Последний Йоль

Зимы в этом году были суровые. Под солнцем светили расточительные морозы, изжигая любой открытый участок кожи во считанные мгновения, а под лунным светилом собирались бури, да такой силы, словно вершились северные пророчества самой Вёльвы о развергнутом небе. Не бывало пощады суровым воинам холодных морей – сами языческие Боги того желали, обрушиваясь со всей яростью. Того гляди, и заблудшая душа поникнет среди белых дюн, распрастёртых до горизонта. Ибо нет месту любви согревавшей среди пыла смертоносного. Не в это время, доверху наполненного пролитой кровью, как заслуживающих того тварей, так и их беспомощных жертв, подвернувшихся под чужую жестокую прихоть, или извращённую нужду. Человечность позабыта, оставив за собой одичалость, дикость. Необузданной была жалость, прибьют – не одумаются. То ведь слабость. Смысл только оставался в том, чтобы прятать своё человеческое нутро, раскрытого во всей его красе, где-нибудь в деревянной избе, на отшибе деревни, среди налетевших сугробов и песен ветра. Так никто не найдёт, не увидит в тайне переплетённую плоть, закалённую в жестокости мира, отдающейся с неведомой нежностью.

***

Даже на Йоль шторм не утих. Но разве это повод пропускать пиршество для изголодавшихся викингов? Да они себе путь проложат через сам Хельхейм, лишь бы выпить вкуснейшего эля, сплясать от души, а потом найти себе девицу по-красивше, да устроить её у себя под боком на долгие ночи вперёд. Холодно ведь, без чужого тепла. Однако, в длинном доме не задержались лишь двое. Мигом скрывшись за дверью, в ветрах, воины прокладывали себе дорогу до дома. Было уже слишком шумно и весело, чтобы кто-либо заметил их пропажу – и им это было на руку. Побирались они молча, держась друг за друга, чтобы не сгинуть в ближайшем сугробе. Бьорн, чья мать едва ли успела дать мальчику имя перед самой смертью, был природой наделён толстой кожей и сильным телом. Грубым, но честным нравом. В этот момент, его широкие ладони, словно медвежьи лапы, способные на злобные, жестокие деяния, бережно укрывают от летевшего в их лица снега. Стоять рядом с ним, всё равно, что за стенами из тёсаного камня. Такие ассоциации, тоскливые и обречённые, овладевают вождём, что замаран пеплом. От терпких настоек его ноги подкашиваются то и дело, а мыслями фокусируется он не на том, в этом до ужаса долгом и изнурительном пути. Дрянные напитки и были тем хороши, что имели свойство отключать ему голову в позволенные судьбой ночи, но долго это не длилось. Эмоции, человеческие, зарытые в самые глубокие, бесчисленные могилы – вместе с отцом, падшими и немощными, в ночи подобной этой бывало и вырывались. На то и сцепился с давним другом. Привязал поводьями и цепями накрепко. Но не редко он удостоен мысли, что с ним сделали то же самое. Ведь знает, что за ним присматривают. Ненароком, сквозь густую чёлку, из под ресниц. Датчанин из него слишком учтивый и проницательный. Берсерк из него до жути мягкий и тёплый. Слишком тихий, хранящий секреты своего прошлого, умный и умелый. Слишком близкий. На пороге они отряхиваются от белых хлопьев и избавляются от тяжёлых одежд вместе с сапогами. Аскеладд, не замечая холода, пробравшего его изнутри и снаружи, уже самостоятельно ковыляет к кровати, а Бьорн мечется с поленьями на руках и разжигает камин. Комнату заполняет рыжеватый колыхающийся свет. На мгновения он засматривается на огонь, пока осознание чудовищной усталости не овладевает его телом. Сидит себе, держась за постеленные меха, весь раскрасневшийся, а голубые глаза так и блестят от нагрянувшей с улицы влаги. - Ты дрожишь, Аскеладд. А холоднее становится только от произнесённого, этим глубоким голосом, имени – грязного клейма, высеченного ему несладкой судьбой на подкорке. Бьорн подходит к нему, нависая громадной тенью. Прикладывает тыльную сторону ладони к его лбу, а тот даже бровями своими, кустистыми, не вздёргивает в раздражении. Желает, потому что, эту заботу, которую ни один человек не дарил ему с таким рвением, кроме родной матери, что так любила гладить его по щекам. Закрывая глаза, сам же в эту руку и вцепляется, направляет её к губам своим, целуя в линию жизни. В пьянстве своём он может позволить себе немного откровенных вольностей, за которые отвечать потом и не подумает. - Мне нужно прилечь. Ненадолго. Ему действительно нужно, иначе он не придёт в себя, не наберётся сил, не грянет затишьем перед бурей. Бьорн вздыхает еле слышно – соглашается. Аскеладд выглядел сейчас вымученно и печально, а в тени, его морщины казались глубже, чем когда-либо. Хотелось его утешить, да не осилит. Не по зубам берсерку та неведомая ноша, с которой Аскеладд тащится десятки лет. Знает, что кроме как защитить его, он вообще ничего не сможет. До тех пор, пока сам вождь ему не позволит. Думается Бьорну – не стоит этого ждать. Им далеко не в первой разделять одну постель. Аскеладд высечен из ледяных глыб, принятых особую форму, и лучше бы он довольствовался одним огнём отдалённо, нежели к кому-то прикасался, обжигающе. Оттает ведь, и ничего от него не останется. Но с Бьорном ему нужно по-другому. Разделять с ним зимние ночи и спасаться от лихорадки. Есть его стряпню, наблюдать, как он вновь вырезает что-то причудливое из дерева, сидя у горящего камина и тихо-тихо напевая себе под нос мелодичные мотивы. Как будто они вовсе не жаждят людской крови, которую так часто приходится оттирать со своих одежд. Словно прижились к друг другу. Пригрелись. И непонятно от чего, он страшится одной только мысли, что преданный ему воин когда-нибудь покинет его в недоверии. Сорвёт эти цепи, сдавливающие ему запястья и горло, уйдёт, удостоив только последним взглядом – даже без насилия от отчаяния, как это случается. Безвозвратно. А сам так и останется скованным в этих нераспутанных чувствах, которые так незаметно подкрались к нему в былые времена. И тоске. В очередном напоминании, что он всё ещё должен притворять свою жизнь, ибо для настоящей не был рождён. Тут же становится гадко. Особенно тогда, когда только в нижних одеяниях – льняных штанах и тунике – Бьорн оказывается рядом, заполняя всё сущее пространство собой. А Аскеладду, поникшему, остаётся только вдыхать сосновых лесов аромат, ягод и трав. От него всегда так пахло. - Я послежу за огнём, а ты отдыхай. Такие условия его полностью устраивают. Он сворачивается почти что клубком, прижавшись к тёплому боку Бьорна, уложив свою тяжёлую голову ему на грудь, будто так и должно быть. Аскеладд чувствует, как его укрывают шкурами, и мир погружается в блаженную тишь, среди которой ему слышится только размеренное биение чужого сердца. А Бьорну дозволено смотреть, прикасаться. Думать, как всего-то полчаса назад их хладнокровный лидер смеялся от души, расплёскивая медовуху по сторонам. А сейчас же предстаёт перед берсерком в истоме, охватившем томлении. То было самое дорогое, что есть у Бьорна – сам Аскеладд, весь, без остатка, со всеми своими ночными кошмарами, недосказанностями, ненавистью и наистрашнейшими холодами на душе, через которые не пробраться никому. С острой внимательностью, умом, и древним величием, что не были присущи никому на этих землях. Со своими светлыми ресницами и непослушными бледными волосами. Готовый проткнуть своим мечом любого, стоит только всмотреться в ледяные глаза чуть глубже. И такова была участь каждого. Но не Бьорна. Единственного защитника, способного выстоять под шквалом смертоносных шипов, проливающихся ядом в самое сердце. Ведь Аскеладд придал смысл для его жизни, безвольного волочения по огромному миру. Встретив его, Бьорн понял, что больше ему некуда идти, что он останется здесь, с ним, на долгие годы. И пусть он помнит, что не в этом мире им суждено согреться вместе, среди холодов.

***

Просыпается он долго. Его пробуждает пекло, что окутывает так плотно, словно на тело опрокинули целую наковальню. Снаружи всё ещё бушевал ветер. В комнате по-прежнему горел очаг, из-за чего казалось, что воздух стал слишком спёртым, чтобы свободно дышать. Окутывали только смешавшиеся запахи древесины, трещащих поленьев в огне, шерсти и пота. Веки были так тяжелы и неподъёмны, что Аскеладд не двигался ещё какое-то время, не думая, не смотря, не говоря, до конца ещё не осознав сущее. В горле стояла засуха. Заснуть он больше не сможет, поэтому он весьма настойчиво скидывает с себя увесистые шкуры и переворачивается на спину, сдвигаясь, лишь бы продышаться и остынуть. Невольно захотелось раздеться до гола. Бьорн всё ещё был на своём месте, рядом, полулёжа, и глаз не сомкнул. Аскеладд легонько похлопывает его по животу, давая знать о своём нелёгком пробуждении. Не было нужды спрашивать, сколько времени прошло. Эта ночь закончится ещё не скоро. - Подай мне бурдюк. Он не узнаёт тёплого и охрипшего звука собственного голоса. Приподнявшись для того, чтобы жадно отпить воды из горлышка, краем глаза он подмечает чужой взгляд – больно отвлекающий. Взгляд этих самых удивительно-бордовых глаз, слишком человечных и сожалеющих для свирепого зверя с длинными клыками. В свете огня эти глаза завораживали дольше обычного, и он позволяет этой мысли задержаться у себя в голове, передавая бурдюк обратно. Заметно и то, что косу свою Бьорн расплёл и как следует причесал гребнем, заставив бороду выглядеть опрятно. Этому воину всегда было особое дело до своего внешнего вида, и с этим, честно признать, он справлялся на славу. Руки всегда тянулись в несерьёзном порыве зарыться в густую гриву, особенно когда она не была прикрыта шлемом. - Должно быть, с моим лицом что-то не так, раз ты одариваешь меня таким взглядом, Бьорн. Слышится ему недовольное фырканье в ответ. Раньше Бьорн много нервничал от бескрайнего нахальства Аскеладда. - Ты разговаривал во сне. - Правда? И много ли я наговорил интересного? - Да знал бы я. На другом языке, как на родном, вечно бормочешь. Аскеладд усмехается. Как же. Лишь бы лишнего чего не сболтнуть, раз так. - Вот я и размышлял о тебе. - Долгие думы о подобных вещах не всегда приводят к чему-то хорошему, Бьорн. - Как будто я могу воздержаться. Я вспоминал твои истории, которые ты мне когда-то рассказывал. И когда в первый раз тебя увидел. Помнишь то время, Аскеладд? Мне кажется, что твоё место в тех легендах, а не здесь, среди таких как я, и они. Ты всегда был готов вершить свою судьбу, да? Аскеладд выпрямился, чтобы взглянуть на Бьорна с укором. - Я думал о том, что ты совсем не изменился с тех пор. Я всё ещё вижу перед собой жестокого юнца, смотрящего на мир большими голубыми глазами, полными слёз. Аскеладд застывает, тут же меняясь в лице. Он вспоминает об образе своей матери, на которую, с годами, уже совсем не походил. Иногда… было бы лучше, если бы Бьорн вообще не думал – как и подобает датчанам. Побояться ему следует, своей искренности и наивности перед ледяными глыбами, на которых так легко поскользнуться и сгинуть. Но он не желал Бьорну этой тяжести. И из-за этого Аскеладд рисковал размякнуть. Чем больше ему хотелось оттолкнуть – тем сильнее хотелось прижать к себе. В негодовании он прикусывает внутреннюю сторону своей губы. - Я хочу сказать тебе, что… Только прерывает, Аскеладд, на полуслове, закрывая Бьорну рот своей ладонью. Не выдерживая ни собственного молчания, ни слов своего воина. А голубые глаза становятся вдруг слишком близко. Тишина. Замечает, всё же, Бьорн, усталость во взгляде напротив, теплоту. Очень печальную теплоту. Они почти соприкасаются носами, когда Аскеладд вдруг целует, прикасаясь к этой же ладони, что разделяет их губы. Вот она, черта, которую он провёл, и которую Бьорн никогда не сможет стереть. Потому что верен его воле, едва ли не больше, чем собственному сердцу. Длится это недолго, но дыхание всё равно, на эти мгновения, останавливается. Аскеладд навалился на него своим телом, приятным весом, и не отстранялся. И больше Бьорн не хотел говорить. Ладонь отстаёт от чужого рта и зарывается мужчине в угольную чёлку, открывая взору редкие брови и лоб. Глаза в то время смотрят безотрывно, казалось, не моргая – оттенок их стал глубже. Аскеладда навещали мысли, в тихие ночи, когда чужие руки обвивали его тело. О прошлом, в котором Бьорн был ещё молодцем, долговязым и не столь мясистым. Как жил он в своих лесах и ни с кем не молвился. Как перевязывал страшные раны и поил своим супом из котла, не отпуская даже на ноги встать. Как умело обращался со своим оружием во время охоты, чтобы добыть себе пищу. Бьорн, одичалый и одинокий, брошенный на произвол, вырос в могучего зверя, не обделённого умом и смекалкой, достойного северных саг. Несмотря на всю свою суровость, отличался, сбивал с толку своей ласковостью, которую видел один лишь Аскеладд. Его хотелось. Не выдерживая напряжения, поселившегося среди темнеющих глаз, Бьорн слегка отталкивает от себя мужчину, тут же следуя за ним, приводя их обоих в сидячее положение. Распарывает руками ворот на аскеладдовой рубахе, оголяя взору выступающие ключицы. Он становился таким родным, в таком виде и освещении. С несвойственной ему невинностью, растрёпанными волосами и румянцем ото сна, без единого намерения уколоть своими шипами и тернями. Хотелось, чтоб Аскеладд приластился, чтобы позволил ему его любить, как тот того всегда, всю жизнь, заслуживал. Ведь обнажить свою шею перед зверем стоит многого. Потому Бьорн льнёт к его плоти с нежностью. Зализывает каждый рубец, целует каждый шрам, огибая ключицу. Языком проводит от ямки до кадыка – Аскеладд запрокидывает голову, держась за чужие плечи, открываясь. Дорожка поцелуев прокладывается за ушком, и слышится, как дыхание его сбивается. И никому из них не было известно, стояла ли сейчас ночь, или раннее утро.

***

Стены были прогреты пылающим огнём, игриво перебирающего своими острыми языками, а поленья шумно потрескивали. То был единственный источник света, горячего запаха дров. А рядом, на животных мехах, растянулись двое сильных. Нагие душами перед друг другом. В безмолвной клятве вождь и защитник остаются, чтобы позволить огню завладеть ими с горячим пылом, словно танцем, среди одиноких и зимних тишь. Смуглые, широкие ладони, испощрённые шрамами и мелкими порезами, вдумчиво влекутся по поджарому животу, а телом своим воин устраивается где-то в ногах хозяйских, словно готовясь к тому чтобы начать целовать их. И он бы мог. Губами своими разгорячёнными он припадает к окрепшей плоти, попутно пальцами зарываясь в светлые волосы у паха. Растягивает действо и в своё удовольствие, не спешит, дразниться, пока другой хочет изогнуться в нетерпении – да не позволяют ему руки сильные. Зверю нравился вкус, и он пожирал, еле сдерживая свою грубую жадность, не оставляя ни кусочка без своего внимания. Аскеладд не мог побороться с горячей тягой, устремляющейся, оседающей внизу живота с неистовой силой. Не в опьянении терпком, когда кожа трепещет в предвкушении от каждого прикосновения, словно это всё, что имело значение. Он позволяет сорваться с губ нежному, протяжному, словно душевному облегчению, стону. Не столько от телесных ласк, сколько от осознания. «Кто бы ещё, кроме Бьорна, мог делать это с тобой, посреди твоей бесконечной войны» Губы своего воина горячие Аскеладд находит везде, где только ему позволено. Руками своими зарывается он в медвежью гриву, не сдерживая столь интимного до души порыва. Его зверь довольно мурлычет в немом восторге и послушании, и это будто рокот. Бьорн никак не оторвётся от кожи бледной, манящей наготы. Зацеловывает выступающие косточки на бёдрах, чёткие линии мышц, всё гладя, гладя и гладя, вдыхая. Даже самому стойкому воину приходится выгнуться навстречу, чтобы заявить о своей жажде, в надежде, что её утолят. Бьорн оставляет разгорячённого мужчину одного на кровати только для того, чтобы встать, и не взирая на собственное неудобство в штанах, найти на столе маленький бутылёк с маслом. Оборачиваясь, чтобы немедленно вернуться, раскрывающаяся картина перед глазами завораживает столь сильно, что он застывает. Его вождь был через чур расслаблен перед ним, и возможно, даже перед самим собой. Свет от огня чётко чертил линии его подсушенных мышц, изгибов столь крепкого и привлекательного тела. На плече завсегда красуется его золотой браслет, извивающийся змеёй, отражающий каждый луч – кроющий какую-то историю, предающий облику его хозяина ещё больше иного величия. Словно в первый раз видит. Это не было сопоставимо с тем, что он видел по субботам, в бане или на водоёме. Бьорн окончательно забывается, и только тогда слышит ленивое ворчание. - Не насмотрелся ещё? - Прости, я сейчас. Аскеладду тяжело подняться, но всё же садится, сгорбившись. Обычно они не растягивали ласки в предверии соития. Но и ночь, подобна этой, бывает лишь раз в году. Бьорн присаживается напротив мужчины, перед этим наконец оголившись сполна. Хотел было приступить к делу, но к его неожиданности, руки чужие обхватили, будто желая заключить в объятия, за широкие плечи. А затем последовало прикосновение губ к шее, где кожу столь мягкую царапала колючая борода. Да только не мешает она погрузиться глубоко в ощущение, данное самим возлюбленным. Скользит Аскеладд, вместе с языком вверх, напоследок покусывая за челюсть. Бьорну сложно, потому что Аскеладд уж наверняка слышит и чувствует, с какой силой бьётся сердце в сильной груди. Но не отказывает себе в ответном действии. И жмётся, вздыхая, пока не перестают они обласкивать друг друга своими губами и руками. Когда у обоих дыхание сбивается и становится громче, а тела ещё ближе, то Бьорн открывает бутылёк и не жалеет заготовленного масла. Аскеладд откидывается чуть назад, опираясь позади руками о шкуры, а ноги по своей воле расходятся по обеим сторонам от Бьорна. Всего себя на обозрение выставляет, и от этого, почему-то, хорошо. Может наблюдать со своего ракурса за процессом, имея далеко не мнимый контроль, а ещё наслаждаться чужим вожделением, стремлением сделать как можно лучше. Наслаждаться контрастом цвета их кож, не говоря уже о пьяном возжелании этого большого и крепкого тела. На Бьорна было приятно смотреть. И когда он при кропотливой работе отдаёт всё своё внимание, лишь бы сделать аккуратно, филигранно. Поэтому, дыхание перехватывает, когда первый его палец проникает внутрь, потихоньку растягивая отверстие. Аскеладд уже от привычки расслабляется, чтобы было проще. А потом пальцев становится больше, полностью обрамляющих его изнутри, и не сдерживает он своего возбуждённого сопения. Свободной рукой Бьорн держит его за колено, надавливая, и ни на секунду не прерывает своего неторопливого действа, пока Аскеладд не начинает подрагивать. Испарина заблестела на его лбу, когда он рывком, насколько это возможно было в его положении и состоянии, седлает Бьорна, опираясь на колени и обнимая его широкую спину. Он стонет прерывисто, потому что чужие пальцы уже по самую глубь, чтобы было удобнее пристроить крупный, налитый кровью орган. Дальше он уже оставляет работу на Аскеладда. Только обе ладони свои укладывает на его бёдра, утыкая большие пальцы в выступающие тазовые косточки. Насаживается Аскеладд с медленностью, поочерёдными плавными движениями, глубже и глубже за каждым разом. И глаз не отвести от эротичного выражения лица напротив своего – читалось в нём бессилие да желание, нежное и отчаянное. Затуманенное в его голубых глазах, что смотрят теперь не сквозь, а только перед собой. Аскеладд действительно был здесь, цепляясь за Бьорна мёртвой хваткой. Не где-то там, в своих далёких размышлениях. И эта близость с ним обжигает лихорадочным огнищем изнутри и снаружи. Спиной Аскеладд изгибается, всю свою опору держа на чужих бёдрах, тяжёло дыша. Бьорну приходится держать его за лопатки, и прижать к себе до боли плотно, ведь больше ничего так сильно не желал, как ощущать, как Аскеладд извивается, мурлыча от переизбытка чувств. И тому уже до одури хочется задвигать бёдрами, и даже, что-то получается по ослабшей воле разума, но слишком стремительно весь мир перед глазами переворачивается вверх дном. Едва ли успевает он что-то понять, как тут же ощущает ленивые толчки в своё нутро, медленные, а Бьорн нависает над ним, донельзя приближаясь, прижимаясь торсом. И вот опять. Взгляд ко взгляду, губы приоткрыты и блестят от слюны. Это походило на любовь. У Аскеладда это силы высасывает немерено. Он закрывает глаза, всхлипывая, и отдаётся. Бьорн ведь заслуживал, чтобы его возлюбленный был поласковее. А Аскеладд только и останется биться в своих сомнениях, пока не станет слишком поздно. Удобно ведь людей подминать под себя, а что до любви – ему не знакомо. Могло бы, если бы был устойчивее, если бы знал. Да только сквозь жизнь стал трескаться, ржаветь, раскисать. Портиться. Не хотелось повторять судьбу своей матери. Движения стали ритмичнее и глубже, и голод снова дал о себе знать с исступлением. Ноги обвились о талию, а ладони перетекли на смуглую спину, чтобы стало свободнее двигаться им обоим. Поясницу тянет до боли, но жар, мокро растекающийся у низа живота, был гораздо сильнее. Стоит только ускориться ещё немного, и стоны хриплые становятся измученнее и протяжнее, а пальцы вцепляются ногтями в кожу с ненарочной болью. Орган всё скользит по животу от обильно выделившейся смазки, и мысли не приходит о том, когда он успел настолько возбудиться. Если прислушается к чувствам, то с концами потеряет разум. Бьорн сам на грани находясь в такой непосредственной близости. Это всё вдруг стало ощущаться иначе. Он бы в благоговении подчинялся, как и всю жизнь, но сейчас они словно наравне друг с другом. Он мог бы представить, что они открыты и искренни, как в юности. Мог бы, да только не витал он в фантазиях, принимая всё так, как оно ему дано. Улавливаться стала беспорядочность толчков, а к мужским постанываниям прибавились нежные бормотания на незнакомом Бьорну валлийском, проговариваемые в бреду. Ресницы Аскеладда задрожали, когда он положил свою ладонь ему на щёку, оглаживая скулу большим пальцем. Аскеладд в то же мгновение распахивает свои веки, только чтобы закатить глаза, проскулив совсем уж не по-мужски, стиснув зубы и сжавшись внутри с такой силой, едва ли не доведя этим Бьорна до самого края. И когда тот ощущает, как ладонь его покрывает другая, сплетаясь пальцами ненавязчиво – когда видит он, как губы аскеладдовы двигаются в произношении имени его, почти неслышно, так мягко и тихо – то изливается тут же, глубоко, в нутро. Сталкиваются взглядами на мгновение, и стонут вместе, изогнувшись. Бьорн уткнулся лбом о меха, по сторону от головы Аскеладда, пока тот содрогался всем телом, сжав своими икрами его бока и не отпуская. И лежали они так целую вечность, восстанавливая дыхание, успокаивая биение своих сердец и прикрыв отяжелевшие веки. Потом, когда они в бессилии потеряли свою хватку, Бьорн освобождает мужчину от своих пут. Замечает, как он оседает телом: стекает пот по разгорячённой коже, волосы взлохмачены сильнее прежнего, а глаза, казалось, стали ещё голубее, глубже. Наверное, от слёз. Держится Аскеладд за свой живот ладонью, и Бьорну это напоминает о… семье, кажется. Слишком он краснеет от этих чужеродных мыслей, ему неестественных. И всё равно слышит знакомую усмешку. Как бы ему не желалось остаться в постели с возлюбленным, Бьорн поднимается, чтобы взять тряпку, намочить её с бурдюка и оттереть их грязные, взмокшие тела. - Буря закончилась. Слышишь? Действительно было слышно. Возгласы и крики веселья продолжающегося празднования стали отчётливее, а древесина больше не издавала характерного треска от перепада температур, и ветер прекратил завывать. - Как насчёт того, чтобы выйти и освежиться? Спаться будет потом лучше. - Да, стоило бы. Я захвачу вина.

***

Они оделись теплее прежнего, укутавшись в меховые накидки. А как только вышли за порог, сразу увидали высокий и крупный кострище, которые отряд воинов разожгли из зимних заготовок. Там распивать и продолжали, песни петь и смеяться – у кого только сил осталось. Довольно далеко от деревни, но светилось кострище так сильно и ярко, что будто бы тепло своё оно принесло и сюда, к ним. Бьорн счищает лопатой со ступенек снег, чтобы они могли сесть. В мире по-прежнему было темно. И желание опрокинуться в долгий сон их уже поджидает за дверью. Только не до него сейчас. Они устраиваются поближе к друг другу, и по очереди отпивают вкусное питьё, которое сам Бьорн заготовил ещё в прошлых зимах. Настоялось оно на славу, забродилось. И холода, как-то, Аскеладд не ощущает больше. Смотря на огонь в далеке, он поддаётся размышлениям, но не тем, что отяжеляют ему душу. Наоборот. - Бьорн. На зов своего имени мужчина всегда поворачивает голову, чтобы сперва взглянуть на своего вождя, но все вдруг переменилось, когда вместо какого-то поручения или сложного вопроса его встретило безмолвное, тёплое прикосновение. Уста, что прикасались к его устам. Взаправду. Он даже не почувствовал, как Аскеладд приблизился. Чувствуется только то, как все в мире меркнет по сравнению с этим ощущением. О котором он много лет грезил, подавно, а потом смирился. Потому что уважения он проявлял гораздо больше, чем своей любви, искреннего обожания. Но сейчас его сердце уходит в пятки, а тело вместе с тем немеет, будто предсмертно, как от яда. Было бы это правдой, то умереть вот так было бы лучше, чем - ради Вальхаллы и веры Одину - с мечом в руках. Ведь вера его принадлежала Аскеладду. И Бьорн, отойдя от своего потрясения, целует в ответ. Впервые. Робко, а потом крепче, чтобы запомнить и подаренное мгновение, и вкус. Запечатлеть это на своей памяти, на своих губах. А когда всё прекращается, то сидят они долго в тишине, устремив оба взора вдаль. Пока Аскеладд не говорит. - Было бы... грустно, если это наш последний праздник, правда? Тихие слова пронзают его насквозь. Не успевает опечалиться, потому что таков был их жизненный уклад. Когда-нибудь, не столь долгожданно, их конец нагрянет. Они не состарятся, проживая в обжитом доме, не умрут в тёплой постели, предпочтя ей мокрую, окровавленную землю и металлические острия. Раньше эти мысли о мирном житие он презирал от всей души, но теперь... Теперь он понимает. Даже если никто из них по-прежнему не заслуживает столь мирной участи. Ведь и так не соберутся они отрекаться от своего пути. Потому что слишком измучены и озлоблены. - Да, ты прав. И сердце сжимается от грустной улыбки на лице Аскеладда, которую он видит в слабом освещении кострища. В последний Йоль, потому что до следующего они не доживают. В последний раз.