dead man's last party

— Я… Я не хочу, чтобы отец умирал. Уставшие, с чёрными пролежнями, глаза Сильвера блестели, казалось, похожие на мерцающие в морозном воздухе снежинки. Он тщетно прикрывал красное лицо руками, содрогаясь в рыданиях. И Маллеус ощутил, как лавина тоски проваливалась куда-то вниз, стукаясь о белёсые кости рёбер, куда-то в бездну, с голодной темнотой и дыханием беспробудного холода. И… чтобы согреться, жизненно необходимо было позволить ядовитому пламени безумия взвиться вверх. Маллеус тоже не хотел. * Загробную тишину острова Мудрецов нарушали лишь скрип растущего, жирнеющего терновника, слабое дыхание спящих и акцентуация Драконии — башню разума клонило к земле, крыша ехала не спеша. Время тянулось, как густые, перекатывающиеся по венам чернила оверблота, постепенно переставая иметь значение. Он, напевая колыбельную, бесконечно кружил среди чужих розовых снов, вдыхал их пышные облака, дрожа от силы, разливающейся в груди, и сдерживая расселину; разевающую беззубый рот пропасть смерти. Маллеусу по-детски казалось, что Лилия будет жить вечно. Юношеское неверие складывалось с магическим почти полным превосходством: Маллеус был слепо уверен, что никто, даже Орто со своими цепными меха-псами не сможет доставить хлопот раю сновидений. Поэтому, испепелив ярким зелёным пламенем шавок и навороченное инженерными плодами тело Орто, король укоренился в слабости людей и магов. Теперь он заглянет в сон того, ради кого готов похоронить в безмолвии и вечности весь мир. Отчего-то в ушах звенел лязг мечей и рёв воинов, послевкусием едкого железа оседая на раздвоенном языке. Все в его снах должны видеть счастливые времена. Как Лилия мог всё ещё страдать от стенаний войны? Маллеус не успел ничего разобрать — лишь стирающую колени фигуру, длинные рваные волосы и трясущиеся плечи; рыдания генерала вспороли сердце, а исполинский балдахин драконьих яслей мазнул грозовое небо белым заревом. Что-то появилось на свет: в кишках свербело это ощущение, завязывая их в уродливый клубок вместо красивого банта; белые вспышки метелью застелили зелёные глаза. Постепенно звуки и мир затопили булькающие чёрные воды, и были ли это глубины оверблота — уже не имело значения. Время то спотыкаясь бежало, то плавно вальсировало, вынося дорогие воспоминания: мягкий оскал Лилии; холмистые от мозолей, сильные руки, которые жёстко тренировали в извилистых горах долины и нежно гладили дома после ночного кошмара; флуоресцентную синеву, мажущую твёрдый живот и красное сердце наружу. Маллеуса быстро выдернул из омута резкий удар по лбу и пряный душок чужой крови: перед ним разинула пасть каменная дверь с резной мордой горгульи. Откуда кровь? Не успел он рассудить о крови, как замер, охваченный лапами терновника и воющего леса; ледяной ветер, как бешеный пёс, чесал клыки о его фетровый пышный плащ, то и дело поддевая ткань в жажде сыскать голую плоть. Со спины и с боков мрак полюбовно обнял мага, ведь запустение и темнота пахли привычным домом. Горгулью рассекло пополам — это была всё же дверь в за́мок — и огни затанцевали на роговице, казалось, готовые храбро взобраться на треуголку Маллеуса, болтать тёплыми ножками с краёв шляпы, чтобы потом разлиться румянцем на одиноком лице. Надо же, его, одного из сильнейших магов, бесцеремонно стукнули по лбу, окатили непрошенным теплом, а он лишь заинтересованно сузил глаза, рассматривая смешливый маленький силуэт и размышляя — стоит ли балагура испепелить на месте. Зелёные в чёрную полоску оборки пышного платья вылизывали пыль с порога, тугой вороной корсет стягивал талию, — это была единственная стабильная палитра, в остальном винно-оранжевые взрывы красок из цветастого шёлка и ситца; по коленке, обтянутой капроном, взбирались ажурные летучие мышки. Карнавальная маска вперилась в Маллеуса бездонными глазницами в виде черепа, украшенного мелкими каплями-самоцветами, ни на дюйм не скрывая родной мягкий оскал. Дракония ни с чем бы не спутал озорную улыбку Лилии. — Я приглашён? — удивление походило на околдованность. — Конечно, — алые глаза прищурились за маской, и дерзкая ладонь в чёрной ситцевой перчатке легла на грудину гостя, — загляни в карман своего костюма. В руках жеманно зашелестел дорогой пергамент с витиеватыми чернилами, и Маллеус почувствовал, как его полуживое сердце подскочило к горлу: это и правда самое настоящее приглашение на прощальную вечеринку Лилии. — Ты только мешок свой оставь у порога, а то ведь будет мешаться. Странная молодёжь пошла… — черепок в шелках, хихикнув, быстро исчез в недрах за́мка. Только после слов Лилии маг ощутил давление на плечо, невольно сгорбившись под тяжестью. Что это, фантомы его раздери? Маллеус попытался помочь себе заклинанием, ведь этот сон или иллюзия должны быть под его контролем. Однако всё впустую. Даже древняя магия не работала на нём, а от драконьей силы остались только рожки. Или это мешок такой тяжёлый… Он вцепился в Маллеуса, как ядовитый питон с болот, — ни заглянуть внутрь, ни сбросить его с себя не вышло, и, в конце концов, только дышащий отчуждением мрак остался за дверью, а мешок намертво прикипел к плечам. Сладкий мятный аромат прорезался в ноздри, побуждая забыть ношу. Со всех сторон странно для за́мка полнилось тепло, парили комочки огоньков, словно россыпь звёзд; роскошные ковры выгибали свои пушистые спины. Архитектура за́мка напоминала бабушкин, с холодными широкими коридорами, доспехами фейри и снующими слугами, но здесь все сквозняки пожирал знойный жар, самые разношёрстные гости стучали бокалами и всюду благоухали гирлянды из оранжевых бархатцев. Дракония почти растерянно встал посреди самой грандиозной залы, где и играло основное празднество — льющийся спирт и смех переплетались с живой мелодией гитар, флейт и арф. Скрывая дрожь в руках от нетерпения, как малое дитя на Рождество, король протиснулся в гущу толпы, к столам с резными кубками и алкоголем. Все люди и маги, слуги и господа носили маски, украшенные от строгих бархатных до пышных с перьями и блестящими камнями, с длинными кривыми носами. Смешные, страшные, волшебные — взрыв красок и свободы. Всё на маскараде было таинством, всё было равенством. Или Маллеус так считал. — Король решил податься в курьеры? — тянущий гласные, ехидный и самодовольный голос всколыхнул изумрудное пламя злости на дне живота. Половинчатая простая маска и интонация выдали Кингсколара сразу же. Маллеус хитро прищурился, презрительно хмыкнув: — С дороги, кролик, а то пойдёшь на жаркое. Из-за твоих ушей гостей не видно. Львиные ушки раздражённо дёрнулись, задевая перо, торчащее из алой повязки; рык капнул прямо в бокал с элем. — Няню высматриваешь? Маллеус хищно осклабился и, подтащив откровенно насмехающегося Леону за грудки, хотел было начать драку, но бесстрашно вклинился какой-то полоумный. Свистящее дыхание льва щекотнуло заострённое ухо, когда Маллеус уставился на помеху драки. — О, Roi du Leon и Roi de Dragon, полагаю. Вы такие яркие, что вас легко узнать, — Рук виновато рассмеялся, разводя руками; его ястребиный взор чуть смягчился. — Простите мою любопытную персону, но что в вашем мешке, Roi de Dragon? Должно быть нечто важное. Ткань выглядит, как разливающееся хрустальное озеро, просто расчудесно! Маллеус отпустил ухмыляющегося Леону, хмуро мотая головой и поспешно скрываясь в толпе, лавируя между разнобойными танцами и ища проницательным взором маску черепа. Мелодия со скачущей перешла на галоп. Лилия, как спутник далёких планет, кружил то вокруг одного партнёра, то, махнув полами платья, вращался вокруг нового центра своего танца. Свет парящих огней тёплой желтизной отражался от самоцветов маски, заигрывая и театрально выступая только перед одним человеком. Маг наконец взял Лилию за прохладные, обтянутые узорчатым ситцем ладони, шепча повелительное и немного жалостливое: «не убегай от меня». Ванруж тоскливо улыбнулся. На коже рук волосы встали дыбом от хриплого, сочащегося сокровенной нежностью тона: — Маллеус, пошли, я тебе кое-что покажу. Тихо и смело он последовал за воспитателем, мягко сжимая маленькую, но сильную ладонь, выдыхая духоту скопления чужаков. Соскользнуть с балкона — оказаться в глубинах Тартара: чёрные деревья стонали под натиском ветров; вязкий стылый туман обступал островок веселья, желая поглотить тепло и смех. Мраморные перила со статуями языческих тотемов врезались в спину, когда Лилия толкнул его, притираясь близко-близко. Почему-то пахло пряной мятой и железом. Бледная кожа плеч блестела, её позади облизывал свет залы; музыка отдалённо гудела в ушах, сейчас Маллеус слышал только сбитое дыхание и ритмичный стук сердца Лилии. Тот слегка отпрянул и вынул маленький малахитовый череп, расписанный схожими с маской узорами. — Не бойся, он холодный, мятный и сладкий. Чем-то похож на тебя, — Лилия мечтательно приподнял уголки сухих губ, вкладывая десерт в руки озадаченного короля. — Спасибо, Лилия, — сквозь маску отчуждения Драконии проклюнулось довольство. Обхватывая сахарный череп раздвоенным толстым языком, он вожделенно вкусил мороженое, и поинтересовался. — Откуда такая форма десерта необычная? Лилия сглотнул, ощущая знакомое жжение в груди и животе, с хрипотцой отвечая: — Это праздничное блюдо одной страны. Она лежит даже дальше Багровых Земель. Багровые Земли жутким воспоминанием прорезались сквозь толщу неверия, натягивая сердце, как катушку пряжи. Мешок будто пожирнел, навалился на плечи валуном. Полил дождь, горгульи на карнизах этажей выше глотали потоки воды. Завыла гроза, и Маллеус понял, что ему некуда идти, некуда забрать своего любовника от шумного праздника, непогоды и любопытных глаз. Его силы здесь не работали привычно. Обратно в комнаты возвращаться не хотелось, слишком уж суетно почти в каждом уголке этого поместья. Лилия, сняв маску и перчатки, со знакомым тёплым прищуром рассматривал его, острым носом водил по животу, ловкими пальцами забирался под плащ и рубашку. Маллеус видел голод во всём его естестве, жадный и ненасытный. Шея невольно сама покрылась мурашками, затрепетала от предвкушения, призывно оголяясь перед парой хищных клыков. Маллеус позволял себя бысстыдно трогать, лизать, кусать, а когда Лилия вошёл в его плоть, высасывая королевскую кровь, утробный рык прокатился по холодному мраморному полу, заставляя дрожать окна. Хотелось всего и сразу, даже пара зевак не волновала, но он всё же развернулся спиной к зале, полностью скрывая собой Лилию и впечатывая его в перила. Это зрелище только для одного. В теле кипела нега, разливаясь по крови, как кипели моря только по одному мановению руки сильного мага. Маллеус дрожащими руками начал развязывать корсет; пальцы путались, а узлы мокли от дождя. Животное нетерпение удлинило когти, он попросту разорвал нити и узелки, скидывая цветастую вуаль и корсет, выбивая терпкий вздох. Мешок стал подозрительно легче, но Маллеусу было откровенно плевать: проворные руки водили по груди и вставшим соскам, по подтянутому животу; когти царапали узкую холодную спину. Лилия облизнулся, завершив трапезу, и с кровью на губах запрыгнул на Маллеуса, цепко обвил талию бёдрами, усаживаясь на широкие перила. Лилия дышал и казался таким живым; кожа его прохладная, но сам он горячий, пахнущий железом и озоном, наэлектризованный ласками и оголённый, как мелькнувшая за его спиной молния. Маллеус целовался жадно, сминал губы, кусаясь, пока руки нагло и грубовато гладили бока. Они часто боролись за главенство, и Ванруж неизменно оказывался сверху, опытный и рьяный в своих ласках. Лилия был на вкус как кровь, как запретная магия, как жар далёкого светила. Король ощутил, как груз покинул плечи, и застонал в озорной мягкий рот, не обращая внимания на гулкий стук. Лилия отстранился, судорожно глотая воздух, ворча о старости и слабеющей выдержке, и вдруг замер. Капли на его сильных плечах подсвечивали змейки молний, он молча пялился куда-то за широкую спину. Загудело небо, и сытость в багровых глазах сменилась на страх. — Лилия, всё в порядке? — Маллеус обернулся, всё ещё сжимая любимого в объятиях, и увидел мешок с блестящей, будто буруны волн, тканью и то, что оттуда выпало. Бездыханное тело в до боли знакомой школьной форме. У Маллеуса самого дыхание перехватило от ужаса. Он, как заворожённый и испуганный олень, смотрел на мёртвого Лилию, стискивая в руках другого Лилию. Нет, быть того не может. Вот откуда запах крови и тяжесть. Голова раскалывалась, словно земля при извержении вулкана. В забытье Маллеус кинулся к телу: стеклянные, будто покрытые дешёвой красной краской, глаза наполнял водой ливень. Он слышал раскатистый гром, ощущая ледяной запах сырости и смерти. На губах всё ещё горела кровь и ласка поцелуя, а руки обжигал стылый труп. Он обернулся, чтобы увидеть мрак и пустоту — живой Лилия исчез. Голод и тоска струнами рассекли сердце, Дракония в детской панике попытался перелить кровь со своей шеи в синие губы. Бесполезно. Взор застилала темнота, сквозь угасающее сознание он в последний раз увидел отблески тёплых огней и безрассудные искры танцев. Казалось, песни из за́мка в ушах заглушались мерным скрипом, — механическая и инородная технология. И тут Маллеус запоздало понял, что проиграл.