Близость

      — Нет… — тихий, невнятный, надломленный шёпот. Хрипящее дыхание, жадные глотки воздуха, свист лёгких, агония. Неразборчивое надрывное мычание, болезненный хрип.       Кашин открывает глаза так резко, что сам не успевает осознать происходящее. Он чувствует, как чужие пальцы впиваются в одеяло где-то с боку. Сонный взгляд едва ли различает приглушённый лунный свет из окна. Ночь. Глубокая холодная ночь. Растирая глаза руками, вновь прислушивается к звукам, удостоверивается, что не показалось. Нервное, сбитое дыхание, тяжёлая отдышка, скулящее мычание. Сон как рукой снимает. Моментально подрываясь со своей стороны кровати, парень над соседней нависает, всматриваясь, как мужчина по кровати мечется, не может найти себе положения и пододеяльник пальцами стискивает едва ли не до треска.       Нил всегда плохо спит. Особенно когда с командировок возвращается. Хотя «командировками» эти выезды назвать сложно. Уехать в другой город, чтобы в перерывах меж очередной сделкой накрыть очередного сутенёра или рабовладельца. Ладони сами собой небрежно коротких рыжих волос касаются. Так странно смотреть в своё отражение. Более тощее, бледное, с перманентными тёмными впадинами под глазами. Он едва ли на сантиметры выше, зато благодаря постоянным тренировкам держит в тонусе собственное тело. Данила вот мышцами никогда не славился, а у него их в достатке. Вот только ни мышцы, ни лежащий на тумбочке у кровати именной Макаров не помогают ему от мучительных снов. Медленно испарину со лба пальцами стирая, старший замечает, как чужой сон становится нервознее, дыхание более быстрым, бледные губы едва заметно дрожат.       — Нет! Не трогай! Блять… — скалится, храбрится, но челюсть сжимает, нервничает. Кашин заинтересованно голову наклоняет, всматривается в подрагивающие веки. Он иногда их жмурит так сильно, будто хотел бы никогда больше не открыть. Словно картинка перед глазами такая отвратительная, что приятнее было бы вырвать глазные яблоки, чем её лицезреть.       — Нил, — пока что шёпотом, чтобы не напугать, не сделать ещё хуже. Кажется, делает, потому что мужчина головы в разные стороны поворачивает, зрачки под веками из стороны в сторону мечутся, всё покоя не достигая. Кажется, в этот раз сон поглотил его полностью, не оставив даже надежды на спасение.       — Не трогай… Сука, не трогай его! — пальцы правой руки в пододеяльник сжимаются, вторая с кровати вовсе невольно спадает, словно он инстинктивно тянется к оружию, но сон поглощает любую волю. Дыхание окончательно сбивается, холодный пот стекает с лица крупными густыми каплями, дрожь становится всё более ощутимой. Кашин обхватывает его плечи, встряхивая полной силой.       — Нил! — названный глаза резко раскрывает, жадно заглатывая воздух во вмиг опустевшие лёгкие. Мужчина глаза жмурит, пытаясь совладать с кровавой пеленой, белок захватившей, в ушах звенит непростительно громко, сердце оглушительно стучит в глотке, тело бьёт крупной дрожью, футболка противно липнет к телу от пота. Чьи-то тёплые руки осторожно разминают плечи, снимают напряжение с затёкших мышц шеи.       Ему даже жаль, что глаза привычно не скрыты чёрными очками. Всегда стыдно. Каждый год, каждый месяц, каждую неделю. Каждый раз как в первый. Каждый раз он просыпается с чувством вины за чужое пробуждение, за все ночные крики, мычания, вопли. Ладони закрывают лицо, а его моментально опутывают крепкими руками. Надёжными, неизменно тёплыми, близкими, желанными. Он что-то тихо шепчет, целует осторожно ладони, притирается к ним носом. Лил зе Нил давно не маленький мальчишка и не нуждается в поддержке. Ему противна мысль того, что к нему относятся с жалостью. Он ненавидит слышать от людей этот тон «сочувствия». Нил никогда не позволит смотреть на себя с жалостью. Никогда и никому.Никому, кроме него.       Потому что только он знает, как делать нужно. Знает, как нужно начать говорить, как разбудить, какой завтрак готовить, когда звонить, когда вмешаться, когда подходить, как правильно выбрать место, с каким человеком нужно связаться, какое оружие будет более эффективно, как правильно прогнуться, как громко стонать, с какой силой нужно сжать волосы на затылке, как интенсивно целовать. Только он знает, как правильно. Как Нилу по-настоящему нужно. Как точно понравится.       Большие ладони убирают руки от лица, зелёно-серые глаза пристально смотрят в потухшие голубые. Даниле нравится чувствовать особенность моментов. Нравится осознавать, что он один может видеть партнёра таким. Может собирать пальцами холодную испарину с его лба, может сцеловывать с губ все замершие тугим комом в горле крики. Нил смотрит на него из-под нахмуренных бровей. За руки ловит, осторожно прижимается к ним губами. Скупость в проявлении эмоций ему заменяет повышенная тактильность. Если Кашин прикосновений старается лишний раз избежать, Лил к нему активно тянется. Не смущается людей, окружения, друзей. Цепляет за бёдра, касается отученным жестом — несколькими пальцами талии. Нил на край кровати опускается, ноги свешивая. Снова лицо разглаживает, не зная, как привести себя в чувство. Слышит, как Даня с той стороны кровати на кухню уходит. Ненадолго включается кран с питьевой водой. Обратно возвращается тихо, неторопливо. Рядом опускается, садится так, чтобы их колени соприкоснулись, и стакан с водой протягивает.       — Спасибо… — хрипит, сипит. Высохшее от метаний и кошмара горло едва ли справляется с тем, чтобы качественно воспроизводить нужные звуки. Нил забирает, пьёт большими глотками, неосторожно, так, что несколько капель по подбородку щетинистому на шею катятся. Даня ладонь на колено его укладывает, призывая так сильно не налегать. Стакан опустошённый из рук чужих принимая, на тумбочку рядом с оружием ставит. Наконец решается поднять тему.       — Не расскажешь? — Нил голову опускает, смотрит в одну точку неотрывно. Вздыхая тяжело, долго моргает, чтобы взгляд тяжёлый на партнёра перевести. Свою ладонь поверх его укладывает. Сравнивает их идентичные татуировки, думает о чём угодно, лишь бы не о том кошмаре, в который погрузился.       — Не хочу, — Кашин кивает понимающе. Встречаясь глазами, смотрят недолго. Нил ободряюще улыбается, старается показать, что сильный, что в любой ситуации из говна сможет чистым вылезти и всё ему нипочем. Вот только Даня не может закрыть глаза на запавшие тёмные мешки под глазами, на осунувшиеся плечи, а задыхающиеся хрипы у него, кажется, на подкорке отпечатались, — Нормально всё будет. Ложись, — за руку на себя тянет, на бок переворачивает и талию ладонями оплетает, чтобы прижать к себе как можно сильнее.       Кашин вздыхает тяжело, смотря, как младший глаза жмурит и в ключицу ему, зарываясь, прячется. Он может делать вид, что сильный и уверенный, столько, сколько потребуется, Данила ему всё равно ничего не скажет, всё поймёт. Он благодарен хотя бы за то, что Нил позволяет быть рядом. Позволяет себе помочь. Этого хватит, чтобы закрыть глаза на все слабости.