической. Гудрон в детстве и то казался приятнее, может, потому что был натуральные, а, может, потому что рядом не было Завулона. Сейчас Антон надует хлипкий пузырь, дождется его незначительного взрыва, и точно всё выскажет. Всё то немногое, что должно сложиться в элегантное «я не хочу тебя видеть». От Артура пахнет невысказанными словами и ещё почему-то кофе с ментолом. Он надувает пузырь японской «Black Black», только серый и ещё более хлипкий, чем создаёт Антон. Москва, как всегда, радует пробками. Завулон целует, не отведя жевательной резинки в сторону. Чёрный и белый остаются грязными, липкими нитями на губах. Артур не только на запах кофейный, он и на вкус как ментол, «Три в одном» и желчь. Всё сразу, горько и невкусно, но он, чёрт возьми, шикарно целуется, даже когда языком лезет в глотку, слюной растворяет жвачку, и на них смотрят сразу с двух сторон злобные водители. Он даже не удосужился поставить сферу невнимания. Он хорошо целуется. Но не настолько, чтобы Антон согласился повторить. Общая кофейно-фруктово-мятная резинка с привкусом неловкости, падает за окно Волги. Городецкий не знает, как не думать, если вокруг из шума только двигатели, дым и отголоски пернатых пений. Он крутит колесико старой магнитолы, полагаясь на судьбу. Динамик начинает шипеть что-то из лëгкого нового рока. Антон, кажется, уже слышал что-то похожее, что-то про дерево так смешно подходящее к Завулону. Антон бы с удовольствием включил что-то своё, но оставлять после себя музыку — слишком жестоко. Даже если Артур её не слушает. Даже если у Артура настолько ледяное сердце, что расставание его никак не тронет. — Я всё равно ненавижу тебя больше, чем ты меня. — Тëмный тянется за сигаретами, наигранно морщится от хрустальных звуков песни, прожигает взглядом каждого из водителей, кто дышит не так, как ему хочется. Не пользуется магией, чтобы обойти пробку. Антон замирает. Перестает слушать текст песни — настолько неприятно пробивает осознание. Он не смотрел линии вероятностей, только вот Завулон то наверняка их видел. Наверняка, он всё знает. Слишком хороший актёр и слишком плохой любовник — он может делать вид, что ему всё равно, но сигарету в рот он не кладёт, только нервно барабанит по коробочке пальцами, выдавая себя с потрохами. Антон даже почти влюбляется. Снова. — Я знаю. — Отбирает сигареты и тоже не закуривает. Потому что никотин тут не успокоит, лишь сделает хуже, отобьëт желание говорить, привьет желание закурить после очередной ночи вместе.

Цветы-глаза,

цветы-слова,

с холодным запахом зимы.

Если Завулон объявиться посреди снегов с красными розами, Антон его впустит. Это нелепо, но правдиво, и каждый Светлый должен быть честен по крайней мере с собой. А он вроде бы и не против ощущать на себе тонкие губы и смотреть в покорные поднятые глаза цвета противных осенних туч. Цвета ваты, упавшей в лужу. Антон против быть с ним. Быть со злом вместе, а не иногда вдвоём. — Нам надо поговорить. — Городецкий нервно трясёт пачкой сигарет, как маракасом, надеясь, что Артур этого не заметит. А Артур любезно делает вид, что не замечает. Они немного сдвигаются с места, немного отворачиваются от пыльных звуков песни, они словно не вместе, как Городецкий и хотел, словно они пассажир и таксист, и Антон, наверное, никогда не расплатиться за поездку на раритетной Волге, а Завулон никогда не забудет случайного пассажира. Молчание с музыкой ничем не отличается от простого молчания. Разве что Антон пытается уловить слова: хочется добавить сомнительную аудиодорожку в плеер, чтобы раз за разом, не за изящество мелодии улыбаться песне, а в память убитым нервам смеяться. — Нам надо расстаться, Антош. — Высший снова на шаг впереди. Снова. Конечно. Как он мог упустить шанс быть первым? Как он мог оставить столь тяжёлые слова на долю столь слабого Светлого? Настоящий спаситель с холодной улыбкой и острым взглядом на нервные пальцы. Городецкий сжимает пачку до слома каждой сигареты, до хруста костяшек и сильной судороги в мышцах. Он, конечно, благодарен Тëмному до стиснутых зубов и желания ударить прямо в кадык. — Да. — Антон кивает отвернувшись. Москва за машиной уже почти полностью погасла. Антон повторяет за Завулоном собственные слова. Повторяет так неуверенно, что уже и сам не верит в истинность необходимости. — Нам нужно расстаться.