I promised myself.

Слуха касается шелест листвы, заставляя поднять глаза. По ту сторону тонкого ручейка, опуская широкие лапы на солнцем согретую землю, показался бурый шерстистый бок. Ветвь звонко хрустнула под тяжестью тела, распугав таившихся в деревьях птиц, но никому не было дела. Сяо Чжань наблюдал, как зверь не спеша спускается к кромке ручья, трогает лапой воду, лижет прохладную гладь, будто и не собирался пить, просто пришел, потому что хотел побыть здесь. Как и юноша. Он часто сбегает из дома, плутает по чаще, проверяет давно знакомые поляны с ягодами, сруб старого дерева, на котором можно найти сухоборный мох, дедушка делал из него настойку от кашля; собирает мимоходом целебные травы, которые только может найти, чтобы засушить на зиму. Сам он редко болеет, даром, что омега, а вот сельчане нередко заходят, особенно когда в семье есть старики и дети, чей иммунитет тяжело переносит холода. Сегодняшний день он посвятил поискам агарикуса, правда, по итогу на дне холщовой сумки болталось всего несколько, а в руках была охапка ромашек, он собрал их от отчаяния, что ничего больше найти не удалось, и теперь вплетал в несуразный венок, так как знал, что если принесет домой, дедушка его скорее отхлестает им — мог бы остаться дома, работы хватало, но нет, бродил где-то весь день, а принес что? Пару древесных грибов и куст ромашки. Ещё одна ветка хрустит, заставляя вернуть взгляд к зверю, убедиться, что тот не вздумал подойти ближе. Медведь опустился на передние лапы, будто наблюдая за человеком, от чего Сяо Чжань лишь улыбнулся. Он давно перестал бояться животных, они редко нападали на людей, чаще в желании защитить себя и свою территорию, он же никогда не посягал на это, оставаясь гостем даже в лесу, в котором провел все свое детство. Впрочем, медведи давно не заходили в эту часть леса, странно, с чего бы этот решил прийти. Близилась зима, но здесь не было достаточного количества еды, чтобы подготовиться к долгой спячке, не было уютного места, чтобы обустроить берлогу, да и люди, как бы уважительно не относились к лесу и его обитателям, то и дело поднимали шум. Медведь смотрел в ответ так же заинтересованно, наблюдал, как юноша вплетал соцветия в венок, будто понимал что-то, и даже не вздрогнул, когда венок с плеском опустился на воду. Следуя медленному течению, он огибал крупные камни, почти застревая на мелководье, пока не подплыл достаточно близко, чтобы медвежья лапа смогла его поддеть, вытаскивая на берег. Кожистый нос зарылся в мокрые цветы, от чего юноша не смог сдержать смеха. — Это не рыба, — он улыбался наблюдая, как медведь изучал венок, даже попробовав пару цветков на вкус. — Здесь не плавает рыба, так что даже не надейся, тебе стоит уйти в западную часть леса, там лучше условия для тебя. Поднимаясь с насиженного места, Сяо Чжань закидывает сумку на плечо. Пора возвращаться. Медведь провожает его любопытным взглядом, продолжая держать лапой венок. — И где ты ходил? Уже обед прошел! — дедушка встречает с привычным возмущением, но едва ли серьезным. — Собирал древесные грибы, — Сяо Чжань, впрочем, едва ли обращает внимание, улыбаясь. Дедушка всегда ворчит, на то он и дедушка, хочется сказать. — Собрал? — он оборачивается, глядя как внук довольно вытрушивает из сумки всего пару шляпок, складывая их у разделочной доски. Улов на троечку, если не меньше, но он пытался. Дедушка недовольно цокает, и принимается накладывать острый суп. Он ждал внука ещё час назад, оттого обед слегка остыл, хоть и не убавил остроты. — Не особо, — садясь за стол и подтягивая к себе тарелку супа, Сяо Чжань довольно отпивает, даже не морщась. Кровь сычуаня давала знать о себе, хоть они и не жили там. — Нашел только поле ромашек и встретил медведя. — Медведя? — звучит в самом деле удивлённо, да и как иначе, Сяо Чжань и сам был удивлен увидеть здесь косолапого. — Давно они сюда не заходили. Будь осторожнее, не хватало ещё, чтобы тебя задрали звери, пока ты бродишь непонятно где. — Понятно где, — он отвечает с набитым ртом, ни капли не смущаясь. — я хожу только по знакомым местам, не ухожу далеко, и обхожу местность, где живёт волчья стая. Все понятно. Дедушка снова цокает, но не отвечает. Он с детства занимался воспитанием внука, кого ещё ему корить за то, что в том так мало сыновней почтительности, если не себя. Все же, они были очень похожи, похожи, даже больше, чем Сяо Чжань был похож на покойного папу или отца. Вот уж в ком хватало почтительности, но что толку, если это не уберегло их, и холодная зима забрала сначала родного сына, а затем и зятя, оставив только маленького внука на руках. Доставляя на стол чашку теплого травяного чая, он все же касается макушки внука ладонью, оглаживая длинный хвост, подвязанный лентой на макушке. — И все же, будь осторожен, — он хочет сказать, что Сяо Чжань у него один, его единственное солнце в этой жизни, но молчит, не желая давить на плечи внука такой ответственностью. Он уже взрослый, достаточно взрослый, чтобы все понимать, и достаточно взрослый, чтобы в один момент покинуть его дом, встретить достойного альфу, начать строить свою семью, и чувство долга не должно его останавливать.

***

Пчела назойливо кружит рядом, но не пытается жалить, будто проверяет, не взял ли Сяо Чжань лишнего. В его корзине только половина, а прошел он лишь малую часть поляны с малиной. Укромное место, спрятанное за рощей колючих кустарников, местные редко заходят так далеко от поселения, и это изобилие ждёт его каждый год, давая возможность заготовить достаточно сладкого варенья на зиму, даже, чтобы в холода делиться с болеющими детьми. Дедушка снова ворчал, что он уходит слишком далеко. Ещё немного, и чаща в самом деле станет труднопроходимой, обжитой дикими животными. А если уйти южнее, можно было выйти к другому поселению, откуда, бывало, к ним захаживали жители, чтобы прикупить заготовок на зиму, и лекарств, которые делал дедушка. Сидя на траве, едва ли не с головой зарывшись в куст малины, он лишь чудом услышал шуршание листвы, будто кто-то пробирался к нему через плотную заросль малиновых ветвей. Так и было. Совершенно лениво к нему брел бурый медведь, медленно перебирая лапами, то и дело отвлекаясь на ягоды, что свисали с ветвей едва ли не прямо в рот. Секундная тревога утихает, стоит понять, что зверь не был заинтересован им в качестве обеда, скорее просто оказался здесь по воле случая, ведомый сладким запахом спелых ягод. Сяо Чжань наблюдал за ним, замерев на месте, и даже назойливая пчела уже не волновала его. То, что медведь не планирует отобедать им, ещё не значит, что он не решит поступить так, если резко дернуться или закричать. Медведь подходил все ближе, кажется, совершенно не смущаясь, что он не один на поляне, скорее даже наоборот: именно юноша сидящий в траве, интересовал его сильнее. Любопытный, казалось, совершенно осознанный взгляд отозвался в памяти чем-то знакомым, и Сяо Чжань невольно улыбнулся. Они уже были знакомы, встретившись буквально неделей ранее у ручья. Медведь же оказался совсем близко, настолько, чтобы засунуть нос в корзинку юноши, принюхиваясь. — Так ты сладкоежка. — Сяо Чжань не удержался от комментария, только после подумав о том, как зверь отреагирует на его голос, но тот только достал нос из корзины, глядя на юношу любопытно. — Хочешь малину, но не хочешь собирать ее, да? Рука сама потянулась к корзине, загребая щедрую жменю уже собранных ягод, и предлагая медведю. Видел бы дедушка, что он творит, сошел бы с ума. Предлагать зверю угощение, не боясь, что вместе с ягодами тот откусит и кормящую его руку. Впрочем, медведь охотно слизывает ягоды с ладони, касаясь только широким языком, будто понимая, что одним неосторожным движением может лишить юношу кисти, но не желая этого. — Совсем ручной, да? — от чего-то собственное слабоумие веселит омегу только больше, и зачерпнув ещё жменю ягод, он предлагает ее зверю. Тот охотно ест, облизывает тонкие пальцы, тычется носом в запястье, чтобы убедиться, что собрал все. Сяо Чжань смеётся, не то с самого себя, не то с ситуации в целом, и аккуратно трогает рукой холку зверя. Его шерсть жёсткая и длинная, совсем не похожа ни на что. Даже на шкуры медведей, которые не редко привозили торговцы на продажу она не была похожа. Медведь, казалось, был совершенно не против такого, садясь на землю, и чуть подумав, ложась рядом с юношей, будто и правда ручной, почти домашний кот, он принимал ласку дрожащих рук, и чего только вздумали дрожать именно сейчас. Он без дрожи в теле кормил дикого зверя с рук, не боясь, что их оторвут, а когда тот лег у ног домашним зверьком занервничал. Возможно, это была запоздалая реакция, здоровый рассудок, который напомнил о себе слишком поздно. Его в самом деле могли разорвать, просто не стали. Он изучал зверя, лежащего рядом, касался небольших, плотных ушей, желобка между бровей. Хотелось коснуться носа, но было немного боязно, вдруг, все же, укусит. С другой стороны, он и так может укусить, и что Сяо Чжань ему сделает? Хоть он и весит больше, чем любой среднестатистический омега, все это ушло в рост, а не массу. Медведь же весил не менее двухсот цзыней, и мог раздавить его одной только лапой. Впрочем, он сам позволил гладить себя, и сам коснулся кожистым носом ладони, теплым, чуть влажным. Правда, Сяо Чжань расценил это по-своему, зачерпывая ещё ладонь малины и предлагая зверю. Тот, разумеется, слизывает все, но больше не просит, просто лежа рядом, и Сяо Чжань расслабляется. Проходит ещё несколько минут, прежде чем он решается продолжить, срывая ягоды с ветвей и складывая в корзину. Медведь наблюдает за ним, казалось бы, без особого интереса, и тем не менее достаточно пристально. Сяо Чжань далеко не сразу решается чуть сместиться, когда на ближайших ветках ягоды заканчиваются, медведь будто и не замечает этого, согретый солнечными лучами, расслабленный. Только когда омега уходит достаточно далеко, подходит чуть ближе, снова заглядывает в корзинку, проверяя, сколько там ягод. Сяо Чжань предлагает ему жменьку, но тот отказывается, отводя морду и приминая телом неудобно попавшийся куст. Так они проводят несколько часов, пока корзинка не набирается полностью, а солнце не начинает клониться к закату. Время возвращаться. Сяо Чжань закидывает корзинку за спину, чтобы было легче, но не торопится. Медведь наблюдает за ним, и от этого внимания создаётся ощущение, будто уйти просто так нельзя. Будто нужно попрощаться. — Мне пора возвращаться домой… — он говорит это совершенно серьезно, и тут же чувствует глупую неловкость, вздыхая. Как он дошел до этого? Одно дело болтать с домашней кошкой или соседским псом, уговаривая не лаять, но прощаться с диким зверем… Впрочем. — Я живу в деревне восточнее, а тебе лучше уйти на запад, там горный ручей с рыбой, и густая чаща в которой много животных, и есть место, чтобы перезимовать. — Медведь слушает будто внимательно, но едва ли вникает в суть сердечного совета. Кажется, за время, проведенное на поляне, он успел задремать, оттого выглядел слегка растерянным. Сяо Чжань уже почти не нервничает, когда подходит ближе и гладит крепкую морду по росту шерсти. — Надеюсь, ты бродишь здесь не потому, что тебя обижают сородичи, — эта мысль вызывает беспокойство, но едва ли он мог бы помочь. Не заберёт же он его домой, вдруг, к зиме он съест кого-нибудь из поселения. Не хотелось бы. — Я пойду, и ты тоже иди, здесь могут ходить люди, будет не хорошо, если на тебя начнут охоту. Сяо Чжань уходит, и медведь тоже идёт, правда, следом за ним. Это могло бы быть тревожным, на самом деле это и было тревожным, но Сяо Чжань уже не переживал. Если его не съели на поляне, вряд ли решат сделать это здесь. Они доходят почти до поселения, когда медведь замедляется и в конце концов просто садится на землю. Сяо Чжань машет ему, стоя на извиле тропы, прежде, чем скрыться из поля зрения.

***

— Ты не приболел? — ладонь дедушки прижимается к тёплому лбу, когда фраза ещё даже не озвучена, от чего юноша вздрагивает. — Да нет, просто… — он пожимает плечами, не зная толком, что именно просто. Вечера стали прохладнее, и не было странным, что он решил закутаться в плед, скукожившись калачиком за обеденным столом. Солнце село, и хоть в доме было тепло, глядя на темный лес за окном становилось словно зябко. Хотя, если задуматься, возможно становилось зябко, потому что приближалась течка, и дедушка наверняка знал это. — Сделать тебе отвар? — конечно он понимает. Пусть его пора цветения закончилась слишком давно, он прекрасно помнит, как это может быть неуютно и странно. Особенно, когда ты один. — Да, будет неплохо, — Сяо Чжань с ним согласен более, чем полностью. Омеги его возраста, практически все, уже давно нашли себе пару, по правде, многие нашли, когда им ещё не было и шестнадцати, только Сяо Чжань отчаянно сопротивлялся, и дедушка поддерживал его в этом. Слишком рано. Сейчас, конечно, он был бы не прочь, найди его внук надёжного спутника, который был бы опорой для него, особенно в такое время. Но время, видимо, ещё не пришло. — Я снова видел медведя на днях, — он говорит это между делом, пока чайник закипает на плите. Почему-то вспомнилось лишь сейчас, глядя на темный лес за окном. Стало интересно, ушел ли он на запад. — Опять? Что-то много их в последнее время, неужели мало живности в чаще, что они стали выходить, — дедушка вздыхает тревожно. Сяо Чжань из тех, кто любит бродить по лесу часами, уходит невесть куда, видимо все ближе к тем краям, что становится все более опасно. — Это был все тот же. — Все тот же? — дедушка любопытно выгибает бровь. Понятно, что все животные отличаются даже между собой, как и люди, но с чего Сяо Чжань был в этом уверен. — Как ты это понял? — Не знаю, просто… тот же. — Он, если честно, и сам не уверен. Раньше медведя ему не доводилось видеть, и с чего он был уверен, что этот же самый, что был у пруда, он тоже не знал, но это был он. — Что? Дедушка смотрит слишком задумчиво, помешивая только залитые кипятком листья. Им нужно настояться, чтобы эффект был более ощутимым и голову не так вело. — Помнишь, в детстве я рассказывал тебе историю про хранителя леса? — терпкий запах напоминал крепкий чайный отвар, но вкус был порядком хуже: более горький и вяжущий, но он работал, оттого многие омеги отдавали предпочтение ему, чем жажде течки. — Это просто сказка, — Сяо Чжань фырчит, тихо смеясь. — И просто медведь. В детстве дедушка рассказывал ему много историй, больше, конечно, о всемогущих, но милостивых богах, о духах озёр и рек, и о хранителе леса тоже. Легенды говорят, что людям он предстает в обличии зверя, часто медведя, необычайно крупного и такого же свирепого. Способного разорвать в клочья. — Надеюсь, что так, — чашка опускается на стол перед юношей, и обняв ее теплые бока ладонью, он задумывается не меньше дедушки. Они верят в богов, и верят в то, что их мир пронизан особой, непостижимой людьми силой. Может ли эта сила в самом деле иметь такое воплощение? Реальны ли духи на самом деле? Может ли быть тот медведь не просто зверем? Вел он себя совсем не так, как мог бы дикий зверь, и только сейчас это в самом деле начало пугать.

***

Симптомы течки утихли лишь когда погода за окном окончательно испортилась. Близилась осень, первые холодные дожди опустились на землю, заставляя одеваться чуть теплее, завязывать хвост пучком, прятать головы в капюшоны. Он шел в лес, все ближе к труднопроходимой чаще. Шли дожди, и там, он знал, можно было собрать достаточно грибов, чтобы хватило на большую часть зимы. Другие жители редко заходили так далеко, стараясь собрать все, что росло вблизи поселения, именно поэтому Сяо Чжань шел дальше, чем, возможно, стоило. Он знал, что на западе больше диких животных, оттого старался держаться южнее. На самом деле, это вряд ли бы сильно ему помогло, наткнись он на волка или дикого кабана, но если честно, лучше бы это был волк. — Вы только посмотрите, настоящий крольчонок. — Чужой насмешливый голос заставил покрыться мурашками, оборачиваясь. Корзина с грибами накренилась от резкого движения, а сам омега неловко осел на сырую землю, потеряв равновесие. Он так редко встречал людей вблизи чащи, чаще таких же как он травников и знахарей, и почти никогда охотников, особенно, из других деревень. А ведь дедушка просил его. Свои не обидели бы, знали, чей он внук, и знали, что в будущем, именно к нему они придут за помощью. Эти же ничего не знали. — Ты откуда, может тебя проводить? — такие безобидные слова, но тон, которым их произносили, не судил ничего хорошего. — Нет. — Сяо Чжань не извиняется, не юлит, и не просит вежливого прощения. Он хочет звучать как можно резче и строже, чтобы его отказ не приняли за попытку заигрывать. Он знает, что альфы часто делают это — выдают желаемое за действительное, но этим альфам было плевать. Он встает с земли, крепко держа корзину, стараясь держать спину ровно и плечи как можно шире раскрытыми. Он не трепетный и беззащитный. Он сильнее и выше многих других, кто мог бы оказаться на его месте. Но трем зрелым мужчинам его попытки храбриться смешны. — Какой холеный, познакомиться не хочешь? — они смеются надменно, смеются над ним, и подходят чуть ближе. — Нет. — Сяо Чжань пятится назад, не рискуя обернуться спиной, не рискуя бежать. Едва ли он окажется быстрее, чем бывалые охотники, едва ли окажется сильнее, чтобы дать отпор. А если они подойдут ближе и услышат его, все ещё насыщенный запах, что он вообще сможет? — У нас нет времени уговаривать тебя, — тот, что стоял ближе всего, подался вперёд, пытаясь схватить за локоть, но Сяо Чжань увернулся. Смысла осторожничать больше не было, и он побежал, понимая, что только отсрочит все самое страшное, что может сейчас случиться. Что случится. Ноги заплетались в мокрой траве, скользили по влажной земле, утопали в глубоких лужах. Он не привык к такому. Не привык, в отличие от охотников, которые проводили так многие дни своей жизни: в погоне за куда более быстрой и ловкой добычей. И тело омеги подводит. Он падает, поскользнувшись на участке земли, неприкрытой травой, мелкие камни впиваются в руки, заставляя скулить, но пытаться подняться смысла нет. Он лишь успевает обернуться, видя даже не запыхавшегося мужчину, его ухмылку на лице, ехидную и довольную. Но видение длится лишь секунды, мужчина исчезает из поля зрения, и тело холодеет от звериного рева. Он не видел ничего, зажмурившись, вжавшись в землю, дрожащими пальцами сжимая траву, оказавшуюся под руками. Не видел ни того, как сильная медвежья лапа сбила одного из них, ни того, как крупная пасть сомкнулась на руке второго. Мужчины бежали с криком, а терпкий запах крови оседал на мокрой земле, забиваясь в нос и не давая дышать. Сяо Чжань слушал, пытаясь понять, что ждет его теперь, но уши закладывало от страха, собственное сердцебиение отдавало в висках, кровь шумела так сильно, что было не разобрать даже собственного дыхания. Мог ли он убежать так далеко в чащу, что пересек границы чьей-то территории? Не людей, нет. Могли ли они своей погоней и криками потревожить чей-то отдых, спровоцировать медведя или волчью стаю, охотившуюся здесь. Впрочем, это были не волки — единственное, что он понимал. Они не смогли бы издать тот разъярённый рык, от которого холодело в груди. Шелест травы был едва различим за гулом крови в ушах, но даже так Сяо Чжань понимал, что зверь приближается к нему. Когда мужчины сбежали, единственный, на кого медведь мог направить свой гнев, был он. Вот только вместо гнева его щеки коснулось теплое дыхание, заставляя дернуться в страхе, пытаться отползти, но онемевшие руки не слушались. Его хватило лишь на то, чтобы перевернуться с живота на спину. Перед глазами виднелось серое, затянутое тучами небо, пар собственного дыхания и уже знакомая медвежья морда. Зверь вовсе не казался разгневанным, готовым напасть вновь, но шерсть у его пасти все еще была выпачкана чужой кровью. Он кого-то ранил — понимал Сяо Чжань. Он, возможно, кого-то убил — думал он с неприкрытой тревогой, но глядя в темные глаза животного, был совершенно уверен, что сам в безопасности. Медведь смотрел на него спокойно, казалось бы даже любопытно, будто пытаясь понять, все ли в порядке с человеком. Человек был не в порядке. Он лежал на спине, только сейчас начиная ощущать холод идущий от земли, влагу одежды, которая пропиталась дождевой водой и грязью. Чувство отвращения затопило все тело. Отвращение не к одежде и не к тому, как он выглядит сейчас. К тому, как он оказался беспомощен. По правде, никто не смог бы дать отпор в столь неравном противостоянии. Даже будь он альфой, один против трех едва ли смог бы победить, но будь он альфой, ему и не пришлось бы, он бы не стал столь глупой жертвой столь глупой ситуации. Но Сяо Чжань был омегой, и он оказался здесь: в чаще леса, лежащий в грязи, не знающий, как вернется домой, и что скажет дедушке. Что соврет, чтобы не заставлять его переживать. Наверное, скажет, что сорвался в овраг, поскользнувшись на глине, прокатился кубарем до самого низа и долго пытался подняться наверх, оттого такой грязный. Прикосновение теплого носа к щеке заставляет вздрогнуть, хоть уже и не так сильно, как в первый раз. Медведь, казалось, был обеспокоен даже больше, чем минутой ранее. Он стал ближе, сильнее навис сверху, перекрывая вид на небо, и отчего-то стало смешно. Смешно с происходящего и с самого себя. — Меня спас дикий зверь… — смешок, который вырвался из груди был истеричным. Так выходило напряжение, скопившееся в теле, тот стресс, который он пережил пока бежал по лесу. Смех стихает, а омега, все еще дрожащей рукой тянется к медведю, касается морды, как делал это на поляне среди малиновых кустов. Шерсть все такая же жесткая и непривычная, слегка влажная от капель дождя и крови. Зверь наблюдает за ним, и только сейчас Сяо Чжань понимает: этот взгляд, эти глаза, они ведь совсем не звериные. — Ты же на самом деле не медведь, правда? — голос становится тише, будто говорить подобное неловко даже в присутствии животного, но он почти уверен… — Ты не медведь. Взгляд совершенно не меняется, не меняется ничего, и становится еще более стыдно, и хочется заплакать от обиды и разочарования, но медведь ведет мордой в сторону, будто учуял что-то более интересное, а может зовет его уйти, пока дождь не обрушился непроходимой стеной. Тучи сгущались. Сяо Чжань встает, хоть и получается это тяжело. Он устал и его нога болит столь сильно, что едва получается стать на нее. Он почти падает назад, но теплая туша не дает, прижимаясь сбоку, служа опорой омеге. Это определенно точно не медведь. — Может, разрешишь мне забраться сверху? — он наглеет, даже больше, чем когда либо мог себе позволить, но понимает, что не уйдет далеко с такой травмой. Медведь ведет мордой и смиренно стоит, будто в ожидании, и Сяо Чжань рискует. Сидеть на медвежьей спине оказывается очень неудобно, он не понимает, как держаться и как не упасть, когда тот начнет идти. Медведь подсказывает сам — наклоняется вперед, заставляя омегу грудью прижаться к своей спине и обнять крепкую шею. Он не идет слишком быстро, боясь, что его ноша может не удержаться и соскользнуть, но даже так кажется, что проходит не больше десяти минут прежде, чем медведь останавливается. Зверь не отнес его к поселению, как можно было бы подумать, он принес его глубже в чащу, туда, где не бывают даже заблудшие странники. Неба почти не видно за густыми кронами вечно-зеленых деревьев, но капли дождя все чаще касались неприкрытой кожи. Ожидание заставляет омегу оторваться от теплого меха, оглянуться, взглядом находя деревянную хижину. Медведь точно не стал бы жить в такой. Аккуратно сползая с чужой спины, он неуверенно бредет ближе, взбирается на невысокие ступени у входа и открывает дверь. Совершенно обычную дверь, в совершенно обычный дом. В углу, как и в доме его дедушки, стояла печь, рядом с ней обеденный стол, а по ту сторону печи наверняка была спальня — самая теплая комната в доме. Ничего необычного, ничего пугающего. — Это просто дом, — голос, раздавшийся из-за спины, казался необычайно низким, непривычным. Он заставил вздрогнуть, затаив дыхание. Он в самом деле не был медведем. Наверное. По крайней мере именно сейчас перед Сяо Чжанем стоял совершенно обычный юноша, его волосы были такими же черными, но куда более короткими, чем носил сам омега, и почему только шерсть медведя была светлее? Хотелось спросить об этом, и столь многом. Почему одежда была слишком легкой для этой поры? Хотя, все зависело от того, какой облик был его настоящим и как часто он сменял его? Чувствует ли медведь холод, и если нет — мёрзнет ли, находясь в человеческом воплощении? Было столько отличий, таких простых и совершенно непонятных омеге, и только взгляд остался тот же. Темные, темно-зелёные — понимает он только сейчас, глаза смотрели все так же пристально. — Можешь не заходить, если боишься, но там тепло и можно умыться, — затянувшееся молчание незнакомец расценивает по-своему. Он думает, что омега напуган; он думает омега все еще в шоке от погони за ним, попытки изнасиловать, и от того, что дикий зверь привел его в глубь чащи, оказавшись человеком. — Когда закончится дождь, я отнесу тебя ближе к деревне. — Я не боюсь, — Сяо Чжань отвечает без капли страха в голосе. Безумец, хотелось бы сказать. Он человек, он должен бояться, но даже сидя в малиновых зарослях, кормя медведя с рук, он едва ли боялся. Будто с самого начала понимал. — Я знаю, — «медведь» усмехается невольно и подходит на одну ступень ближе. Сяо Чжань даже не замечает этого. — Ты не боялся меня в медвежьей шкуре, но сейчас… Сейчас все иначе. Он не просто зверь, он что-то иное, и «иное», зачастую, пугает людей больше. Это нормально бояться неизвестного, вот только… — Не боюсь и сейчас, — омега уверен в своих словах, ведь в самом деле не боится. С чего бы, должен ведь. Но если его не убил медведь, разве станет убивать человек? Даже если он и не человек вовсе. — Тогда проходи. — «Медведь» ладонью указывает в хижину, и Сяо Чжань проходит. Беспечно оборачивается спиной и ничего не происходит. Ему дают раздеться, снять испачканные сапоги и плащ, который уже вряд ли получится спасти. Грязная одежда остается бесформенной кучей лежать у входа, пока омега пытается пройти чуть глубже в дом, но нога болит, кажется, еще сильнее. Впервые за последние часы он роняет удивленный вдох, когда его подхватывают крепкие руки, и от этого еще более смешно. Он не проронил ни звука, когда дикий зверь обратился человеком, но испугался, когда тот подхватил его на руки, чтобы отнести к бочке стоящей в укромном закутке за печкой. — Посиди здесь, я принесу воду, — хозяин дома оставляет его на стуле предназначенном, скорее всего, для одежды. Сяо Чжань мнется, но все же решает снять верхнюю рубашку, более чистую, но мокрую, как и вся остальная одежда. «Медведь» возвращается с ведром теплой воды, на секунду задерживает взгляд на омеге, и тот впервые смущается, отчего-то не подумав, что не стоит раздеваться так быстро, все же… Все же что, он еще не мог объяснить себе. Бочка наполняется в несколько заходов, и плотная штора задергивается, оставляя омегу в призрачном уединении. Он раздевается неловко, складывая мокрое на пол у стула, и так же неловко забирается в бочку, облегченно выдыхая, а обернувшись, уже не наблюдает одежды. Все происходящее слишком странно и совершенно не ощущается как реальность. Еще утром он вышел из дома просто собрать грибов, а сейчас… — Как твое имя? У тебя же есть имя? — он понимает, что не может больше называть его «медведем» даже в своих мыслях. Образ дикого и свирепого зверя будто истерся в памяти, а на его место пришел черноволосый юноша с тяжелым взглядом. — Ван Ибо, — юноша, Ван Ибо, отвечает из-за ширмы. Хижина совсем небольшая, где бы он не стоял, он бы слышал, о чем говорит его гость, и мог бы ответить так же свободно. Что он и делал. — Ван Ибо… а я Сяо Чжань, — глядя на дрожащую водную гладь, Сяо Чжань медленно водит руками вдоль, разводит маленькие волны, и наконец окунается с головой, смывая грязь с волос. — Как ты оказался там? Ему интересно спросить, как Ван Ибо нашел его сейчас и как оказался на поляне с малиной, почему пришел к ручью ещё тогда, летом. Но Ван Ибо не отвечал. Первую встречу он мог бы списать на случайность. Что странного в том, что хранитель леса находился на своей полноправной территории? С другой стороны, они виделись всего трижды, а в лес Сяо Чжань уходил едва ли не каждый день. Могут ли все их встречи быть случайным? Почему же сегодня он не прошел мимо, оставив людей решать их человеческие проблемы самостоятельно. Почему пришел ему на помощь? — Почувствовал твой запах… — омега и не ждал, если честно, что тот ответит, оттого, должно быть, вздрогнул от чужого голоса. А может от смысла его слов тело покрылось мурашками. — Ты вкусно пах. Течка прошла совсем недавно и да, пожалуй, для альф он все еще пах вкусно и маняще. Возможно, именно это и привлекло охотников в лесу, но что-то подсказывает, что запах едва ли сыграл там свою роль. Они просто увидели кого-то более слабого и решили этим воспользоваться. — Ты альфа? — не то, чтобы это сейчас что-то решало. Он уже в чужом доме, уже обнажен, и никто не придет ему на помощь, даже если Ван Ибо решит что-то сделать с ним. Но, Сяо Чжань уже не раз вспоминал, что он мог сделать все, что угодно и раньше, в любую из их встреч, любой момент. Но он ничего не сделал. — Да, — на этот вопрос он отвечает куда быстрее и будто охотнее. Сяо Чжань глубоко вдыхает, но чувствует лишь запах дома, печи и трав, практически так же пахнет и его собственный дом. Уютно. Но во всем этом совершенно не угадывался запах альфы. — Я не трону тебя. Ван Ибо говорит это, потому что расценивает молчание как тревогу, и это было бы естественно. Сяо Чжань омега, который чудом избежал насилия со стороны альф, и теперь остался наедине с одним из них. Пусть Ван Ибо и не участвовал в нападении, он был альфой, а значит был потенциальной угрозой. — Я не почувствовал твой запах, — на самом деле это все, что сейчас беспокоит омегу. Он глубоко втягивает воздух носом, пытаясь почувствовать хоть крупицу чужого запаха, но ничего. Скорее даже наоборот: дом медленно наполняется его собственным благодаря горячей воде и исходящему от нее пару. — Медведь — зверь, он не пахнет так, как люди, — впрочем, Ван Ибо едва ли в самом деле испытывает от этого какое-то неудобство. Он ощущал чужой запах с их первой встречи, он касался его кожи языком, трогал медвежьим носом щеку и шею и нашел его по запаху сегодня. То, что в стенах его дома запах стал ярче и сильнее уже едва ли как-то повлияет на ситуацию. От этих мыслей щеки невольно краснеют, заставляя омегу накрыть их ладонями, пытаясь унять жар. Можно сослаться на то, что он перегрелся в теплой бочке, что жар печи коснулся щек обжигая, но нет. Щек коснулось смущение. — А ты человек? — спросить об этом, кажется, было жизненно важно. Будто это поможет определить для себя каждую из их встреч. Сяо Чжаню уже двадцать, и он был совершенно уверен, что ни один альфа не касался его… да хоть как. Ни один. Но там за ширмой сидел Ван Ибо. — По большей части, — от этого ответа становится еще более неловко и даже немного стыдно. Он оседает глубже в воду, практически по самый нос, и надеется, что его запах не даст альфе понять, что с ним сейчас происходит. — Но не настолько, чтобы сходить с ума и набрасываться, как это делают люди… От этого становится легче, но лишь слегка. Совсем немного. И ведь в самом деле за все годы его жизни, годы, которые он провел гуляя в этом лесу, собирая целебные травы, грибы и ягоды, на него напали лишь раз. Сегодня. И это были не волки или другие звери. Это были люди. Выходить из-за ширмы было неловко и совсем немного стыдно. Его вещи успели высохнуть у печи, хоть и не стали чище, но выбора не было, он не мог попросить Ван Ибо одолжить ему рубашку, и не мог вернуться в ней домой. Как бы он объяснил это дедушке? — Дождь утих, нам стоит поторопиться, — альфа стоял у окна, сосредоточено глядя в опускающийся на лес сумрак. Он не спрашивал. Взгляд невольно устремляется к окну, на улице заметно стемнело, и дедушка уже наверняка тревожится о том, где его внук. Плащ был еще слегка влажным, но чуть более чистым, чем в момент, когда Сяо Чжань вошел в этот дом. Все это время, которое он выспрашивал альфу, сидя в теплой бочке, тот старательно приводил его одежду в приличный вид, насколько это возможно было сделать без стирки. Ван Ибо выходит первым, давая омеге немного времени наедине, не то унять смущение, не то собраться с духом перед грядущей дорогой. Поселение было не так уж близко. Он хотел спросить, как они доберутся до его дома, все же теплая вода немного успокоила боль в ноге, но не сняла ее полностью. Впрочем, ответ ждал его снаружи, как и медведь. Взбираться на чужую спину во второй раз было уже не так страшно, да и сам Ван Ибо, явно не привыкший к такому, только сейчас понял, что омеге будет легче, если он покорно опустится на землю. Обнимая крепкую шею, прижимаясь к теплому меху щекой, омега совершенно не чувствовал холода и сырости, стоящей в воздухе после дождя. Щеки горели смущением, и сам он едва держал себя в руках, чтобы не уткнуться в мех носом, пряча горящее лицо. Обнимать медведя было гораздо проще, когда он не знал, что под медвежьей шкурой скрывался альфа. Путь до поселения был долгим, но медведь шел быстро, куда быстрее, чем когда нес омегу к своей хижине. Они оба привыкали к происходящему и оба приспосабливались. Оттого, наверное, он оказался едва ли не у самого дома, когда ночь еще не успела опуститься на землю. Дальше медведь идти не мог — его могли увидеть, а все происходящее могло бы обернуться настоящей трагедией. Сяо Чжань понимал это, оттого аккуратно спустился на землю, как только медведь остановился, а сам узнал уже знакомые деревья. — Мы ведь еще увидимся? — спрашивать это было неловко, и щеки, совсем недавно утратившие смущенный цвет, снова налились кровью. Он не знал, что стоит сказать еще, как и каждый прошлый раз, прощаясь с медведем со странным, противоречивым чувством, но в этот раз он знал — тот понимает его. Медведь выдыхает носом, фырчит забавно, и омега расценивает его не то как согласие, не то как обещание, едва заметно улыбаясь. — Спасибо, что помог, — он касается ладонью медвежьей шеи, едва оглаживая жесткий мех, и торопится домой не оглядываясь, боясь, что медведь, что Ван Ибо заметит, как сильно заалели его щеки. Такая глупость. Он ведь и так все заметил, еще в тот момент, когда омега забрался ему на спину, и его сердце забилось быстрее.

***

В следующий раз они встретились с Ван Ибо, когда опавшие листья накрыло снегом. Сяо Чжань долго не выходил из дома по наказу дедушки, и это не было странно. В тот раз он вернулся слишком поздно, соврал о том, что упал в овраг, и дедушка поверил. Сложно было не поверить, глядя на его внешний вид, совершенно испачканную одежду, покрытый грязью плащ и травмированную ногу. Он тогда долго кричал, но все эти крики, естественно, были от волнения. Дедушка переживал, что с внуком что-то случилось, порывался идти искать, но понимал, что Сяо Чжань достаточно взрослый. Впрочем, даже эту взрослость он поставил под сомнение, глядя на виноватого и испачканного внука. Сяо Чжань понимал его и от того совершенно не злился. Он был образцовым ребёнком и послушно сидел дома, не порывался ходить никуда дальше рынка, старательно помогал с домашними делами и даже ходил вместе с дедушкой на осмотры и помогал больным и простывшим, когда оправился сам. Он очень старался искупить свою вину, и дедушка постепенно оттаял, позволяя выходить на короткие прогулки в лес, но взяв обещание, что внук будет возвращаться домой как минимум несколько раз за день, давая знать о себе и давая ноге отдых. От того первое время он бродил по ближайшим окрестностям, не заходя слишком глубоко в лес, понимая, что с Ван Ибо они увидятся ещё не скоро. Медведю нельзя подходить близко к деревне, нельзя пугать сельчан. Это казалось пугающим даже ему самому. Всё ещё не зная наверняка, кем Ван Ибо был на самом деле, не зная ничего о нем, он наивно ждал встречи. Дедушка рассказывал ему про духа леса, но что если Ван Ибо вовсе не он? Что если он что-то другое, и куда более страшное? Демон в животном обличии. Сяо Чжань согревал орехи в ладони и подолгу выжидал у деревьев, где видел беличьи гнезда. Он делал так каждую зиму, и хоть она ещё не вступила в полную силу, маленькие животные, прячущиеся в теплых гнездах, едва ли откажутся от лакомства. Он замер, едва дыша, когда по дереву спустился ещё совсем небольшой бельчонок. Замерев на стволе дерева, он принюхивался к раскрытой ладони, навострив уши, оставаясь начеку, и Сяо Чжань с трудом сдерживал смех, боясь спугнуть малыша раньше, чем он успеет схватить пару орешков. Именно в этот момент он слышит шаги за спиной. Бельчонок едва повел острым ушком, но даже не повернулся, и сердце в груди омеги волнительно застучало. Под крупными медвежьими лапами хрустели опавшие листья, покрытые тонким слоем снега. Он не пытался подойти ближе, лишь обозначил свое присутствие, ожидая реакции. В день, когда Сяо Чжань узнал, кем зверь является на самом деле, его состояние было крайне нестабильным, и едва ли он мог в полной мере осознать, что с ним происходит, но спустя время осознание должно было прийти, и Ван Ибо не знал, рады ли ему, не боится ли омега его. Сяо Чжань не боялся. Дождавшись, когда бельчонок соберёт столько орешков, сколько сможет унести, он обернулся, встречаясь взглядом с темными медвежьими глазами. — Привет, — улыбка сама коснулась губ, и только она говорила больше, чем любые слова. Ван Ибо позволил себе подойти ближе, мокрым носом касаясь ладони омеги вместо приветствия. От чего последнему становится слегка неловко, и щеки смущённо краснеют. — А я вот, принес угощения бельчатам, — ныряя рукой в небольшую поясную сумку, он достает горсть орехов, стараясь отвлечь себя и отвлечь Ван Ибо от своей неловкой реакции на него. Впрочем это не многое меняет. Медведь тянется к раскрытой ладони, языком собирая несколько орешков, будто на пробу. — Ей, ты не бельчонок, — Сяо Чжань глупо хохочет, пряча уцелевшее и невольно тронув пушистое ухо, поворачивается спиной. Он видел ещё пару гнезд неподалеку, направляясь туда, и медведь идёт следом за ним. Это, казалось бы, должно было помешать ему, спугнуть более мелких зверьков, но те, словно почуяв хранителя леса, более охотно шли на встречу, спускались с высоких ветвей. Они доверяли ему, и если он шел вместе с человеком, как с равным, значит и тому можно было доверять. — После того случая дедушка запретил мне уходить далеко. Такая глупость. — Переходя от одного дерева к другому Сяо Чжань говорит, казалось бы, чтобы просто заполнить тишину, но на самом деле, хотелось сказать что-то, чтобы Ван Ибо не подумал, что омега его столь долго избегал. Ван Ибо так не думал. Если честно, вспоминая все произошедшее в тот дождливый день, он бы и сам запретил ему ходить далеко в лес, но разве же он мог, и от того был рад, когда омега перестал появляться в излюбленных местах. То и дело до его слуха доходил тихий шепот леса, едва слышимые слова о том, что человеческий мальчишка ступил на территорию леса, но далеко не отошёл от своей деревни, будто боясь, и это было правильно. Но шепот повторялся все чаще, и все дальше Сяо Чжань отходил от поселения, но Ван Ибо не рисковал: ему нельзя было попадаться на глаза местным жителям, нельзя было пугать их, и он ждал, пока Сяо Чжань отойдет достаточно далеко, присматривал за ним из чащи, не рискуя подходить слишком близко. — Мне уже двадцать лет, а ведет себя так, будто мне семь, — омега фырчит недовольно, от чего медведь тяжело вздыхает. — Я знаю, что он волнуется, но все равно… я уже взрослый. — Сяо Чжань интерпретирует этот вздох по своему, от чего-то совершенно не сомневаясь, что Ван Ибо имел в виду что-то такое. Впрочем, он был полностью прав, и когда медведь фыркнул, по мнению омеги слишком насмешливо, он тоже интерпретировал это так, как показалось ему правильным, и был совершенно прав. — Чего ты так фырчишь, ты не считаешь меня взрослым? — голос становится невольно выше, более возмущенный, пусть и в шутку, но тут же опадает. — А я ведь даже не знаю, сколько тебе лет. Конечно он не знает, как бы он мог узнать, если они почти не говорили с Ван Ибо, в тот единственный раз, когда у них была возможность сделать это. Казалось бы, он должен был столь многое спросить, но как он мог придумать все эти вопросы в тот момент? — Давай я буду называть цифры, а ты фырчать, если я рядом? — голос наполняется энтузиазмом, как и весь омега в целом, чего нельзя сказать о медведе. И нет, это не тайна, просто… Неловко. Он отворачивается от омеги, надеясь, что тот воспримет это как отказ, но нет. — Тебе двадцать? Нет? Сильно больше? Больше ста? Нет? — Ван Ибо идёт в противоположную сторону, надеясь, что уход от самой ситуации будет воспринят как уход от разговора, но нет. Сяо Чжань воодушевленно идёт следом говоря, кажется, сам с собой. — Это хорошо, было бы неловко, окажись ты столетним духом леса. Он тяжело вздыхает, а Ван Ибо на удивление согласен. Было бы в самом деле неловко. Они переходят от дерева к дереву, щедро угощая маленьких белок, пока орехи не заканчиваются, а сумерки не опускаются на заснеженный лес. Сяо Чжань не сразу замечает, что уже стемнело, как и то, что они дошли практически до самого его дома. За крутым извилом тропинки и десятком деревьев будет их с дедушкой дом, и Ван Ибо, по хорошему, не стоило подходить так близко к деревне, их могли увидеть, но он хотел проводить омегу, и, если честно, не хотел расставаться так быстро. Как и Сяо Чжань. — Я должен вернуться домой, да? — он знает, что да, но все равно почему-то спрашивает у Ван Ибо, будто тот скажет что-то другое. Он, впрочем, не говорит ничего, лишь ведёт мордой в сторону, будто указывая в направлении чужого дома. — Да… Надеюсь, мы скоро увидимся. Омега улыбается неловко. Ему нужно уйти, и в то же время уйти вот так просто кажется неправильным. Сяо Чжань делает шаг в сторону, в последний момент разворачиваясь с мыслью, что сделать что-то неловкое не так уж и страшно. Он всегда может прикинуться дурачком и сказать, что пошутил. С этой мыслью омега подается вперед, склоняясь и оставляя короткий поцелуй на медвежьей морде, вблизи носа. Его шерсть все такая же жёсткая и теплая, губами ощущалась ещё более странно, от чего щеки заалели. Он порывается сбежать, уйти так быстро, как только сможет, и следующий месяц даже ногой не ступать в лес, чтобы случайно не встретиться. Он не знал, что случайной была только первая, все последующие Ван Ибо всегда знал, где его найти. Тело ведёт назад, так непривычно и так странно, его никогда не останавливали так: не тянули за локоть назад, заставляя развернуться, чтобы коснуться губ губами. Совершенно человеческими. Поцелуй был и неловким и неумелым. Первым для каждого из них, и оттого более желанным, чем чтобы то ни было. Сердце заполошно билось в груди, и земля уходила из-под ног, заставляя Сяо Чжаня искать опору, дрожащими руками опираясь о крепкие плечи. Ван Ибо был смелее. Касался ладонями талии, и пусть её скрывал теплый плащ и одежда под ним, Сяо Чжань чувствовать эти прикосновения будто к обнаженной коже. Его впервые так касались. Его впервые целовали. Обжигали губы влажными прикосновениями, касались кончиком языка, заставляя раскрыть рот, чтобы проронить задушенный стон. С ним такого ещё не делали. — Тебе пора. — Голос Ван Ибо казался ещё более низким, хотя омега едва ли помнил его с прошлого раза. Облизывая чуть покрасневшие губы, он с трудом сдерживался, чтобы не сделать это снова, но омеге нужно было идти. — Мы скоро увидимся. Это не был вопрос, как ранее звучал из уст Сяо Чжаня. Ван Ибо обещал. — Я буду ждать тебя. И Сяо Чжань тоже обещал.

***

Зима становилась все более холодной и снежной. Близился день зимнего солнцестояния, после которого вьюга накроет лес на ближайший месяц, оттого жители поселения отчаянно готовились к холодам. Торговцы на рынке охотно распродавали товары, чтобы успеть закупиться недостающим, а небольшая ярмарка, последняя в этом году, была как всегда оживленной. Сяо Чжань тоже пришел вместе с дедушкой. Тот все хотел докупить ещё мешок риса про запас, и может, немного вяленого мяса, и юноша послушно следовал за ним, поглядывая по сторонам. Сегодня здесь было много приезжих торговцев из соседних поселений и можно было без труда найти среди товаров что-то необычное и непривычное для их мест. Не редко Сяо Чжаню везло на любопытные книги. Не всегда это касалось травничества или знахарства; его маленькая библиотека охотно пополнялась сборниками стихов и новеллами, которые было интересно перечитывать зимними вечерами, когда и из дома не выйти. И сейчас. Он переходил от лавки к лавке, выискивая затерявшиеся среди прочего книги, надеясь, что ему повезет найти что-то стоящее. — Так вот ты кто… заклинатель, который натравил на нас медведя у чащи, — фраза практически проходит мимо него, слишком увлеченного другим, но голос отдает чем-то смутно знакомым, и глупое любопытство заставляет поднять взгляд. В любых других обстоятельствах он мог бы усомниться, что знает этого мужчину, но его взгляд, будто не верящий и даже напуганный, заставляет тело покрыться мурашками. Он ведь знает его. Встречал у чащи ранее, и встреча эта была не из приятных. — Что за чушь? — дедушка рядом фырчит насмешливо, воспринимая скорее, как очередную попытку завлечь новых покупателей. Громкие фразы о медведе и тут же предложение купить отрез натурального меха или волчьей шкуры. Ему и в голову прийти не может, что чужие слова могут быть правдой. Или почти правдой. Сяо Чжань поддевает локоть дедушки, намереваясь уйти как можно скорее, чтобы не провоцировать мужчину на новые подробности, но было слишком поздно. — Чушь? В начале осени мы с товарищами встретили его у чащи недалеко от нашего поселения, — он говорит намеренно громко, привлекая внимание все большего количества людей, да и как иначе, стоило окружающим понять, что речь идет про внука знахаря, все замирали, любопытно прислушиваясь. — Незнакомый омега, один в такой глуши, мы думали, он заблудился, и хотели помочь, а он натравил на нас животное! — он тычет пальцем в омегу, заставляя людей неверяще ахать, а Сяо Чжаня покрываться мурашками. Все было не так. Это знает он, и знает мужчина. Они вовсе не собирались ему помочь или проводить хоть куда. Они гнались за ним совершенно с другими помыслами, но мог ли он сказать сейчас об этом? Поверят ли односельчане ему? Да и если он начнет защищать себя, «оправдываться» в глазах других, не решат ли они, что мужчина говорит правду? Не примут ли его за заклинателя, который делал все то, о чем шла речь? — Мой друг лишился руки, — мужчина, казалось бы, и не планировал замолкать. Людей стало только больше, казалось, вся ярмарка собралась здесь, впитывая каждое слово торговца. — Его тело не выдержало, и он погиб, и все из-за этого колдуна. Я должен был сразу понять, что никакой омега не стал бы ходить один в таком месте… только заклинатель и демон, — происходящее походило на выступление одного актера, от чего злость закипала в теле юноши, заставляя выступить навстречу альфе. — Что ты несешь? Вы с товарищами набросились на меня, желая надругаться, — он срывается, забывая о собственных сомнениях. Если дать ему говорить и дальше, очернять его все больше, все поверят ему, и будут правы. Омега, который в свои двадцать был не замужем, вызывал вопросы. Он не родил детей, не создал семью, жил на опушке в доме знахаря и целыми днями пропадал в лесу. Кому еще они могли поверить? — И тебя не бросился защищать дикий медведь, это ты хочешь сказать? — альфа будто и вовсе перестал отрицать истинные мотивы их действий, но никто даже не придал этому значения. Все, затаив дыхание, наблюдали затем, как решительно мужчина снимал теплый плащ, распутывая завязки на рубашке, чтобы показать всем присутствующим плечо, покрытое еще свежими шрамами. — А это не раны от медвежьей лапы, верно? Омеги пораженно прикрывали рты ладонями, альфы косились на него с сомнением. Из доказательств были лишь слова незнакомца и шрамы от когтей на плече, но капля сомнений зародилась в каждом, кто наблюдал за происходящим. Все же, Сяо Чжань был уже взрослым, и в то же время слишком своенравным. За ним ухаживали многие альфы, звали замуж, ведь внук знахаря — это уважаемо. Рано или поздно, он сам займет место дедушки и будет поддерживать благополучие деревни, да только он всем отказывал. Не принимал подарки, отказывал в браке, прятался в доме на опушке и уходил в лес, проводя там долгие дни. Чем он был занят там? Неужели этим? Неужели, вместо знахарства и помощи людям, он выбрал черную магию? Сяо Чжань слышал, о чем шептались люди, слышал вопросы, которые они задавали друг другу, но не получали ответов. Ему было и вовсе нечего сказать. Не потому, что кто-то из них был прав. Потому, что ни одно его слово уже не исправило бы ситуации. Ему никто не поверит. Да и разве медведь не бросился его защищать? — Это чушь. — Он фырчит, но уже скорее бессильно, и уходит, не желая больше оставаться в этом месте, не желая слушать слов торговца и опасений односельчан, потому что все, что он сможет сказать, едва ли как-то изменит ситуацию. — Помяните мои слова, этот омега принесет еще много несчастий вам, — чужой голос раздаётся ему вслед, но Сяо Чжань даже не оборачивается. Ни к чему. Он возвращается в дом в смешанных чувствах, не понимая, что ему делать, да и нужно ли на самом деле что-то делать с этим. У альфы не было доказательств, кроме собственным слов, но даже они могли без труда зародить сомнения в мыслях людей. Снимая теплый плащ, он мечется по комнате, не зная, куда деть себя, в конце концов бессильно оседая за обеденным столом, закрыв лицо руками. Хочется думать, что этот день быстро забудется, как и тот торговец, и его слова, но Сяо Чжань реалист. — А-Чжань… — дедушка заходит в дом лишь парой минут позднее, застав сгорбившегося за столом юношу. Он не пытался догнать внука, давая ему немного времени, чтобы успокоиться, но он должен был знать: — Тот альфа говорил правду? Вопрос звучит неуверенно, и дедушка в самом деле боится, что этим сделает лишнего. Он единственный со всей деревни безоговорочно верит внуку, единственный, кто захотел узнать, о чем тот говорил на самом деле, и что произошло. — Месяц назад ты вернулся затемно… — тот день, единственный за всю прошедшую осень, был непохожим на остальные. Единственный, когда Сяо Чжань вернулся затемно, намного позже, чем когда-либо, грязный, уставший и с травмированной ногой. — Это все ложь, — он шепчет, не отнимая рук от лица, но сам, если честно, уже сомневается в собственных словах и собственных воспоминаниях. — Он и еще двое, которые были с ним, пытались поймать меня, и я убегал от них, пока не оступился и не подвернул ногу. Я был уверен, что это конец, что они сделают это… понимаешь? Дедушка понимал. Понимал, как понял бы любой другой омега, потому что подобное случалось не так уж и редко, и все эти годы он был безмерно благодарен богам, что Сяо Чжань не сталкивался с подобным отношением, но видимо, хорошее не может длиться вечно. — И тебя спас медведь? — там, на ярмарке, эти слова казались странными и совершенно не реальными, но сейчас… Сколько раз Сяо Чжань упоминал о встречах с медведем в лесу, и столько раз он мог умолчать о них. Как бы еще он выбрался из той ловушки, один, против трех зрелых альф, в чаще леса. И те шрамы на плече альфы… То, что поначалу казалось глупостью, все больше начинало напоминать правду. Сяо Чжань знает это, знает, о чем думает дедушка, и что именно он вспоминает глядя на него. — И меня спас медведь… Он не говорит ничего больше, и дедушка не спрашивает, будто одного этого подтверждения ему было достаточно, чтобы понять абсолютно все, что происходит с его внуком.

***

Люди шептались. Оборачивались и провожали его взглядом, стоило встретить кого-нибудь на заснеженных улочках. Наказывали детям больше не здороваться с внуком знахаря. Мало кто верил, что Сяо Чжань в самом деле был колдуном или заклинателем, и все же, больше не подходили к нему слишком близко. Все чаще его просили подождать снаружи, когда он навещал больных вместе с дедушкой, и Сяо Чжань послушно уходил. Тот мужчина ушел далеко не сразу, не раньше, чем продал последний отрез меха, и этого времени было достаточно, чтобы в красках описать тот день, и как они с друзьями пытались помочь проклятому омеге, который погубил одного из них. Так его и называли за глаза «проклятым», дети дразнили невестой медведя, а Сяо Чжань все надеялся, что об этой истории вот-вот забудут. Он не давал поводов подозревать себя в чем-либо, но слухи не утихали, и стало только хуже, когда после первой метели начал болеть скот. — Что, если все так? Что если он обещал себя зверю, и боги прокляли его и нас вместе с ним? Одной этой фразы было достаточно, чтобы понять — оставаться здесь было нельзя. Не ровен час, как за ним придут с вилами, и не успокоятся, пока не сожгут на костре, пытаясь пламенем очистить его грехи и вернуть благосклонность богов. И никого не будет волновать, что его греха там не было. — Я должен уйти, — едва закрывая дверь дома за спиной, Сяо Чжань выдыхает. Ему горько говорить это, но оставаться здесь страшнее. — Куда? — дедушка сжимает чашку, которую держал в руках до побеления костяшек. Он знал, что все закончится именно этим. Знал, стоило ему услышать слухи, которые ходили среди людей. Сяо Чжаня боялись, и единственным способом его защитить было отпустить, но он так надеялся, что этого не произойдет. — Куда угодно, — он не хочет говорить, но единственное место, где его не будут искать — хижина медведя. Единственное место, куда он может попробовать попасть, если только сможет найти дорогу туда. — Я должен уйти, пока они не решили принести меня в жертву. — Ты ведь не пойдешь к нему, правда? — дедушка не уточняет, но оба понимают, о ком речь. — Если ты уйдешь к нему, они решат, что все слухи были правдой. — Они говорят, я обещал себя зверю. — Сяо Чжань поджимает губы, он считал это глупостью, как о таком можно было говорить всерьез, но на самом деле так и было. Только он знал об этом. Он обещал себя. — А-Чжань… — дедушка с болью в сердце наблюдал, как внук метался по комнате, собирая самые необходимые вещи в сумку. Ничего лишнего. Только то, что может пригодиться в первое время, особенно, если все происходящее между ними он понял неверно, и ему придется икать другое селение. Он может быть полезным, правда, он много умеет, и в будущем из него получился бы хороший знахарь, правда, дедушка успел передать ему далеко не все свои знания, но это не страшно. Он научится сам, может, выкупит какие-то книги у торговцев. Но думать об этом сейчас слишком рано, прежде, чем искать другое поселение и выкупать книги, он вернется в чащу. — Ты единственный знахарь на ближайшие пару деревень, они не тронут тебя, а я… скажешь, что выгнал меня, чтобы очистить имя нашей деревни. — Сумка была заполнена практически до самого верха, и самый теплый плащ лег на плечи. Зима приближалась слишком быстро, а он совсем не планировал замерзнуть насмерть так и не найдя нужную ему хижину. — Обещай, что дашь знать о себе. Когда найдешь дом, в котором тебя примут, обещай, что дашь о себе знать ни смотря, ни на что. — Впервые за долгие годы Сяо Чжань видел слезы в глазах дедушки. Оттого, должно быть, объятия казались куда более тяжелыми и болезненными. — Конечно дам, — они прощались не навсегда, Сяо Чжань знал, что вернется. Прокрадется в родной дом под покровом ночи, но не оставит дедушку навсегда. В груди все еще теплилась уверенность, что дом, в котором его примут, намного ближе, чем оба они себе представляют. — Они ведь правы, я в самом деле обещал себя. Он не ждет ответа, боясь, что прощание превратится в ссору. Он обещал, оттого, должно быть, так смело выходит в темноту ночи, замирая, едва спустившись с крыльца. Их небольшой дом стоял практически на краю деревни. Ему казалось, что так и заведено: знахарь живет на самой опушке, у черты леса, чтобы беспрепятственно уходить за травами с рассветом и не беспокоить соседей, если готовка снадобий затянулась до самой ночи. Тропинка от крыльца утопала среди деревьев и вела так далеко, что можно было дойти, казалось бы, до самой чащи. Наверное, именно поэтому медведь так легко нашел его дом. Наверное, именно поэтому знал, когда нужно прийти. — А-Чжань… — дедушка шепчет за спиной, кажется, не веря своим глазам. Ему не нужно и думать, откуда зверь взялся здесь, и чего он ждет. — Все в порядке, — тяжесть, копившаяся на сердце все эти дни, эти минуты, самые тяжелые, последние перед выходом из дома, будто снимает рукой. Он впервые за долгие дни вдыхает полной грудью холодный воздух, пахнущий зимой и еще не опавшим снегом. — Я обещал, и он пришел за мной… Каждый новый шаг приносил облегчение и легкую радость на сердце. Сяо Чжань боялся, что не сможет найти его дом, боялся, что его не впустят, и то, что было… было лишь ошибкой. Но его зверь пришел за ним. Ладонь коснулась теплой шерсти, и свирепый зверь, будто домашний кот, прикрыл глаза, подставляясь под ласку. Наблюдать со стороны за происходящим было страшно. Страшно отпускать единственного ребенка, часть своего сердца, но ребенок вырос, и его сердце нашло свою пару. Пусть этой парой и был медведь.

***

Дорога была долгой. Первый раз Сяо Чжань шел в чащу сам, ему хотелось запомнить дорогу, понять, насколько надёжно хижина скрыта от глаз случайных людей. Тогда он ещё не знал, что найти ее случайно нельзя, как и нельзя прийти без приглашения. Ван Ибо шел рядом, его лапы утопали в снегу, но едва ли он чувствовал холод, да и Сяо Чжань, если честно, практически его не ощущал. Сердце всё ещё тревожно билось в груди, но беспокоила его только мысль о том, что он покинул родной дом. Ни деревня, ни односельчане не волновали его так сильно, как дедушка, оставшийся один. Вся его прошлая жизнь осталась там, и с каждым шагом он становился все дальше от нее. Впереди показалась знакомая поляна и знакомая хижина на ней. Он уходил все дальше от своей прошлой жизни, но впереди его ждала совершенно новая. Сяо Чжань открывает дверь не дожидаясь приглашения, надеется, что оно ему не нужно, что этот дом теперь и его тоже. Все же, Ван Ибо пришел за ним и забрал его, не может же это все быть напрасно? Теплые руки, коснувшиеся локтя, говорят, что нет. Он охотно оборачивается, встречается взглядом с альфой, видит его улыбку и, без капли сомнений, тянется навстречу, поцелуем прижимаясь к теплым губам. Широкая ладонь касается холодной с улицы щеки, и губы обжигают теплом и жадным напором. Ван Ибо ждал его. Надеялся, возможно, немного наивно, что рано или поздно этот омега достанется ему. Надеялся, но понимал, что едва ли может что-то предложить ему, что-то в самом деле стоящее, что заставило бы юношу покинуть дом, дедушку, свою жизнь, и прийти в его маленькую хижину. Но судьба решила иначе и, как бы низко это ни было, Ван Ибо был ей благодарен за этот подарок. Холодные губы наливались теплом, краснели под прикосновениями. Все смелее Сяо Чжань обнимал альфу за плечи, только сейчас понимая, что тот немного ниже, совсем чуть-чуть, но это и не странно: он был выше многих альф в поселении. — Тебе нужно согреться. — Ван Ибо отрывается неохотно, оглаживает ладонью уже согревшуюся щеку, касается тонкой талии под теплым плащом. Омега и в самом деле замёрз, пока шел, но он должен был прийти сюда сам, как новый житель этого дома. — Я принесу воды. — Хорошо, — Сяо Чжань скидывает обувь, вешает теплый плащ на крючок у входа. Идёт к уже знакомой ему бочке, пристраивает у пустого стула свою сумку, чтобы переодеться в домашнее. Ван Ибо следует за ним с ведром теплой воды. Его снова оставляют в одиночестве, задергивая штору, создавая подобие уединения, хоть их и отделяла лишь тонкая ткань и несколько метров расстояния. Сейчас все ощущалось совсем иначе: Сяо Чжань уже не был гостем, и ему не нужно было торопиться домой, его дом был здесь, в густой чаще, в этой маленькой хижине. Он плещется в воде куда дольше, чем стоило бы, пока не становится совсем жарко, а щеки не краснеют. Ибо, судя по звукам, заваривает чай и что-то тщательно нарезает, по крайней мере так кажется Сяо Чжаню. Густой пар забивается в нос, не давая возможности понять, что происходит за шторой, но его это совершенно не смущает. Накидывая хлопковые штаны и нижнюю рубашку с пояском, больше напоминающую халат, Сяо Чжань выходит в холл, чувствуя себя немного неловко. Как не посмотри, он одет совершенно неприлично, практически обнаженно, но он привык так. Дедушка был частью семьи, таким же омегой, пусть и сильно страше, и Сяо Чжань никогда не задумывался о том, что в других семьях принято быть более скромными. Теперь же, Ван Ибо, казалось, было немного неловко смотреть на омегу, от чего щеки слегка краснели, а взгляд то и дело опускался в пиалу только заваренного чая. — Ты не голоден? — звучало слишком взволнованно, это не странно. Он не был избалован вниманием омег, да и где бы им взяться, какой нормальный омега пошел бы за медведем в чащу леса? Ни один, хочется сказать, и Сяо Чжань точно был совершенно ненормальным, раз оказался здесь, и теперь, совершенно не смущаясь, садился за стол в одних лишь в нижних одеждах. На деревянном подносе лежали сушеные ягоды и орехи, вяленое мясо и несколько ломтиков сыра. Его привозили из дальних земель, оттого цена всегда была куда выше, чем на многие другие продукты, хотелось спросить, где Ибо достал его, но омега не стал, едва ли время. — Этого будет достаточно, — он не был голоден настолько, чтобы просить полноценный ужин, но к тому, что Ибо принес к столу, явно не хватало чего-то алкогольного. Впрочем, его Сяо Чжань пил и того реже. — У меня только одна кровать, — Ибо говорит будто между делом, но омега, сидящий рядом в одних нижних одеждах, смущал его с каждой минутой все больше. Одно только понимание, что теперь Сяо Чжань останется с ним, заставляло сердце биться сильнее в груди. — Разве нам нужна вторая? — голос сходит на шепот, потому что ему, если быть честным, очень стыдно говорить такое. Щеки алеют, но он старается не подавать виду, надеется, что Ван Ибо не заметит. Но разве же им нужна вторая? — Нам не нужно торопиться, — впрочем, альфа все чувствует: и жар, коснувшийся щек, и чужое смущение, от того, невольно, отводит взгляд к окну. Снегопад пустился с новой силой, скрывая их следы, ведущие к дому. — Я ждал тебя слишком долго. — Впрочем, Сяо Чжань не даёт и шанса на любование природой, заставляя альфу взглянуть на себя. — Все эти месяцы ждал, что ты придёшь за мной. Он в самом дел ждал, пока Ван Ибо ждал удобного случая, намека, что он может надеяться. Намека, что тот поцелуй был не ради интереса и не минутным порывом, безрассудством, захватившим омегу. — Я не хотел заставлять тебя. Там твой дом, твои близкие, друзья и товарищи. — Он в самом деле не хотел. Его дом — это лес. Он вырос здесь и останется здесь на многие годы. В самом деле многие. Но Сяо Чжань человек, и ему, как и многим, должно быть важно другое: семья, родственники, друзья, все те, кого пришлось оставить в поселении и сбежать. — Друзья и товарищи, которые называют меня проклятым за глаза, — сейчас он может усмехнуться и в этом не будет ни капли горечи. Его ведь в самом деле начали бояться, и этот страх становится все больше. Он ушел, не дожидаясь момента, когда страх поглотит всех и лишит здравого рассудка. — Винят в несчастьях, думают, что я обещал себя зверю. — Они глупы, — Ибо знает это, потому что омега не может принести несчастий. Никто из них не был проклят богами, и сам он, хоть и был отчасти зверем, вовсе не был демоном. — Они правы, — Сяо Чжань улыбается, но его взгляд кажется задумчивым, направленным в пиалу с чаем. — Я в самом деле обещал. Если потушить свет в хижине, на стенах заиграют отсветы огня из печи. Он никогда не тухнет, даже если долгое время не подкидывать поленья, так сказал Ван Ибо, и Сяо Чжань ему полностью поверил. Постель отдавала запахом чистоты и снега, будто недавно выстиранная, оттого казалась ещё более уютной. Сяо Чжань забрался под одеяло, отползая ближе к стенке, садясь у подушки, но в мыслях всплывает воспоминание, как дедушка говорил, что омеги, обычно, спят у края постели, чтобы не будить мужа ранними подъёмами, особенно, когда рождаются дети, и ночной сон практически сходит на нет. Ван Ибо занимает самый край постели, кажется, совершенно не смущаясь того, что ему оставили именно эту половину. — Может, стоит поменяться? — Сяо Чжань не уверен, но решает уточнить. Все же, это дом Ван Ибо, его постель, и Сяо Чжань, хоть и не гость здесь, должен вести себя чуть скромнее. — Тебе нравится спать у края? — Ибо замирает, так до конца и не укрывшись. Он, на самом деле, редко пользовался одеялом, практически не ощущая холода. Это было скорее попыткой спрятаться от смущения. Первый раз он ложился в постель с омегой, омегой, который всецело нравился ему, который манил своим запахом, своим поведением, улыбками и звонким смехом; манил своей любовью к лесу и стремлением помогать животным. Омега, который не испугался его, ни в обличии зверя, ни в человеческом; который принял его таким, какой он есть, и, кажется, полюбил его таким. Ван Ибо чертовски нервничал. — Так будет правильно, — Сяо Чжань тоже глупо нервничал, да и не странно ведь. Он тоже впервые делил постель с альфой. — Нет, — чуть расслабляясь, Ибо опускается на подушку, давая понять, что в самом деле не станет меняться только лишь поэтому. — У стены теплее, ночью ты можешь замёрзнуть. — А ты? — Сяо Чжань всё ещё глупо ждёт, глядя на альфу, поворачивается боком, ладонью упираясь в матрас. Так удобнее. — Я не чувствую холод так, как люди. — Ван Ибо невольно приподнимает уголок губ в улыбке, и Сяо Чжань сдается. Он опускается на постель всем телом, ёрзает с минуту, находя удобное положение, просовывает ладонь под подушку, устраиваясь на боку. Ван Ибо охотно поворачивается лицом к омеге. Это так странно, спать с кем-то. Ещё утром он даже не думал об этом, пока шепот леса не коснулся ушей. Человеческий мальчишка бежал из дома, спасался бегством от злых речей людей, которые винили его во всем. Это звучало как чушь, но Ван Ибо все равно пришел туда, пришел к поселению, прислушиваясь, боясь услышать волнение и крики людей, но ничего не было. В деревне стояла привычная вечерняя тишина, все скрылись в домах, и он осмелился подойти ближе, найти хижину знахаря, наблюдая. Он почти решился уйти, понимая, что ничего не происходит и лес посмеялся над ним, посмеялся над его глупой влюбленностью, когда дверь хижины открылась и на пороге показался Сяо Чжань. В тот момент Ван Ибо понял, что никакой шутки не было, омега в самом деле бежал, и он всем нутром хотел, чтобы его дом в чаще леса показался тому удачным местом, чтобы скрыться. — Можно поцеловать тебя? — голос альфы сходит на неуверенный шепот. Он смущён от ситуации, смущён от своих чувств, от желания быть ближе, и в то же время не спешить так сильно. Сяо Чжань пришел к нему, ответил на его поцелуй, первый за долгое время, лег с ним в одну постель. Разве мог он отказать теперь. — Да, — Сяо Чжань не мог. Он шел сюда с отчётливым понимаем: все, что говорили односельчане было правдой, он обещал себя, и он в самом деле был медвежьей невестой, как в дразнилке, которую придумали дети. Альфа придвигается ближе, медлит мгновение, прежде, чем накрыть изгиб талии ладонью и прижаться к губам поцелуем, легким, практически невинным. Их поцелуи и были такими: неловкими, но с каждым разом всё более уверенными, все больше они привыкали друг к другу, понимали, как приятнее всего касаться, как больше нравится второму. Ладони омеги касаются чужой крепкой шеи, напряженной сейчас. Он жмется ближе, притирается телом к телу совершенно интуитивно, от чего альфа задушено стонет, в груди рождается тихий рык, не похожий ни на что, и Сяо Чжань сдается: тянет его ближе, откидываясь на спину, заставляя нависнуть сверху. Он, наверное, очень распущенный омега, но он пришел сюда не как гость, а как пара, его приняли в этот дом, его целуют, так горячо и желанно, неужели, они не могут сделать это? Неужели им обязательно ждать? Все ведь и так предельно ясно с ними и между ними. Ван Ибо поддается, наваливается на тонкое тело, совершенно естественно подминая под себя и раздвигая ноги омеги коленом. Его дыхание сбивается от понимания, что именно происходит, и в то же время… Чего он ожидал? Что сможет просто спать в одной постели с омегой, который полностью захватил его мысли и желания. — Ты знаешь, что нужно делать? — Сяо Чжань шепчет, кончиками пальцев оглаживая напряжённую шею альфы, касаясь его скул и щек. Он немного боится, хоть и читал о том, как это должно быть. Дедушка недовольно хмурился, но ничего не говорил, а Сяо Чжань считал это правильным: если он помогает принимать роды у омег, ему нужно знать природу всего процесса зачатия и рождения. Но знать в теории и применять на практике - совершенно разные вещи. — Немного, — Ван Ибо смущается и прячет лицо в изгибе чужой шеи, лишь бы только омега не видел его таким. Жмется губами к нежной коже, мягко прикусывает, слыша в ответ задушное мычание. Сяо Чжань действует исключительно на инстинктах, желании быть ближе, чувствовать тело альфы своим. Он прогибается в пояснице, возбуждением потираясь о бедро альфы, и тихо стонет понимая, что тот возбуждён не меньше. — Нам нужно раздеться, — чувствуя, как между ног становится влажно и скользко, Сяо Чжань думает о том, что не хотел бы завтра перестирывать домашние одежды. Ван Ибо охотно следует этой мысли, откидывая одеяло, он аккуратно стаскивает собственную рубаху и штаны, следом помогая омеге снять все лишнее. Чувства стыда или неловкости нет, нет желания прикрыться. Раньше Сяо Чжань не мог ходить на реку если видел там других людей, смущался, не желая раздеваться при посторонних. Сейчас ему было комфортно, и дело было вовсе не в полумраке комнаты, он знал, что альфа прекрасно видит его тело, и отчего то хотел показать ему все. Раскинув обнаженные ноги по обе стороны альфы, он позволял смотреть, изучать себя, касаться кончиками пальцев изгиба талии, плоского живота. — Ты такой красивый. — Ван Ибо и не думал, что тело другого человека, тело омеги, может вызывать в нем столько эмоций. Даже одетым он казался альфе красивым и утонченным, манящим, но оставшись нагим перед ним, раскрытым и совершенно бесстыдным, он казался небожителем, спустившимся с небес. Его небольшой аккуратный член тяжело лежал на бедре в обрамлени коротких темных волосков, яички напряжённо поджались, а между ягодиц виднелись влажные следы смазки. Ван Ибо не знал, можно ли так, но все нутро тянуло его к этому месту, заставляя склониться, вдохнуть густой аромат обнаженного тела, прижаться носом у складки бедра, едва заметно касаясь кожи кончиком языка. Сяо Чжань наблюдал за чужими действиями затаив дыхание. Он тоже не знал можно ли так, ни в одной книге о зачатии и рождении не говорилось о том, чтобы альфы касались ртом где либо, кроме губ и шеи, но Ван Ибо целовал его там все смелее, касался губами основания члена, нежной кожи мошонки. Вероятно, если он делал это, если эти прикосновения вызывали дрожь в теле омеги, значит это нормально, значит так и должно происходить в постели. С этой мыслью, Сяо Чжань сильнее развел ноги, чуть сгибая в коленях, чтобы альфе было удобнее. Ложбинка раскрылась ещё сильнее, влажная от смазки, отдающей естественным запахом омеги, терпким и травянистым, похожим на запах леса в сезон дождей. Альфа припадает губами к этому месту, не отдавая отчёта своим действиям, и вздрагивает от громкого стона. — Тебе больно? — он спрашивает, очень надеясь, что стон был вызван не этим чувством. На губах остался след смазки и безумно хочется опуститься назад, губами припадая к нежной коже. — Нет, просто немного странно, — странно, это мягко говоря. Сколько бы раз Сяо Чжань не касался себя там, он никогда не испытывал ничего подобного. Ни в одну течку. — Я могу прекратить, — слизывая влажные следы с губ, альфа чуть приподнимается, нависает над омегой всем телом, пытаясь понять, что тот чувствует по влажным глазам и алым щекам. — Нет, — Сяо Чжань отвечает решительно, от чего становится чуть спокойнее. Ему в самом деле нравится то, что происходит. — Я просто не знал, что можно делать это так. — Я тоже, — Ван Ибо не врёт, да и с чего бы ему. Все знания о том, что может происходить между альфой и омегой, вложил в него отец, он говорил об основах, о том, что должно случиться и к чему это должно привести, как именно все должно проходить, где и как нужно касаться омегу, Ван Ибо не знал до этого момента, пока желания и инстинкты не сказали ему. — Но ты так пахнешь, там вкуснее всего. Если я сделаю что-то непозволительное для тебя, останови меня. Короткий поцелуй касается плеча, косточки ключицы. Чуть выше нежное место в основании шеи, когда-нибудь альфа оставит там свою метку, делая этого омегу полностью своим. — Все хорошо. — Сяо Чжань расслабляется сильнее, облизывает пересохшие губы, наконец прикрывая глаза. — Тебе нужно немного растянуть меня. Там. Чтобы я мог принять тебя. Ван Ибо тяжело выдыхает и вновь опускается ниже, целует напряжённую головку, нежную кожу бедра и вжимается в ложбинку языком, собирая смазку с кожи. Сяо Чжань не хочет больше смотреть за тем, что делает альфа. Куда приятнее оказывается просто принимать ласку, когда каждое новое прикосновение неожиданность: что он сделает дальше? Коснется ли руками или влажным языком? Он стонет все более протяжно, прячет лицо в сгибе локтя и сильнее разводит ноги, чтобы альфе было удобнее. Чуть шершавый язык касается входа, от чего пальцы на ногах сжимаются, но вовсе не хочется спрятаться или свести ноги. Он, должно быть, очень испорченный омега, но все, чего хочется сейчас больше всего, чтобы альфа не останавливался. Ван Ибо и не думает, толкаясь языком в тело омеги. Звуки, которые тот издает, то, как он извивается и подается навстречу только больше вселяет уверенность, что он делает все правильно. Язык сменяется пальцами, альфа скользит в чужое тело сразу двумя, чуть разводя их, омега кажется слишком узким, едва ли способным принять в себя член, но стенки прохода податливо раскрываются, а более густая смазка выступает на ободке. Его омега так сильно хочет его, так течет и стонет от его прикосновений, разве может быть что-то прекраснее этого. — Я попробую, хорошо? — альфа шепчет торопливо, больше не в силах сдерживать себя. Сяо Чжань согласно урчит, не способный дать четкий ответ, но охотно подается навстречу. Сейчас он наблюдает, чуть приподняв голову от подушки, как альфа пристраивается к нему, как крупный член головкой касается промежности, скользит вдоль раскрытого, мокрого входа, притираясь. Не верится, что он, такой крупный сможет войти, а стоит альфе толкнуться внутрь одной только головкой, омега лишь больше в этом убеждается. — Тебе больно? — голос альфы заметно сел, сошел на судорожный шепот. Он ложится сверху, прижимая омегу всем телом к постели, губами касаясь заалевшего ушка. — Я могу вытащить. — Просто побудь так, — омега и сам дышит тяжело. Его будто распяли, а внутри даже не половина. Хочется думать, что в первый раз всегда так, всегда больно, и он утешает себя этой мыслью, касается низа живота чуть поглаживая. Ван Ибо замечает это и сам опускает ладонь ниже, и оглаживая бедра омеги, ягодицы, накрывает ладонью чуть опавший член, и в самом деле становится легче. Альфа подстраивается под движение руки, чуть выскальзывает из тела и возвращается назад, с каждым разом входя все глубже, пока не прижимается к мягким ягодицам бедрами, полностью погрузившись в горячее тело. — Я чувствую себя очень раскрытым, — Сяо Чжань едва улыбается от понимания, что самая болезненная часть позади. Его бедра обнимают торс альфы, а сам он нанизан на крепкий член, растянут до своего возможного предела. — Кажется, что сейчас порвусь. Альфа опускает взгляд ниже, в место, где их тела соединены, просто убедиться, что не навредил. Тело омеги в самом деле выглядит напряжённым, складочки у входа разгладились, кожа натянулась вокруг его члена, будто и в самом деле порвётся, если попытаться добавить туда что-либо ещё. Он касается кончиками пальцев на стыке их тел, размазывает капли смазки, будто это может чем-то помочь. — Тебе нравится? — то, как альфа смотрит туда, как прикасается, могло бы смущать, но Сяо Чжань не испытывает и намека на смущение, даже наоборот, он хочет показать ещё больше. — Да. Твое тело потрясающее. — Ван Ибо говорит совершенно искренне. Он никогда раньше не делил постель с кем-либо, не видел обнаженного омегу, не прикасался, он не знает, как это должно быть, то как это есть с Сяо Чжанем кажется самым правильным. Почему-то все происходящее между ними казалось правильным: то, как медленно и тщательно они изучали друг друга, прикасались, не испытывая стеснения. То, как альфа касался языком самых интимных мест его тела. Кажется, будь на месте Ван Ибо кто угодно другой омега не позволил бы подобного. Но разве же мог он влюбиться в кого-нибудь другого. Альфа медленно начинает двигаться, толкаясь в тугое, горячее тело, от чего все больше смазки выступало по краям. Сяо Чжань стонал, глотая особенно громкие звуки, стараясь быть тихим, хотя казалось бы, они в самой глуши леса, едва ли помешают кому-то. Вздохи разбавляли влажные звуки движения члена внутри, шлепков тела о тело. Ван Ибо срывался на задушенный рык, толкаясь все резче и тяжелее, почти болезненно. — Только постарайся не внутрь, — Сяо Чжань шепчет, не уверенный, что его услышат. Он на пике, и тело сводит от желания кончить, но Ван Ибо делает это первым, проталкивая узел как можно глубже в тугой вход и сжимая бедра омеги до боли. Сяо Чжань плачет, капризно хнычет, чувствуя, как внутри разливается сперма, а низ живота напрягается от узла запершего ее внутри. Его бедра и лобок испачканы потёками собственного семени и смазки. Он грязный и станет ещё более грязным, когда узел спадет, и все, что Ван Ибо вложил в него, вытечет наружу. Они так и замирают. Ван Ибо огибает руками тело омеги, крепко обнимая и прижимая к себе, почти бессознательного. Альфа даже не заметил, когда тот кончил. — Почему? — он спрашивает, как только сердце успокаивается, а мозг может обличить мысли в слова. — Почему не внутрь? Сяо Чжань лениво откидывает голову на бок, глядя на альфу. Он устал и куда больше хотел бы уснуть после таких изнуряющих происшествий, но этот вопрос на самом деле важный. — Я могу понести от тебя, — он чуть улыбается, и подняв ладонь, взьерошивает влажные волосы альфы. Это то, о чем на самом деле писали в книгах, которые он читал. После сцепки рождение детей наступает в трех случаях из пяти. Если рождение детей нежелательно, лучше избегать сцепки, излияний внутрь, или пить отвары, которые не дают зачатию происходить. Они не использовали ничего, и сейчас Сяо Чжань чувствовал себя наполненным до самых краев. Низ его живота чуть вздулся, и разве же может он избежать беременности после такого. — Ты не хочешь? — Ван Ибо уточняет с осторожностью. Он хотел был. Хотел бы, чтобы омега понес от него и родил ему сына, маленького альфу, который вырастет в сильного медведя. — Хочу, но чуть позднее, — улыбка на губах омеги мягкая и успокаивающая, Ван Ибо касается ее поцелуем, получая ответную ласку. — Хочу больше узнать о тебе, привыкнуть к дому и жизни здесь, узнать что есть рядом. Хочу делить постель с тобой каждую ночь и каждый день, хочу попробовать все, что мы только сможем придумать, и только тогда… Сяо Чжань впервые чуть смущается, но это то, чего он хотел бы на самом деле. Сегодня его первый день в новом доме и первый день самостоятельной жизни бок о бок с альфой, которого он любит, и то, что произошло между ними, было самым правильным и удивительным, что происходило в его жизни. Он хотел бы сделать это ещё раз, узнать что-то новое, прежде чем окунуться в по-настоящему взрослую жизнь и стать родителем. — Это будет не так легко, мы слишком разные, — альфа чуть улыбается, успокоившись. Если бы омега отказался от детей, да, он бы безумно расстроился, но смирился бы с этим, но то, о чем говорит ему Сяо Чжань, нравится ему даже больше. — Медведи обычно становятся более активными весной, так что раньше у нас вряд ли получится. — Вот как. — Омега и сам расслабляется, обнимая ладонями шею альфы, чуть массируя. — Тогда весной будем пытаться как можно чаще.