Костьми к её ногам

Я недаром боялся открыть

В непогодную полночь окно.

Как и встарь, привелось отравить,

Что надеждою было полно.

А. А. Блок

      Эта ночь была безлунной и беззвёздной, почти чёрной — а Жан искрился ярче факелов и фонарей. Дорогу он нашёл практически вслепую, инстинктивно: неизменный маршрут выстроился у него на подкорке картой, которую он в том году чертил, чтобы не заблудиться в лабиринте одинаковых закоулков Троста. Пригладив уложенные воском волосы, Жан постучал в окно на первом этаже — три несмелых удара отозвались в нём гулким биением сердца. Он прислушался: по ту сторону раздались быстрый топот и скрежет металлических защёлок. Рама со скрипом поднялась, и из окна высунулась голова девушки.       — Вылезай!       Она засмеялась под нос, села на подоконник и спрыгнула. Жан, как и всегда, поймал её. Мгновение — и…       — Э… Элли…       Элеонора окольцевала шею Жана, наклонив его к себе. Замычала на ухо, заскакала туда-сюда и затряслась, как кукла-болванчик. Она отпрянула от него так же внезапно, как и прильнула к нему, а он — с облегчением выдохнул, хоть и отдал бы целое состояние, чтобы продлить эти объятия.       — Привет, — задорно прошептала она, прикрыв окно до узкой щели. Элеонора взяла Жана за руку и повела его прочь от грозно-величественного дома — чересчур пышного для обычного домишки в Тросте и недостаточно крупного для особняка за Синой. — Тебя так долго не было… Я думала, что мы с тобой больше не увидимся. Испугалась, что ты, ну… сам понимаешь.       Жан будто бы разучился говорить: так неожиданно это всё было. И объятия, подобные любовным, и щебетания на ушко, и рука в руке…       — Со мной… со мной всё в порядке. Отлично. Выбрался из логова врага, целый и невредимый. А что… скучала?       «Скучала?»…       И так елейно произнёс, так сально, точно на уме у него было нечто безобразное, непристойное… Разве это допустимо при девушке из светского общества?       — Ещё как! И переживала… — Однако девушка из светского общества нисколько не обеспокоилась: хихикнула, прижалась к его плечу и беззаботно спросила: — А ты по мне? Тоже, надеюсь, скучал?       Было ли в этом мире что-то, что могло её взволновать? Что-то, что залило бы её алебастровые щёки румянцем? Сколько бы он ни пытался её смутить — бессознательно или намеренно, — она была непоколебима. Лишь он из них двоих краснел, лишь он бледнел…       — Д… да. Есть такое. По прогулкам нашим скучал.       — И не говори! Каждый раз, как ложусь спать, смотрю на окно и вспоминаю тебя. И думаю: как славно было бы прогуляться… С тобой нет этой всепоглощающей тоски, а без тебя — кромешная. И без Ханны. Каждую ночь считаю дни до нашей с ней встречи. И почему мы не можем жить рядом, да? Или вместе, у неё в особняке. Там такие замечательные фонтаны, я тебе рассказывала? — Элеонора прервалась и ойкнула. — Извини, я всё о себе да о себе. У меня всё то же самое, всё так же скучно. Ты-то как? Почему в Марли задержался? Как тебе за морем, понравилось?       В основном она была лаконична и уравновешенна… до тех пор, пока не начинала рассказывать о единственной близкой подруге и их общих столичных приятельницах. Иногда Жана раздражала Ханна, о которой Элеонора без конца распиналась, но он полагал, что это — от «всепоглощающей тоски» и что Ханна наслышана о нём так же, как и он о ней.       — Нормально всё, — отмахнулся Жан. — Задержался почему? Так… вышло. Один придурок решил, что он самый умный, и из-за него появилась куча проблем, которую нам пришлось разгребать. Не ему. За морем — здорово. Ну, если закрыть глаза на то, что элдийцы там и грязи из-под ногтей марлийцев не стоят. А марлийцы хорошо, сволочи, живут.       — Это я и так знаю, этим уже никого не удивишь. Ты лучше расскажи, что там за история с этим твоим… другом. Из-за которого вы задержались.       — Он мне не друг. Взял и сбежал.       — Сбежал?!       — Да. Давай не будем об этом.       — Ты какой-то немногословный… Отвечаешь как отчёт пишешь.       — О, их я много написал. То есть… Прости. — Он виновато почесал затылок и взъерошил волосы, которые так долго приводил в порядок. — Просто… не будем об этом, ладно? Мы в Разведке каждый день об этом говорим, мне уже по горло. Это последнее, что я хочу с тобой обсуждать. И в принципе обсуждать. Да и нельзя мне: тайна военная…       Для того он и гулял с ней, чтобы позабыть о тяготах службы. И он забывал, пока она не принималась расспрашивать его об изнанке военного дела и требовать свежих новостей из Разведкорпуса. Конечно, ей было интересно, но ему было интересно иное: например, её ссоры с родителями, бытовые проблемы, сплетни сливок общества… всё, что окунало его в безоблачный мир гражданских.       — Да… Да-да, хорошо, я понимаю. Тогда… расскажешь мне о чём-нибудь другом? О чём-нибудь, что может знать лишь человек, побывавший в Марли?       — А, ну… В Марли есть сладость, которая называется мороженым. Это что-то вроде замороженного молока, очень вкусно. Не до конца понял, как они его готовят.       — Звучит аппетитно… А ещё?       — Если не из еды, то повсюду автомобили и дирижабли. Хотя… наверное, о них уже слышали все. Или многие. Но это первое, что в голову пришло. У нас лодки и лошади, а у них… все блага цивилизации.       — Отец рассказывал мне об этих… автомобилях и дижираблях. Только и делает в свободное время, что о них читает. А свободного времени у него не так много. Узнал бы он, что ты видел их вживую, не на чертежах и фотографиях, — обзавидовался бы! Через год он планирует заняться технологиями, оттолкнуться от образцов современных материковых… Страшно представить, как он это всё потянет.       — Ага, только отцу своему не рассказывай. О Марли. Иначе вопросы будут — и немало…       — Ты что! Не скажу, конечно. Если отец о тебе узнает, то… — Она притопнула каблучком. — Как букашку тебя раздавит. Это нечестно… Почему у меня не может быть такого, как ты, друга? Нет, я понимаю почему, и всё же… Если бы мы с тобой в тот день не познакомились, моя жизнь была бы намного скучнее. Без тебя…       И его жизнь была бы… другой. Едва ли скучной — с Разведкорпусом не соскучишься, — но другой.       Это случилось полтора года назад, когда он возвращался поздним вечером домой после строительства железной дороги. Шёл по небольшому лесу Троста, потому что через него путь сокращался вдвое, но также становился опаснее. Оттого Жан, лишённый служебного оружия, и брёл настороженно, освещая тропу зажигалкой. Неподалёку от выхода из леса он услышал шорох в кустах. «Ёж, — подумалось ему. — Ёж прячется. Как бы не наступить…»       А загвоздка была вот в чём: ежи не вздыхали так громко и тревожно, так… по-женски. Жан, и сам охваченный страхом, посветил на куст. Возле него, заслонившись руками, дрожала девушка — волосы её, рыжевато-каштановые, отразили пламя зажигалки медным отливом.       — Не подходи! — кричала она. — П-пожалуйста, не трогай меня! Н-не трогай… Т-тебе деньги нужны, д-да? Я заплачу! Заплачу-у-у!       — Ч… чего? Ты чё несёшь-то? Кто тебя трогает? Я домой иду, а ты тут в кустах сидишь, разоралась… Ты что тут делаешь вообще, с головой нормально всё? Знаешь, который час?       Девушка убрала руки и прищурилась, приставив ладонь козырьком ко лбу.       — Л… ладно. Только не говори родителям, что я убежала, хорошо? Пожалуйста! Иначе мне будет… плохо.       — Чего? Ты кто вообще такая и почему я должен знать твоих родителей?       Нагнувшись, Жан присмотрелся к ней: раскосые, глубоко посаженные глаза; веснушчатый, забавно сморщенный нос картошкой и надутые припухлые губы. Черты — мягкие и миловидные, как у девственных, непорочных красавиц на полотнах древних художников. Может, она сбежала не из дома, а с картин?..       — Хотя… Погоди. Кажется, я тебя знаю, — осенило его. — Видел где-то… Но вспомнить не могу.       Если она местная — а она определённо местная, — то где как не в Тросте? В городках-укрепрайонах чуть ли не все знали друг друга в лицо. С ней он тоже, стало быть, пересекался — или в детстве, или в юношестве.       — Ну, я…       — Говори давай, интересно же. Вдруг ты шишка какая, а я и не в курсе.       — Так ты не расскажешь?       — Что расскажу-то? Я о тебе через минуту забуду.       Знакомая незнакомка поразмыслила и выпалила:       — Элеонора я!.. Хартманн.       Хартманн!.. Хартманны были на слуху не только в Тросте, но и за его пределами — за Розой и в том числе за Марией. Эдуард Хартманн — предприниматель, владеющий одноимённой строительной фирмой. Реконструировал полуразрушенный Трост наравне с компанией Ривза и восстанавливал города, посёлки и деревни Марии, в частности Сигансину.       — О… я… не знал! — пролепетал Жан, пристыдив себя за то, что так бесцеремонно разговаривает с дочерью влиятельного и состоятельного человека, самого господина Хартманна. — Извини. Ты же из дома редко выходишь, поэтому я даже не подумал… Давно не видел тебя.       Хартманны жили на отшибе Троста в большом по здешним меркам доме — скромнее, чем могли себе позволить, — и изредка покидали его, за исключением отца семейства, денно и нощно разъезжающего по всему Парадизу. Элеонора и её мать прослыли затворницами — было чудом встретить их, закупавшихся на рынке вместо служанок или прогуливающихся по солнечному Тросту. Неудивительно, что Жан не распознал в этой перепуганной девушке Элеонору Хартманн. Когда он видел её в последний раз?..       — Ничего, ничего… А ты кто? Военный, да? — Она резво встала и указала ладонью на его зелёную накидку. Он непроизвольно шагнул назад.       — А, ну… я разведчик, — не без гордости сказал Жан. — Со службы домой возвращаюсь.       С какой именно — не прояснил. Расхохоталась бы, если бы узнала, что разведчики у них нынче разнорабочие, на всё горазды: и дорогу железную соорудят, и Родину от недругов защитят, что, в общем-то, вторичное.       — Ого! — Элеонора заблистала, как её золотисто-перламутровые серьги от мерцания огня. — Разведчикам доверять можно. И как тебя зовут?       — Жан. Кирштайн.       — Погоди, Кирштайн? Хм… Ты разве не один из героев Сигансины? О тебе, кажется, в газетах писали.       — Ну… да. Один из девяти.       — С ума сойти, так ты важная шишка! Знала бы я с самого начала, что ты герой, — не пугалась бы.       — Шишка? Пф-ф, тоже скажешь… Уж явно не такая, как ты.       — Я бы поспорила.       — Сбежала, говоришь? — перевёл тему Жан, не имея и малейшего желания с нею спорить. — Почему? Что-то случилось?       — Не сбежала, а убежала… погулять. Иногда, когда все спят, я хожу к озеру. Ну, если мне хватает смелости. Ложусь на траву, смотрю на небо, на звёзды… Это вдохновляет! Один раз я почти попалась, но всё обошлось. А сегодня я встретила тебя… Подумала, что это моя последняя прогулка.       Сумасшедшая, что ли? И как ей, избалованной и разнеженной, взбрело в голову прогуляться ночью по лесу? Неискушенная сельская девчонка и то не решилась бы. Поразительное создание!       — Здравая мысль. Что, совсем не боишься? Нечего девчонке, тем более такой, как ты, делать в лесу в это время. Трост хоть и спокойный город, люди мирные, но всё же… в семье не без урода. Хорошо, что это был я, а то наткнулась бы на одного из таких, и… Сама понимаешь. Кому-то нужны деньги, а от кого-то деньгами не отделаешься.       — Ой… Пожалуйста, не нагнетай.       — Я не нагнетаю. Давай провожу тебя до дома?       Не бросать же её тут, беспомощную… Не испытывать же судьбу. Если бросит, это будет грубо, невоспитанно… не по-мужски. Не по-солдатски.       — Спасибо, не стоит! Я и сама могу дойти.       — Можешь. А можешь и не дойти. И что мне, думать, дошла ты или нет? Как ты себе это представляешь?       Уговаривать её не было необходимости: она согласилась, и они отправились в путь. Элеонора словно сторонилась Жана, подозрительно молчала, а его терзало любопытство. Поэтому он спросил:       — И как давно ты… убегаешь?       — Не так давно, с прошлого месяца. Я убегала всего три раза.       — Но… почему?       — Не хочу говорить об этом.       — Хорошо. Извини. А можно… можно ещё кое-что спросить?       — Можно.       — Почему вы живёте в Тросте? Трост — это ведь… деревня! Деревня под названием города. Не понимаю, почему вы всё ещё не перебрались за Сину?       — Мы с матерью всегда хотели переехать за Сину, но на всё воля отца. Основной доход он получает из жилых пунктов за Розой и Марией, немного — отсюда, ничего — из городов за Синой. Трост — это как город-посредник между Марией и Розой, до них — рукой подать. За Синой неудобно жить, так как за ней мы не ведём строительства.       — Логично звучит. Что отстраивать за Синой? Стохесс уже давно реконструировали, а территории за Марией до сих пор не восстановили. Не все. Я… видел. Работы — непочатый край.       — Верно. А ещё… мой отец очень трепетно относится к Тросту, к нашему дому. Дом для него — вся жизнь… Если бы его в тот год разрушили титаны, отец был бы вне себя от горя. Он предан родной земле, поэтому о переезде и речи быть не может. По крайней мере, до тех пор, пока я не выйду замуж. Тогда он отпустит меня за Сину.       — И что, ты там даже никогда не была?       — Отнюдь! Я восемь лет училась в Митрасе и закончила там гимназию. Я часто приезжаю туда: за Синой живут друзья моего отца и моя подруга.       — Вот как. Я тоже иногда приезжаю туда, но по службе.       Они выбрались из леса, и сделалось светлее: звёзды дружелюбно подмигивали, приветливо желтел месяц. Жан погасил нагретую зажигалку, а Элеонора достала серебристые карманные часы.       — Послушай, — увлечённо проговорила она, — ты не против встретиться завтра, в это же время? Без пяти двенадцать… Нет, лучше ровно в полночь. В этом же месте, в это же время… Что скажешь?       Жан чуть не споткнулся о камень, валявшийся посреди тропы.       — Что? В смысле?       Это… свидание?       Не могла она, очаровательная дочь Хартманнов, на руку и невинность которой претендовало немало потомственных аристократов, разгуливать под покровом ночи с ним — с ним! Да, с героем Сигансины, но в действительности с ничего из себя не представляющим юнцом. Недавно отказывалась от предложения проводить её, а теперь…       — Что-то не так? — оробела Элеонора, покрутив часики на металлической цепочке. — Можешь не приходить, если не хочешь. Или если некогда.       — Нет, не пойми меня неправильно, просто… Зачем? Зачем я тебе? Не понимаю…       — Как зачем? Вдвоём веселее и, как ты правильно подметил, безопаснее. Ты кажешься мне честным человеком, я хочу тебе верить. Я приду сюда к этому времени, мать, отец и прислуга уже будут спать, если ты переживаешь, что нас поймают. Они не узнают о нашей с тобой встрече. А если вдруг узнают, что я убежала, то я им о тебе и слова не скажу. М?       С того дня и завязалась их дружба — странная, своеобразная, неполноценная. Сначала Жан не понимал, зачем с нею встречается, а спустя месяц она запала ему в душу — нет, не так: поселилась в ней, замуровалась толстыми, непробиваемыми стенами, и он не мог ни прикоснуться к ней, ни выгнать её из логова, в котором она без разрешения обосновалась. Женственная, обаятельная, ласковая… Одним словом, красивая — и сердцем, и лицом, и телом. Только с ней он отдыхал от служебных хлопот, отвлекался от мрачных мыслей о грядущем. Это было взаимно: в его присутствии она тоже расслаблялась, снимала маску, которую с ранних лет надевала в обществе, и становилась собой — открытой миру и чудаковатой.       Пресвятые Мария, Роза и Сина одарили Элеонору прелестным голосом, искусством стихосложения и талантом к игре на музыкальных инструментах, а также исключительной, феноменальной невнимательностью. Она либо притворялась, что не замечает его бурных юношеских чувств, либо была безнадёжно мечтательна и слепа. Поэтическое создание!       Ему с ней — именно с ней и не с кем-то другим — хотелось банального, простого: гуляний за ручку, тесных объятий и томных поцелуев, а ещё… От фантазий об этом коварном «ещё» ему срывало крышу! Временами казалось, что Элеонора вот-вот поцелует его или скажет, сделает что-нибудь такое, что запрёт его опасения на замок и позволит решительно действовать, но… В том-то и проблема, что лишь казалось.       — В общем, Жан, я рада, что мы с тобой в тот день встретились. Знаешь, такое чувство, что чем я старше, тем строже отец. До сих пор не разрешает ни с кем знакомиться, а мне ведь двадцатый год! Только с Ханной и её подругами видеться позволяет. Я же не какая-то там аристократка, чтобы меня до безумия стращать! Как он обо мне печётся, ты бы знал! Замужество, замужество, замужество… Уши вянут!       — Интересно, и как он тебя замуж собирается выдавать, если не разрешает ни с кем знакомиться? За кого? За призрака?       — Ха! Думаешь, я первая познакомлюсь со своим мужем? Отец не предоставит мне выбора. Найдёт какого-нибудь аристократа, заинтересованного в нашей компании, и выдаст меня за него, чтобы фирма была в надёжных руках. К сожалению, у него родилась дочь, а не сын, так что надежда лишь на моего супруга и наших с ним детей. Сыновей.       Как быть, если их безобидная дружба перетечёт в нечто большее, если Элеонора забудется и полюбит его так, как не положено незамужней девушке и дочери обеспеченного человека, имеющего на неё планы? Что в таком случае делать? Поддаться ей, оттолкнуть её ради её же блага?.. Но она ведь явно не хотела сочетаться браком с незнакомым или малознакомым аристократом, который приумножит состояние её семьи, и явно симпатизировала Жану! Правильно ли это? Правильно ли, что он сближался с ней и влюблял её в себя? Нет, но отец Элеоноры поступал неправильнее в разы.       Разве всё это… справедливо?

***

      Так Жан и встречался с ней из месяца в месяц, пока гостил у матушки. Возвращаясь в родной город, он сразу направлялся к дому Хартманнов и бросал в почтовый ящик письмо. Знали бы мать и отец Элеоноры, что кроется в конверте, помеченном славным именем Ханны Гилберт и её адресом в Митрасе… Но они, благослови их три Богини, настолько доверяли аристократке и её безмерно богатым родителям, что не питали интереса к посланиям. В письме Жан сообщал Элеоноре о прибытии в Трост и о том, в какой день и какое время состоится их свидание. К назначенному часу она прихорашивалась и становилась у окна, как тоскующая по принцу принцесса. И принц её непременно являлся — не в роскошных одеяниях королевского двора, но наряженный и безупречно ухоженный. Жаль, что беспощадная ночная мгла не всегда проливала на старания любовника свет.       В следующую их встречу, когда воздух зарядился трепетным теплом приближающегося лета, Элеонора обескуражила Жана необычной просьбой:       — Научишь меня плавать?       — Я ведь уже предлагал тебе… Ты отказывалась. Почему передумала?       — Тут такое дело… — стушевалась Элеонора, потерев золотое кольцо на среднем пальце: она трогала кольцо, когда с трудом подбирала слова. — Через неделю мы поедем к Гилбертам, а Ханна позвала меня искупаться в озере со своими подругами… И я согласилась. Сказала, что умею плавать!       — Зачем ты ей соврала?       — Думаю, я единственная из всех не умею плавать… Это так унизительно! Вдруг я бы ей разонравилась, если бы она узнала правду?! — простонала Элеонора. — Как стыдно-то…       — Что? Как ты можешь разонравиться ей из-за такой мелочи? И что значит «разонравиться»? Она твоя подруга! Разве она отвернётся от тебя из-за такой ерунды?       — Ты… ты не понимаешь?!       У богатых свои причуды…       — Элли, мне кажется, что ты преувеличиваешь. В этом нет ничего такого! От тебя бы уж точно никто не отвернулся, это же… хрень! И с чего ты вообще взяла, что ты одна не умеешь плавать? Вдруг кто-то из её подруг тоже не умеет?       — Как бы то ни было, я уже сказала ей, что умею. Она не должна узнать, что я солгала! Это ещё ужаснее… солгать.       — Именно! Зачем врать, если можно сказать правду?       — И что мне теперь делать?!       — Учиться плавать.       Элеонора подскочила к нему, взяла его за руки, вздёрнула подбородок и отыскала сверкающими глазами его глаза. Жан замер: испугался, что она оборвёт их дружеское касание, стоит ему хотя бы на миллиметр сдвинуться или сжать её ладони немного сильнее.       — То есть ты согласен?       — Разве у меня есть выбор? — саркастично пробурчал он, а Элеонора — нахмурилась. — Да шучу я, шучу… Без проблем.       — Спасибо! Не представляешь, как ты меня выручил.       Она вспорхнула на крыльях воодушевления и подарила Жану символический поцелуй — нет, поцелуйчик — в щёку. Он бы и дальше витал в облаках, почёсывая зудящую, как от ожога крапивы, кожу, если бы Элеонора не взбудоражила его очередным внезапным поступком.       — Что… что ты делаешь?       — Как что? Раздеваюсь! Не в одежде же мне в воду идти.       — Раздеваешься? При мне?..       — Ну-у… так отвернись!       — А!.. Извини.       Жан застопорился — Элеонора, снявшая туфельки и развязавшая шнуровку шёлкового корсета, хитро, как-то издевательски улыбнулась, покрутив в воздухе указательным пальцем.       Скрип корсета, шуршание платья и нижнего белья — пытка, истинная пытка! Почему бы её одеждам не шелестеть в его надёжных, умелых руках? Попросила бы она его помочь…       — Х-холодная! — вскрикнула она, и Жан, обесчещенный соблазном, уж было развернулся.       — Ну, какой же ей ещё быть… Передумала?       — Нет-нет! Иду… иду! Дно такое мягкое, вязкое… Я будто бы в него проваливаюсь! И там будто кто-то ползает… Фу-у! Пытается… пытается меня съесть!       — Ага, какие-нибудь мальки тебя точно съедят. Ты ведь для них такая вкусная! Неженка…       — Мальки? А-а… Так, ладно-ладно, сейчас!       Из кожи вон лезла ради своей Ханны! То, что день назад было для Элеоноры невозможным, становилось по воле подруги-аристократки осуществимым. Затаённая зависть распирала Жана каждый раз, как Ханна оказывала на Элеонору влияние — безусловное и неограниченное. То, с какой беззаветностью она ей покорялась, вызывало недоумение.       — Я… я зашла! Как… холодно-то! Ноги окоченели… Можешь повернуться!       Из волнующегося озера, по краям усыпанного ряской, торчала голова Элеоноры. Она взбалтывала чёрную воду, чтобы согреться. Намекнула бы — и Жан согрел бы её по-другому, быстрее и эффективнее.       — Может, выйдешь тогда, если так сильно замёрзла? Отморозишь себе что-нибудь, и что мы будем делать?       — Чем дольше мы сотрясаем воздух, тем скорее я себе что-нибудь отморожу! Иди сюда, ну же! Я отвернусь.       Он бы и не возразил, если бы она не отвернулась… Раздосадованный, Жан в спешке расстегнул рубашку, в нетерпении отшвырнул ботинки и разделся донага. Подстрекающий ветер, бьющий ему в спину, не мог потушить разлившегося по телу жара — наоборот, мог лишь раздразнить, обрызгав водою, как горячий камень в бане. Таким Жан и чувствовал себя, заходя в озеро — раскалённым банным камнем.       — Всё, — сказал он, войдя по пояс.       Элеонора обернулась, но было темно и вода была мутной из-за всполошённой ногами тины, чтобы Жан рассмотрел под ней хоть что-то женственное, и тем не менее… Она была полностью голой, а он — стоял в метре от неё, тоже голый. Ему не верилось в это!       — Холодно? — спросила Элеонора, подойдя к Жану.       В движениях — никакой скованности, ни капли беспокойства. Она даже не оценила по достоинству его подтянутый торс, при виде которого любая девчонка заверещала бы, — так, пробежалась равнодушным взглядом и сосредоточилась на лице, наверняка алом. Вдруг её ужасали его уродливые боевые шрамы? Конкретно один, пролегающий змеёй от ключицы до плеча…       — Нет. Вода как вода. Но я закалён, поэтому не чувствую холода, а ты — ну, неженка… Ничего, начнёшь плавать — сразу станет теплее. Если нет — выйдешь.       — Не выйду, пока не научусь!       — Оценивай свои возможности трезво. Некоторые и за месяц не могут, имей в виду.       — Но я же не прошу тебя сделать из меня пловца — просто научи меня держаться на воде. Разве это невыполнимая задача?       Оскорбление врезалось в Жана крошечным, но болезненным осколком: как это — невыполнимая? Для него не было ничего невыполнимого! Она в нём сомневалась?       — Выполнимая, конечно! Сейчас научу. Это не так трудно, на самом деле… Тебе просто нужно плавать «стоя».       — «Стоя»?       Жан окунулся по шею, и прохладная вода обожгла натренированные мышцы. Он проплыл мимо Элеоноры и остановился в отдалении от неё — там, где уже не дотягивался мысками до зыбучего дна.       — Видишь, что я делаю?       — Ну-у… не совсем.       — Смотри, как я двигаю руками — будто круги обвожу.       — А-а-а… И всё?       — Нет, нужно ещё правильно двигать ногами. Так ты не увидишь, но я попробую объяснить. Представь, что ты… на чём-то сидишь. Допустим, на каком-нибудь камне. Согни ноги в коленях и подожми их, и так — двигай ими, будто ты… Знаешь, что такое велосипед?       — Велоси… Это что-то заморское?       Откуда ей было знать, что такое велосипед, если он и сам недавно узнал, причём совершенно случайно: наткнулся в Либерио на мужчину, катающегося по набережной на какой-то железной штуковине с двумя огромными колёсами, и полюбопытствовал потом с Армином у Оньянкопона, что это за чудесное изобретение. Ве-ло-си-пед, говорит… Ве-ло-си-пед. То-то им автомобилей не хватало!       — Да, забудь. В общем, просто поджимай под себя ноги и двигай ими так, будто колёса повозки крутишь. Поняла?       — Вроде… вроде поняла!       — Попробуй сначала там, где достаёшь до дна. Затем попробуй на глубине. Не бойся, если что — я тебе помогу.       Элеонора бултыхалась, по-собачьи размахивая руками, и старалась не намочить скрученную в пучок косу, но толку от этого было мало: брызги разлетались повсюду и покрывали озеро рябью.       К счастью, её попытки не были бесплодны: вскоре у неё начало получаться. В конце концов она усвоила упражнение и попробовала доплыть до Жана, но прервалась на полпути. Так или иначе, она добилась того, к чему стремилась — научилась держаться на воде и не касаться носками дна!       — Получилось… П-получилось! — не могла нарадоваться Элеонора. — Теперь Ханна точно ничего не заподозрит!       — Если будешь так же пыхтеть и захлёбываться — ещё как заподозрит. Держи голову над водой, не глотай её.       — Я… я просто устала. Столько уже держусь! Сил почти не осталось…       — Тогда хватит, отдохни. На сегодня достаточно.       — С-сейчас. Я должна понять, как долго могу продержаться и… Ай! — взвизгнула она, шлёпнув ладонью по воде. — Ай… ай-ай!       — Что… что случилось?!       — Ногу… ногу свело!       Не раздумывая, Жан бросился к тонущей Элеоноре. Он схватился за её предплечье и помог ей проплыть туда, где помельче. Она вцепилась в руки Жана и в панике запрыгала. Прыгни она повыше, и…       — С-спасибо! А дальше что?..       — Дальше? Ну… А! Оттопырь пальцы и потяни носок на себя, должно пройти.       Разминая пронзённую судорогой ногу и что-то бубня, Элеонора держалась за Жана. Её мокрые огненно-каштановые волосы, выскользнувшие растрёпанной косой из пучка, бронзовели; щёки лоснились от капелек, стекающих с рыжеватых ресниц. Хотелось вытереть влагу с её лица большим пальцем, провести им по бледным губам… В своих самых кипучих и смелых фантазиях он уже ревностно целовал Элеонору, стискивал в объятиях, чувствовал под грудью её грудь, тугую… Щупал её, щупал упругие ягодицы, а затем…       — …шло. Жан?       Она смотрела на него в упор изумлёнными глазами — такими же насыщенными, как смола, и такими же вязкими, как мёд.       — А… что? Ты в порядке?       — Ты меня что, не слушаешь? Да что с тобой такое… Говорю же: прошла нога.       — Я… я отвлёкся. Извини.       Она шагнула вперёд — под водой прорисовались очертания её прекрасной груди, — потрясла его за руку и… отпустила! А он весь напрягся, как перед смертным боем.       — Спасибо тебе! Без тебя бы я, наверное, утонула…       — Не утонула бы. Пойдём, ты замёрзла. Губы синие.       — Что, вместе… пойдём?       — А? Нет. Ты первая иди, я отвернусь. Скажешь, когда можно будет повернуться.       Велико было желание подглядеть за ней, и он, как безвольный извращенец, не смог себе в нём отказать.       Элеонора торопливо выходила из озера. Влажные пышные ягодицы маняще мерцали в тусклом свете выступившего из-за облаков месяца. Она обернулась полубоком — показались небольшие груди с торчащими сосками, — и Жан мигом отвернулся. Он расстраивался, что увидел так мало, и вместе с тем винил себя за презренную пошлость.       «Да что с тобой такое…»       — Я оделась, можешь идти! — крикнула она через пару-тройку минут.       Сидя спиной к озеру и подрагивая, Элеонора расчёсывала пальцами спутанные волосы. Пожалуй, она напоминала русалку из марлийских поверий — ей оставалось убаюкивающе запеть, чтобы усыпить бдительность моряков, и заманить их в свой сладко-убийственный плен. Правда, моряков, как и моря, рядом не было — было озеро и был Жан, и без того ею заколдованный.       Он вышел из воды, и морозец запоздало прошмыгнул у него по коже. Найдя в траве одежду, Жан нырнул в штанины. Элеонора всё ещё тряслась, и он, трясясь сам, накинул на её плечи свою рубашку.       — Что ты, что ты!.. — запротестовала она. — Тебе она нужнее будет: ты же совсем голый… И самому ведь холодно, да?       — Я разведчик, за меня не переживай. Холод для нас как комариный укус, мы к нему привыкшие, а ты так и заболеть можешь. И как тогда к Ханне своей купаться поедешь?       — Да, но… Я её сейчас волосами намочу, рубашку твою. Мокрой будет.       — Ничего, высохнет.       Она попросту не могла — не имела права! — заболеть и не приехать к Ханне, а потому спорить не стала. Элеонора запахнула рубашку, придвинулась к Жану и шепнула кроткое «спасибо».       — Здорово было, правда? Ещё раз спасибо тебе — большое спасибо! Теперь я точно не опозорюсь. Ну, наверное… Я постараюсь запомнить всё, чему ты меня научил.       — Конечно, Элли… Не за что. Может, пойдём уже? Тебе холодно.       — Нет-нет! — Она притронулась к его запястью и приблизилась к нему настолько, что они ударились коленями. Жана как током прошибло… — Подожди, не торопись, давай ещё немного посидим! Я хочу поговорить с тобой, Жан… Хочу кое о чём тебе рассказать.       — Рассказать?.. О чём это?       Неожиданно Элеонора отползла от него и прислонилась к дереву. Она стащила со среднего пальца кольцо и принялась играть с ним, перекладывая его из ладони в ладонь. Было до того тихо — как-то даже по-кладбищенски тихо, — что он встрепенулся, стоило ей проникновенно к нему обратиться:       — Жан, скажи… Ты умеешь хранить секреты?       Она… заигрывала с ним? Играла, как со своим кольцом! Признание в симпатии — тот самый секрет, который ему надлежало хранить? Потому что отец не одобрит подобной ему партии. Потому что Элеонора — именитая дама, которой полагается стать аристократкой и переехать туда, где ей всегда было место. Потому что… нельзя. И если об их запретной связи узнают родители, им придётся очень, очень плохо… Особенно ей. Он, военный, как-нибудь выпутается. Для него это не вопрос жизни и смерти.       — Да, — твёрдо сказал он. — За всё то время, что мы с тобой знакомы, у тебя ни разу не было из-за меня проблем.       — Да, но дело не в этом. Понимаешь, этот секрет, он, как бы тебе объяснить… особенный. Не такой, как другие. Я его ещё никому не доверяла… ни одной живой душе. Это… серьёзно, Жан. Я должна быть уверена, что ты его никому не расскажешь.       — Ты же знаешь, что можешь на меня положиться.       Жан сел напротив неё, и отныне их отделяло несколько сантиметров… сантиметров, запретов и принципов — железных. Они были не по зубам вояке из Троста.       — Да… — Она глухо усмехнулась. — Знаю, конечно…       Всё шло к тому, к чему оно обычно при таких обстоятельствах и шло: к робким поцелуям, пустым обещаниям, неисправимым ошибкам… Проблемам. Основная проблема заключалась в том, что он был не в силах остановиться. Она его поцелует — он поцелует её в ответ. Она намекнёт на продолжение — он считает намёк между строк и продолжит. Порезвится с ней, как с куклой, и погубит её для замужества, ведь ни к чему хорошему их шалости не приведут, люби он её или не люби. Что ж, если и губить, то не здесь — не у озера в траве, не в лесу, а там, где будет удобно и красиво, романтично — по-человечески.       Впрочем, Элеонора избавила его от этой пытки совестью и моральными устоями: она шумно вздохнула и стукнулась затылком о дерево.       — Н-нет, я… не могу! Я передумала! Извини, Жан… Не сейчас. Ты прав, холодно, да и поздно уже… Пойдём.       — Я… — Он отшатнулся от неё на безопасное расстояние. — Прости, я… что-то не так сделал? Поспешил, да?       — Нет, всё в порядке, это же я захотела тебе рассказать, а ты захотел меня выслушать! Повременим с раскрытием этого секрета, ладно? Оставим его… на другой раз. Может быть, на следующий.       — Что?       Он уже ничего не понимал…       — О, у меня… идея! — Она хлопнула в ладоши. — И… небольшая просьба. Скажи-ка, ты любишь выпить?       — А-а… Я? Ну… да, временами. Но я немного в завязке после того, что произошло в Либерио…       — И что произошло в Либерио?       — Неважно, ничего такого! Забудь… А что, почему спрашиваешь?       — Ты сможешь принести нам вино?       — Вино?!       Иногда затеи прилежной затворницы Элеоноры были сомнительными, но никогда — безрассудными. Она, как бы не рисковала, встречаясь с ним, проявляла осторожность и не балансировала на грани безумства. Попивать вино, одно на двоих, созерцая отражение луны и звёзд в озере?..       Спорно, но романтично.       — Ну… да! Так я хотя бы разговорюсь. А мне… очень нужно поговорить об этом, правда. Именно с тобой, Жан… Мне больше не с кем. Поэтому я прошу тебя принести вино. Я бы и сама принесла, у нас неплохие запасы, но родители или прислуга тут же заметят пропажу… Справишься?       И вдруг Жану понравилась эта идея. Почему он поначалу отнёсся к ней так скептично?       Ах да… Выпившим и уж того более пьяным тяжелее себя контролировать. Каков шанс, что они не наделают глупостей, о которых будут жалеть?       Она будет.       — К… конечно, да. Справлюсь!       — Только… хорошее. Принеси, пожалуйста, хорошее. Не хочу отравиться. Если нужны деньги — я дам, ты только скажи…       — Нет! — гаркнул он. — Я сам!       Это где такое видано, чтобы женщина при живом мужчине тратилась? Чтобы она отсыпала ему из бездонного отцовского кармана?!       — Хорошо-хорошо, я поняла, не шуми! Тогда буду ждать от тебя вина. А сейчас — самое время выдвигаться. Бр-р… — Элеонора закуталась в намокшую рубашку. — И впрямь, как бы не заболеть… Кстати, так что всё-таки произошло в Либерио? Почему ты в завязке? Расскажи!

***

      Через месяц Жан сдержал обещание. Он принял вызов Элеоноры, принял правила её игры: нет вина — нет секрета; нет секрета — нет признания в чувствах. А у неё были к нему чувства, самые светлые и тёплые, самые яркие и горячие… Какая хитрая, изобретательная — не под стать себе!       — О-о-о, это моё любимое! — зажглась Элеонора, выхватив у него бутылку. — Отец привозит его из столицы. Как ты догадался?       — Ну… в Митрасе его и купил. Говорят, оно лучшее. Сам такое ещё не пробовал.       Вернее, не купил — взял у «товарищей-полицейских», которые были ему должны. Как он только умудрился «погасить» их долг этим?! Дурак редкого сорта…       — О, ты тоже недавно был в Митрасе!       Когда добрались до озера и пришла пора откупоривать бутылку, оказалось, что штопор принесли оба — Элеонора поразилась находчивости Жана. Не было в этом ничего удивительного: он хотел сделать абсолютно всё. Даже приоделся по такому поводу: напялил дорогую белоснежную рубашку и брюки из официального комплекта — короче, неуместно для лесных вылазок и посиделок у озера нарядился, а она… Она всегда была нарядной. Любое её платье представлялось Жану шедевром швейного искусства.       — Я бы принесла ещё и бокалы, чтобы мы с тобой как подобается выпили, но… сам понимаешь, место неподходящее, — хихикнула Элеонора и отхлебнула из горлышка. — М-м-м… обожаю! Попробуй. Уверяю тебя, более вкусного вина ты не найдёшь нигде, даже в Марли! Выпей и скажи, сравнится ли оно с тем, что ты пробовал в Либерио.       Вино ему не то чтобы понравилось — нет, понравилось, конечно, но не настолько, чтобы включить его в список фаворитов, — однако он, не желая перечить ей, признал её правоту. Без разницы, какой у алкоголя вкус, если пьют его не для удовольствия. Жан так заботился о комфорте Элеоноры, что и думать забыл о собственном — ему самому не мешало побольше выпить, чтобы не волноваться.       «Я, волнуюсь? Ну дела…»       — Кстати! Я так и не рассказала тебе, как искупалась с Ханной и её подругами.       — А-а… Да, точно. И как? Всё хорошо, не перед кем не опозорилась?       — Всё оказалось ещё проще, чем я думала. Ты был прав: не все из них умели плавать. Представляешь, я даже научила плавать двух девочек! Мне кажется, Ханна была мной довольна… и я им всем понравилась! Может быть, она станет почаще звать меня в Митрас, приглашать гулять с ними… Спасибо тебе большое, Жан! Выпьем за это.       Она сделала большой глоток и зажмурилась, передав бутылку Жану — он повторил за ней.       — Я в тебе и не сомневался. Сказал же, что всё будет хорошо.       — Да-да, ты как всегда прав…       — Может, снова искупаемся? Не хочешь? После вина как раз не будет холодно.       — Ой, нет, больше не хочу! Я ведь только из-за Ханны и искупалась тогда… Но ты, если хочешь, можешь пойти искупаться — я посижу, подожду, одежду твою покараулю… А вино покараулят мои почки, — засмеялась Элеонора и, не мелочась, выпила ещё.       — Нет, одному будет скучно. Раз не хочешь, то я тоже не пойду. А почки мои пусть тоже чуть-чуть поработают.       — Ты не обижайся, я просто… просто хочу посидеть и поговорить. Я очень редко с кем-то вот так вот… разговариваю. Это для меня роскошь, Жан. Такая же, как для тебя это столичное вино. Если честно, то я ни с кем, кроме тебя, не могу быть настолько… откровенной? Но ты это уже, конечно же, знаешь: я тебе рассказывала. Я хочу сказать, что… я очень рада, что ты у меня есть. Без тебя моя жизнь была бы унылой. И порой мне так тебя не хватает, что хочется плакать. Мне только и остаётся, что дожидаться писем от вас с Ханной. Вы — моя единственная отдушина. В особенности ты… Жан.       Это был он, тот самый секрет? Или вступление к более продолжительному монологу? Скупиться на добрые слова не было в духе щедрой Элеоноры, но настолько честной, вдохновенной и красноречивой она была с ним впервые. Алкоголь подействовал… И на него — тоже, ибо он всё чаще ловил себя на мысли, что не воздержится от опрометчивых поступков.       — Я понимаю, о чём ты…       — Рада, что ты понимаешь.       Элеонора накренилась и прилегла на плечо Жана. Она была… слишком близко. Ближе, чем когда-либо. Это возбуждало, сводило с ума… Он чувствовал ванильный запах её волос и мог зарыться в них носом.       — Я имел в виду, что… В смысле… Я тоже ценю тебя, Элли, и мне тебя тоже очень часто… не хватает. Это взаимно. — Жан ненавязчиво обвил её талию, и Элеонора обмякла в его объятиях, устроилась на плече поудобнее. Вино творило настоящие чудеса… — Хотел бы я видеться с тобой почаще и не хотел бы… скрываться. От твоих родителей, в смысле.       — А я бы как не хотела, Жан! Если отец вдруг узнает о наших с тобой встречах, он… Впрочем, ты и сам понимаешь. А он ведь даже не знает всей правды — вот что забавно! Но если узнает… будет гораздо, гораздо хуже. Каждый раз, как мы садимся ужинать, он напоминает мне о моём долге, о браке… Говорит, что скоро найдёт мне мужа по статусу или аристократа. — Она карикатурно понизила голос: — «Университет? Бред какой, это не для женщин! В гимназии ты научилась всему, чему должна была, так что не смей и заикаться об этом». И что я ему скажу, Жан? Не скажу же, что в страшном сне видела этот его брак! Не хочу я для себя такой жизни… Но я единственная наследница, у меня нет другого выбора. Я тяну время как могу, но знаю, что однажды настанет день, когда мне придётся переступить через себя, через свою любовь, предать себя… Знаю. И мне страшно. Очень, очень страшно…       Жану тоже было страшно — не меньше, чем ей. Теперь он не боялся быть отвергнутым — теперь он боялся её любви. В его силах было уберечь Элеонору от постыдной оплошности и предотвратить необратимое. Если он любил её, то не имел права подвести. Он не мог обесчестить её, не мог разорвать на кусочки её билет в счастливое будущее… при условии, что оно ей светит. Элеонора не бунтарка, она едва ли пойдёт против матери и отца, против семейных обязанностей и священных традиций, поэтому единственный её путь — смирение и преклонение перед несправедливой системой.       — Прости, — он выпустил её из объятий, а она — растерянно от него отстранилась, — я не знаю, что сказать. Мне жаль.       — Ничего. Всё хорошо. Я и не жду от тебя того, что ты мне не можешь дать. Я понимаю. Тут… нечего сказать. Я лишь хотела, чтобы ты меня выслушал. От одного этого мне уже легче.       Голос Элеоноры звучал, как разбитое вдребезги стекло — будто она вот-вот заплачет. Проморгавшись, она запрокинула голову и выпила: для храбрости. Жан заметил, что бутылка полегчала: вина в ней осталось не так много, глотка на три.       — То, о чём я хотела тебе рассказать… — Она нервно почесала пальцы. — Я долго думала. Боялась, что ты не поймёшь, но… сейчас я вижу, что не ошиблась в тебе. Я знаю, что ты меня поймёшь. Ты единственный, кому я могу довериться.       — Ты сейчас… о секрете? Том самом. Ну, ради которого ты попросила меня принести вино. Я думал, ты мне его уже рассказала.       — Нет-нет, не рассказала… но сейчас расскажу. Кажется, я готова, только… пообещай, пожалуйста, что оставишь это между нами. Это… важно. Я очень тебя прошу.       — Если это тебя успокоит, то я могу отдать тебе сердце. Это самая сокровенная клятва для разведчика.       — Даже так? — хохотнула Элеонора, но вмиг посерьёзнела, ссутулившись. — Не надо, Жан… Я тебе верю. Одного твоего обещания будет достаточно.       Поздно: он уже отдал ей сердце… Задолго до этого разговора.       — Тогда обещаю.       Она благодарно кивнула и, подобрав палочку, принялась скрести ею землю, из-под которой, как вены, выступали корни деревьев.       — Я… не знаю, Жан. Наверное, это ненормально. Нет, это точно не нормально. Мне кажется, что я чем-то болею. То, что я к ней чувствую… похоже на то, что женщины обычно чувствуют к мужчинам. А я никогда не чувствовала этого к мужчинам — того, что чувствую к ней или когда-то чувствовала к другим женщинам. Такого не должно быть, я знаю… но я ничего не могу с собой поделать. Думаю, что я… люблю её? — Элеонора с хрустом разломила палку. — Люблю, как никогда никого не любила. И, если бы это было возможно, я бы женилась на ней и не пошла бы ради неё в университет. Мне кажется, ради неё я готова на всё…       Должно быть, минута прошла, прежде чем Жан осмыслил услышанное. Он отказывался верить, нет, нет-нет… Он отказывался. Это невозможно. Она шутит. Всего-навсего шутит.       — Не знаю, что мне делать… — сокрушённо проговорила она и, морщась, допила вино быстрыми глотками. — Это ведь… ненормально, да? Мои чувства к ней…       Ненормально — слабо сказано. Ужасно, мерзко… Противоестественно! Да, противоестественно. Чем она отличалась от сумасшедших, запертых в специализированных лечебницах? Ничем: она и была сумасшедшей!       — Жан?.. — Элеонора толкнула его плечом. — Жан, почему ты молчишь? Скажи что-нибудь… скажи!       — Ты… про Ханну?       — Да, про Ханну! Жан, мне очень плохо… Не молчи, пожалуйста! Не молчи…       — Ты это сейчас… серьёзно? Не шутишь?       — Разве стала бы я о таком шутить?..       — Тогда я не знаю, что сказать.       Элеонора отвернулась и замолчала, как пристреленная пташка. Жану даже было жаль её — одинокую, обезумевшую, — но неприязнь, которую он теперь к ней испытывал, преобладала в нём. Спирт, отравивший ненавистью кровь, делал это вспыхнувшее отвращение более ощутимым и безрассудным.       — Теперь ты меня ненавидишь, — словно прочитав его мысли, сказала она. — Думаешь, что я чудовище…       — Нет. Ерунда.       — Тогда почему ты молчишь?! Почему ты сразу… так ко мне охладел? Почему?! Зря я тебе рассказала… Зря!       — Говорю же: я просто не знаю, что сказать. И устал. Пойдём, а?.. Уже поздно.       Жан встал, прихватив с собой пустую бутылку. Тут же закружилась голова, ноги окостенели, деревья смазались в зелёное нечто. Он не был пьян, нет… это было что-то другое. Что-то, что терзало когтями обожжённое сердце.       — Ты… ты куда?! Постой, Жан, постой! — Она вскочила, зашаталась и неуклюже побежала за ним. Он без оглядки шагал по лесу. — Бросаешь меня, да?.. Одну хочешь оставить, одну! А я, дура, думала, что могу тебе довериться… Думала, что ты меня поймёшь! А ты… Вот ты, значит, как! Возненавидел меня! Я… д-дура… Никому нельзя верить! Н-никому… И д-даже тебе… В особенности тебе!       За спиной послышался грохот — Жан встревоженно обернулся. Нетрезвая Элеонора лежала на голой земле и плакала, отчаянно постанывая. Споткнулась?..       Пелена спала с его глаз, будто кто-то щёлкнул переключателем, и Жан рванул к Элеоноре. Он упал возле неё на колени и помог ей приподняться.       Что же он натворил?!       — Упала?! Ну, как ты так… Болит что-то?       — Н-ненавидишь, ненави-идишь… — твердила она, рыдая и брыкаясь, отталкивая его от себя.       — Нет, нет! Как же я… как же я могу тебя ненавидеть?       — Врёшь!       — Не вру! — Он усадил податливую Элеонору рядом с собой, положил руки на её плечи и легонько их встряхнул. — Я хреново себя повёл, знаю… Прости! Прости, Элли, но я… не понимаю! Мне нужно время обдумать это… осмыслить. Я даже не знаю, что тебе сказать! Пойми меня, пожалуйста… Если сможешь.       Элеонора ничего не говорила. Всхлипывая, смотрела сквозь него опухшими покрасневшими глазами, но раздражена, как минутою ранее, не была — скорее разочарована.       Идиот… Неужели он способен на такую жестокость, да и по отношению к кому — к ней?! Как он мог оставить её одну? Её! Ту, что вроде как любил… Любил ли? Это не тот Жан Кирштайн, которого он в себе воспитывал — это сволочь какая-то!       — Ты себе… ничего не сломала? Ногу не подвернула? Идти можешь?       — Л-ладони… поцарапала. И п-платье испачкала… — Она потёрла тыльную сторону ладони и ойкнула. Для Жана такие царапинки что прыщики у подростка — обыденность; он на тренировках похлеще травмировался. Но она-то… Ей-то, белоручке, каково?       — Сильно?       — Н-не знаю…       — Ничего страшного, домой придёшь и водой промоешь, а потом спиртом обработаешь. Через неделю заживут, а то и раньше.       — Н-неделю?.. А что я родителям скажу, если увидят? Я в-ведь почти не гуляю…       — Ну… Это вот я не знаю. Может, завтра погулять выйдешь и скажешь, что упала?       — Н-надену перчатки. Я их иногда л-люблю надевать…       — Вот и решили проблему… Пойдём?       — Иди, — буркнула Элеонора. — Я сама дойду. П-потом… Я много выпила. Г-голова кружится. Я ещё посижу…       — Ещё чего удумала, — фыркнул он. — Нет, я не оставлю тебя тут. Не хочешь идти — я тебя донесу. Держись.       Не успела она и пискнуть, как Жан взял её на руки. Да-а-а, не так он представлял Элеонору у себя в объятиях под конец сегодняшнего вечера… Не так он представлял сегодняшний вечер в принципе. Этот, мать его, секрет… Сколько всего он себе напридумывал — и что в итоге? Ему снова разбили — нет — раскрошили сердце. Сначала Микаса, теперь — Элеонора… Везло же кому-то с женщинами! Он — олицетворение этого самого везения. С Микасой всё ясно, а по Элеоноре и не скажешь, что у неё мозги набекрень… Неужели это клеймо с нею на всю жизнь? Разве этот недуг не поддаётся лечению?       Невероятно, но в глубине души он продолжал надеяться!       — Ты на меня сердишься? — спросил Жан. Они прошли половину пути, а она не обронила ни слова. Хватаясь за его шею, пыталась выровнять дыхание.       — Нет… А ты на меня?       — Мне не за что на тебя сердиться.       — Мне кажется, что ты злишься.       — А мне кажется, что злишься ты.       Она стихла, но вскоре неуверенно прошептала:       — Не знаю… Боюсь, что ошиблась. Во многом. Я жалею, что рассказала тебе. Мне не стоило этого делать, не стоило тебе до… Неважно. Теперь ты… теперь ты будешь относиться ко мне… иначе.       — Наоборот, Элли. Было бы лучше, если бы ты рассказала мне обо всём как можно раньше.       «Но в одном ты права: я и правда буду относиться к тебе иначе…»       — Почему же? Потому что не стал бы дружить с такой извращенкой, как я, если бы знал об этом с самого начала?       — Нет, Элли, нет. И я не считаю тебя извращенкой, не выдумывай.       — Тогда почему?       На этот раз промолчал он. Однако Элеонора заговорила первой: наверное, опасаясь, что Жан созреет до ответа, который её отнюдь не удовлетворит.       — Ты ведь… никому не расскажешь? Правда? Если кто-нибудь узнает, если родители узнают…       — Не расскажу. Я же сердце отдал, забыла?       — Кому? А, я вспо…       — Тебе, — вырвалось у него с обидой.       Элеонора сконфузилась.       — И что это… значит?       — Что я никому не расскажу, как и обещал. Клятва такая. Не переживай.       — Ясно… Отпусти меня, Жан. Дальше я пойду сама, спасибо.       Он поставил её на ноги, и они поплелись к дому Хартманнов. Элеонора держалась обособленно, клевала носом землю и поглаживала саднящие царапины. Темно вокруг было: звёзды над ними потухли, как свечи от дуновения ветра, и чернильные тучи сгустились… Мрак — беспросветный.       — Обдумал? — спросила она. — То, что я тебе сказала. Ты говорил, что обдумаешь.       — Пока нет. Даже не начинал. Мне нужно несколько дней. Может, больше.       — Дашь мне знать? Ну, когда обдумаешь… Хорошо?       — Хорошо.       Через пару секунд она с досадой прыснула:       — Страшно представить, кто я сейчас в твоих глазах…       — Элли, — с нажимом произнёс он. — Хватит. Пожалуйста. Я же просил: дай мне время.       — Ага. Да. До встречи?       — Уже прощаешься? Идти всего ничего. Не хочешь, чтобы я тебя провожал?       — Будет лучше, если я дойду сама.       — Значит, всё-таки сердишься?       Она потупилась, и лицо её, искажённое горечью, по-взрослому заострилось и скрылось в тени слепой ночи.       — Говорю же: я не сержусь, я жалею. Жалею, что ошиблась.       — Нет, Элли…       — Не переубеждай меня, — сказала она ледяным, как снег, тоном. — Скажу честно, Жан… Я рассчитывала не на это.       — Я тоже.       — Что?       — Ничего. Забудь. Ну, что ж… тогда пока?       И они разошлись.       Жан не мог вспомнить ничего, что было бы холоднее их прощания. Разве что сердце Микасы.

***

      Лёжа в постели, он битый час прокручивал в памяти их расставание. Запускал, как заезженную пластинку, вновь и вновь, вновь и вновь… Вопрос был вот в чём: кто с кем расстался? Она с ним или он — с ней?       «Страшно представить, кто я сейчас в твоих глазах…»       «Скажу честно, Жан… Я рассчитывала не на это».       Он должен был ответить по-другому… По-другому!       Он не должен был с ней расставаться.