exemplaire numéro 99

— Лу Гуан! Лу Гуан, скорее сюда, посмотри! Он тычет пальцем прямо в огромный аквариум, приближаясь к тому лицом настолько, что по стеклу расплываются мутные разводы его дыхания. Дыхания живого Чэн Сяоши. Мимо проплывающая акула, уже привыкшая к повышенному вниманию посетителей океанариума, лишь вальяжно машет хвостом на такое поведение, уплывая подальше от людских глаз. — Ну вот… Ты опять не успел!.. — Мерно растягивая гласные срывается с губ вместе с разочарованным вздохом. Он разворачивается на пятках, собираясь поинтересоваться что на этот раз привлекло внимание блондина настолько, что тот не успел полюбоваться удивительным морским существом, но встречается лицом к лицу с внимательным взглядом мутно-серых глаз. Лу Гуан опять подкрался к нему совсем незаметно. Сяоши не знает, в какой именно момент он перестал замечать приближение этого конкретного человека. Он, вроде бы помнит, как мог расслышать эту тихую поступь даже сквозь гул многолюдной улицы и как мог услышать негромкий оклик даже сквозь сон. Помнит, как чувствовал присутствие его, Лу Гуана, каждой клеточкой своего тела, но никак не может понять куда делись эти ощущения сейчас. И воспоминания эти такие странные, будто бы далёкие. Кем-то нарисованные и вклеенные чьей-то неумелой рукой в качестве двадцать пятого кадра в киноплёнку его жизни. Это странно, но Сяоши привык к этому странному, преследующему его всюду чувству дежавю, хотя, правильнее будет сказать, чувству нереальности происходящего. Серые глаза смотрят на него внимательно, не отрываясь ни на миг, забывая, как кажется, даже моргать. В них, этих омутах спокойствия, плещется вся нежность этой вселенной, собранная в одном единственном месте и через край его переполняющая. Кажется, Сяоши мог бы утонуть в этих глазах, если бы только мог. Потерялся бы в дымке их густого-густого тумана, навсегда увяз в трясине, собственноручно отдал бы путы своей жизни, лишь бы эти глаза только и делали, что смотрели на него так. — О чём это ты так задумался? Его беспощадно щёлкают по носу, выводя из раздумий резким уколом боли в едва ли ушибленном месте. Лу Гуан прячет свою лёгкую улыбку за нелепым кашлем в кулак, и в ответ на такое предательство так и тянет по-детски надуть щёки в обиде и показать язык, но повторяет свой вопрос раньше, чем Чэн успевает что-либо предпринять. Он неловко отводит взгляд куда-то в сторону, будто вспомнив что-то, вспоминать что он бы не хотел, а в животе Сяоши закручивается непонятно откуда взявшийся узел тревоги. Будто бы что-то подобное уже было, будто бы он уже задавал подобный вопрос в таком месте, и всё закончилось чем-то ужасным. Но такого ведь не может быть, правда? Они пришли сюда в первый раз, а значит никакого подобного диалога между ними никогда не могло состояться, да и вообще… — Да так, думаю, что всё таки давно мы не выбирались куда-то вместе. Вечно ты со своей работой! Будто бы тебе эта лаборатория важнее меня, с утра до ночи там зависаешь, так ещё и мне запрещаешь приходить. Однажды я всё таки проникну в эту твою обитель секретов, Гуан-Гуан, вот увидишь! Помяни моё слово, ведь я, Чэн Сяоши, всегда его держу! — Улыбка выходит надломленной, а ставшая в мгновение мрачной и густой атмосфера никуда не пропадает, как бы брюнет не старался разрядить её своим шутливым тоном. При упоминании работы Лу Гуан становится лишь мрачнее. Руки, до этого невесомо придерживающие чужую талию, мелко вздрагивают. Ногти, всегда короткие из-за ужасной привычки их грызть в моменты задумчивости или тревоги, до белых полумесяцев впиваются в ладони, которые он одёргивает, будто в миг обжёгшись. Эта тема для них – табу. Сяоши прекрасно знает, что ему нельзя заходить в это место. Лу Гуан же считает, что было бы прекрасно, не имей тот возможности приближаться туда и на радиус в несколько десятков километров. Его огромных размеров секрет и так с каждым днём висит на волоске от того, чтобы оказаться раскрытым. — Тебе нельзя приходить в лабораторию. Идём домой, океанариум скоро закрывается. Он бросает это уже на ходу, даже не оборачиваясь на Сяоши чтобы убедиться, что он поспевает за ним. Лишь длинные полы светлого пальто взлетают вверх от тяжёлых шагов, выдавая нервозность своего обладателя с потрохами. Он двигается ровно на выход, петляя меж запутанного лабиринта аквариумов и делая это слишком уверенно для человека, который пришёл сюда впервые. Это может вызвать подозрения, запустить очередной диссонанс, так что Лу остаётся только надеяться что его друг не заметит ничего подозрительного в этом, как и не заметит плотно сжатых в напряжении губ. Чэн Сяоши отмирает спустя несколько секунд. Срывается чуть ли не на бег, чтобы догнать Лу Гуана, но, нагнав, так и не равняется с ним, оставаясь идти на полшага позади. В груди расцветает непонятно за что взявшееся чувство вины, а разум пронзают очередные шипы подозрений, впиваясь в сознание всё прочнее, настолько, что отмахнуться от них вот так просто уже почти не получается, а мысли возвращаются к ним всё чаще. Домой они возвращаются в тишине. Промозглая погода поздней осени остужает пыл, но отвратительно способствует поднятию настроения, провалившегося куда-то в бездну от упоминания темы, с которой всегда начинаются все проблемы. Лу Гуан знает, что если здесь кто и виноват, то только он один. Он, который хранит непозволительно много секретов для одного человека. Он, с каждым новым разом загоняющий свою жизнь всё глубже туда, выбраться откуда для него уже не представляется возможным – настолько сильно он увяз. Его Чэн Сяоши всегда был любопытным, его нельзя за это винить. Это такая же неотъемлемая его черта, как привычка мило утыкаться в ложбинку меж ключиц когда замёрз, чтобы согреть свой холодный нос. Как его улыбка, которую он всегда дарил только ему, Лу Гуану, одному, такая искренняя и неповторимая настолько, что единственным его уделом в последние годы остаётся только упиваться воспоминаниями о ней. Чэн Сяоши, на самом деле, весь из себя такой неповторимый и особенный, что Лу Гуану становится тошно от мыслей об этом. Эта его глупая россыпь родинок по всему телу, которая, казалось бы, всегда на своём месте, но каждый новый раз он замечает, что в ней недостаёт парочки экземпляров. Этого даже не заметно, не видно, если не знать наверняка, но он всякий раз замечает пустое место то тут, то здесь, и на каждом оставляет поцелуй, внутренне содрогаясь от страха забыть их все, перестать угадывать расположение даже с закрытыми глазами. А ещё Сяоши приносил ему самый лучший кофе на работу. Растворимый, из ближайшего автомата, с самым отвратительным вкусом, жаловаться на который, за неимением альтернатив, не приходилось. Кофе был невкусный, но Сяоши приносил его с такой искренней заботой в глазах, нежно клал руки на чужие напряженные от долгой работы плечи, разминая, а потом целовал. Сначала в лоб, а потом, когда последний глоток той отвратительной бурды был допит, в самый уголок губ, заставляя облизывать те, чтобы собрать сладкое послевкусие нежности. Послевкусие, которое до сих пор хранится терпкой горечью на кончике языка. Домой они возвращаются поздно. Сяоши так и бредёт всю дорогу чуть позади, прекрасно осознавая, что будет не в силах сдержать при себе все вопросы сейчас. Вопросы, задавать которые ему попросту непозволительно, если учесть, как сильно и нежно заботится о нём Гуан, если учесть, как сильно и искренне он сам, вероятно, любит его в ответ. Любит до покалывания в кончиках пальцев, до взрывающихся в груди фейерверков, когда на чужом лице мелькает тень искренней улыбки. Любит до проглатывания так и вертящихся на языке вопросов, получить ответы на которые ощущается настолько же жизненно важным, как дышать. Любит до боли, любит до смерти, любит…а любит ли вообще? Если верить подёрнутым дымкой воспоминаниям – да, любит. Любит, как если бы Лу Гуана любил кто-то другой. Другой Чэн Сяоши, о существовании которого никто попросту не догадывается. Не догадывается на самом деле или же просто хранит тайну о его существовании? Этот Чэн Сяоши не знает, но почему-то уверен, что знал бы другой. Тот, чьё место он занимает. Тот, который был здесь до него, но о котором он никогда не спрашивал у этого Лу Гуана, потому что, казалось, ответ всегда лежал на поверхности. Это, на самом деле, было понятно с самого начала. Смазанные, будто описанные лишь в общих чертах, лишённых какой бы то ни было конкретики, воспоминания. Вся твоя жизнь будто чья-то кассетная запись до определённого момента, с которого ты как раз и начинаешь себя осознавать. Догадаться, на самом деле, было не сложно. Лу Гуан всегда смотрит на него с кажущейся бесконечной нежностью, но где-то глубоко под ней, на самом деле, есть огромная пропасть печали. Боли, сквозящей в каждой его улыбке, в каждом прикосновении и поцелуе перед сном. Чэн Сяоши всегда манили его глаза, ровно настолько же, насколько они и отталкивали. Это были чужие глаза, будто бы чужого, не его Лу Гуана, но точной его копии, от чего-то ощущающейся до неправильного инородной. У его Лу Гуана глаза были голубые и ясные, как безоблачное небо, он точно помнит, ведь это, пожалуй, единственное не подвергающееся сомнениям воспоминание. У этого Лу Гуана глаза серые, как тучи перед затяжным дождём, как густой туман в тёмной и непроходимой чаще. Иногда Чэн Сяоши думал, что он, возможно, просто попал не в ту вселенную, перешагнул через бесконечную вязь миров и случайно ошибся дверью, а теперь попросту не знает как выйти. Он читал об этом. В книге писали, что единственная табличка выхода висит над дверью смерти. И, как бы не было стыдно это признать, узнай он что это правда, без раздумий бы пошёл на такой шаг, лишь бы вернуться туда, где наверняка заждался его Лу Гуан. Они сидят на кухне в тишине. Сжимают в холодных ладонях горячие чашки, не решаясь начать разговор, неизбежность которого очевидным грузом повисла между ними ещё задолго до свидания в океанариуме. Лу Гуана мелко потряхивает. Чэн Сяоши не хочет рушить идиллию своей привычкой совать нос в чужие дела. Они допивают остывший чай не проронив и слова. Чэн Сяоши встаёт из-за стола первым. Капитулируя. Поднимая белый флаг. Сдаваясь. Лу Гуан поднимается следом. Осознавая победу в битве. Поражение на войне. Смиряясь. Чэн Сяоши моет чашки молча, выстраивая в голове план действий, взвешивая все за и против своего внезапного решения любой ценой докопаться до сути. Лу Гуан подходит к нему сзади, всё также бесшумно, а потом кладёт руки ему на талию и целует в загривок, будто извиняясь. Извиняясь за всё. За прошлое, настоящее и будущее. За то, что не сберёг, за то, что не отпустил, за то, что нарушил обещание жить дальше несмотря ни на что, но в самую первую очередь за то, что что его губы прижимаются чуть ниже едва заметной среди тёмных волос отметки «Эксперимент №99». — Я люблю тебя, Чэн Сяоши. Он произносит это впервые за всё то время, которое этот Сяоши себя действительно помнит. Он произносит это тихо, одними губами, так, что этот Сяоши скорее чувствует эти слова кожей, нежели слышит. Он произносит то, что первым делом произнесёт, встретив после своей смерти того Чэн Сяоши, потому что его Чэн Сяоши остался единственным, кто так и не успел их услышать.