Полюби меня во сне

Киришима хнычет, как ребенок, в углу. Слезы текут уже сами, ему не нужно больше думать о чем-то плохом или о Бакуго, чтобы заставлять их скользить по щекам. Он забился спиной к углу, голову уперши в стену и закрывая лицо руками. Он не помнил, сполз ли он по стенке или свалился так. В комнате полной света, он не чувствовал ни тепла, ни радости, ничего. Прежний уют куда-то делся, хотя свечи еще горели, и пламя их тряслось прямо как его руки на лице, ограждая его глаза от света, от тепла, уюта и радости. Он оставил это все за дрожащими пальцами, за телефонными гудками, за звонком, за новостями, за тихим маленьким, беспомощным «прости». Киришима почти слышал, как крошится его сердце, и как он всхлипывает ему в такт, как он снова слышит чужие извинения, бесконечные бегущие строки в его голове, и слезы накатывают сильнее. Он беззвучно кричит, кусая нижнюю часть ладоней и сейчас нет ничего проще, чем рыдать, сидя в углу — он сам знает это. Маленькое «прости», бесконечно зацикленное в его мыслях, дрожащие ладони и болящие ладони от укусов. Киришима боиться отрывать рук. А что будет потом? Слезы замерли на ресницах. Он всхлипывает, шмыгает носом и закрывает глаза. Клонило в сон. Он устал от слез, устал от всего. Сколько он так уже просидел? За сколько его пустота в душе так разрослась? Сколько слез он пролил? «Прости меня.» И Киришима снова прячет лицо, задерживает дыхание, пока легкие не начинают гореть. Эйджиро хнычет, расслабляет ноги, вытягивает их и прислоняется всем телом к стене. Руки опускаются рядом с ним, и он не открывает глаз. В его груди такая пустота, что ему становится дурно и начинает тошнить. Он задерживает дыхание снова, чтобы прийти в себя. Говорит себе собраться, но в голове то и дело снова рвется тихое «прости». Прости. За что он теперь может его простить? Когда все уже сделано, когда все уже совершено. В голове крутится эти будто бы виноватые слова, и сам Киришима пытается понять, настоящие они уже или нет. Он не думает — только пытается. Он впервые ощущает такое одиночество. Когда мир рушится прямо под ногами и локти становятся ватными, когда все нутро холодеет и трепещет, когда тишина — пугает, когда жизнь в безопасности — худшее, что есть у него сейчас. Ему было обидно настолько, что в груди тупо ныло. Кацуки был здесь и сейчас, в другой комнате. Отмытый. В тепле. Еще час назад он грязный на холоде с кем-то ебался. И Киришима, знающий все маршруты его блядок, в очередной раз нашел его на другом члене. Чужом — это уже не про него. Другой — да. Бакуго не считал их чужими, значит и Киришима не должен. Были ли они хоть когда-нибудь чем-то большим, чем незнакомцами? Киришима сам хотел этих отношений, сам хотел спасти Бакуго от беспорядка в его жизни, сам хотел спасти его от того количества парней, что за ним вились с первого курса. В итоге он лишь увеличил их количество. Волшебства не случилось, звезды не сошлись — и Киришима понял это слишком поздно. Когда он понял, что ему нравится Бакуго, ему как по голове ударило, и он даже не удивился. Ему часто нравились какие-то мужчины или парни, просто потому что они эталон мужиков, но по Бакуго никогда нельзя было так сказать. Киришима чувствовал другое. Другое — сильное влечение, желание обладать и принадлежать. Рядом с Бакуго ему хотелось сгрести его в охапку и заобнимать, зацеловать — и сделать еще бог весть сколько. Киришима признался лишь спустя год, и Бакуго посмотрел его в духе «еще один». По Кацуки сох если не весь курс — весь поток геройских факультетов. Киришима знал, что долгосрочных отношений он не заводит, ему интересно объездить, но и на эту кандидатуру Эйджиро не подходил. Кацуки он не нравился внешне. Слишком слащавый и добрый — так он сказал. А затем добавил: «не представляю, как ты можешь отодрать кого-то». Киришима никогда особо и не пробовал, да и возможности не представлялось. Он не настаивал. Он со стороны наблюдал, взрослел бок о бок с ним, когда Бакуго становился все горячее, все желаннее, и Эйджиро жалел, что ни разу не предложил собственной кандидатуры «на объезд». Потом он для себя решил, что был бы не прочь с ним побыть принимающим. Но, как оказалось, Бакуго он снова не интересовал. Киришима провел тысячи ночей, думая о нем. Но это не приближало Киришиму ни к кровати Бакуго, ни к его сердцу. Даже выпустившись, Кацуки не прекратил с ним общение. Он никогда не рассказывал ничего о своих парнях, никогда не говорил о проблемах на редких встречах, и Киришима думал, что у него есть шанс. Не говорит о парнях — значит, свободен. А доверие — вопрос времени, ведь так? Киришима неспеша катил к Кацуки, кормил его в дорогущих местах, катал на своей новенькой машине — Бакуго машина нравилась больше, чем сам Эйджиро — и без конца дарил ему подарки. Мелочи, которые были бы ему приятны больше, чем сам Киришима — серьга с гранатом в его прокол на пупке в золоте, продление годового абонемента в зал, в конце концов — чехлы для телефона, которые он то ли коллекционировал, то ли складировал. С одним и тем же он ходил редко. План потихоньку срабатывал, понемногу Киришима становился ему ближе, «покупая» его внимание и обкатывая с ним свою машину загородом. У Кацуки были права, но за руль садится он отказывался. У него была привычка сидеть в машине без обуви с ногами на сидении — он всегда носил с ним на встречи обувь без шнурков, и они легко слетали с его ступней. Киришима никогда против не был. Киришима повезло только раз — Бакуго пригласил его к себе домой после совместного ужина, и Эйджиро даже напрягся. Знал бы Кацуки, что Киришима «хранил» себя для него аж 22 года — купил бы лотерейный билет на удачу или пошел бы в казино и проиграл бы все наличные. Киришима знал, как Кацуки любит «объезжать целок» — как он выражался. Он готовился к этому дню, кажется, всю свою жизнь. Он не знал, куда себя деть и как себя вести. Все прошло гладко, Киришима никогда не чувствовал себя так хорошо. Они даже не были пьяными, и Эйджиро готов был рыдать от счастья, не мог поверить своим глазам, своей памяти. Он не мог насытиться им, не мог накусать, насосать эту перламутровую кожу, не мог не расцеловать каждый сантиметр этого тела, не мог оторваться. Киришима не знал, правда ли все это. На самом ли деле рядом с ним спит Бакуго, на самом ли деле произошло то, что произошло, при одном воспоминании о котором — у него тут же случается эрекция? Потому что если это правда, он станет еще жаднее. Еще ненасытнее. На утро Бакуго вздыхает так, будто пахал смену. Киришима прижимается к нему крепче, думая, что это сойдет за сонливость, и он сможет свою нежность свалить на это. — Мы теперь встречаемся? — выдает Киришима и открывает глаза. Бакуго замирает и пропускает вдох — Киришима чувствует рукой. — Я не встречаюсь ни с кем… — Кацуки поворачивается на него и смотрит зло. — Может, попробуем? — Киришима улыбается. — Ты идиот? — Ага. — Ладно. Первые странности Киришима заметил только спустя полтора месяца. Когда они встречались — редко из-за работы — Бакуго даже не скрывал какие-то метки, которые оставлял не Киришима. Эйджиро бесконечно мог списывать это на синяки. Однажды спросив, Кацуки отвечает улыбкой: — Ты против? Киришима тут же чувствует вину. — Разве? — он спрашивает в ответ. — Ты думаешь, я всю жизнь блядовал, и сейчас перестану? — Бакуго нахмурил брови. — Не хочешь — вали отсюда. — Обычно люди так поступают, — Киришима чувствует себя виноватым. — Меняют привычки ради других. — Потому что они их любят, Эйджиро, — Бакуго пожимает плечами. — А я тебя нет. Я дал тебе шанс, который ты просираешь прямо сейчас. Я говорю: если тебе не нравится — вали отсюда. Киришима стоит на месте. — Я просто спросил, — он сжимает кулаки. Либо так — либо терять его навсегда. — Делай что хочешь, но возвращайся ко мне. — Если тебе такая охота — снимай меня с чужих хуев и сажай на свой. Твой или другой — мне без большой разницы. Киришима поджал губы и глянул в сторону. Больше разговоров об этом они не заводили. Бакуго вдруг предложил съехаться, когда их отношениям настало около шести месяцев. Киришима был уже в курсе всех мест, которые как ритуал, нужно было объезжать на своей уже не новенькой машине, чтобы подобрать Бакуго после работы либо ужратым в рвань, либо утраханным в хлам, либо оба варианта. Одно время он вышибал парней из туалетных кабинок, вытаскивал Бакуго из чужих объятий и тащил домой, забирал его из квартир однодневок, но тенденции все же были. Любимый клуб, где его цепляли, где все знали, куда его отвели и кто с ним ушел. Киришима радовался, когда Бакуго мог неделю или две просто быть душкой — и ждал его на автобусной остановке рядом со своим агентством. В редкие недели перепадал секс самому Киришиме. Иногда настолько Бакуго его злил, настолько невыносимо было его снимать каждый раз с очередного блядуна — что он делал так, как Кацуки ему велел сам: снимать с чужих на свой. Эйджиро винил себя в том, насколько жестоким и бесчеловечным его сделал его собственный выбор, насколько бессердечным, насколько безразличным стал Бакуго. Они жили вместе, а раньше вообще учились вместе. Но Киришима считал, что этого не было никогда. Они уже не те же люди. Киришима не понимал, зачем он вообще остается рядом. Зачем вообще они съехались. Они не делали ничего такого, что их можно было назвать парой. Спали вместе в одной кровати, изредка целовались, и иногда Бакуго давал себя обнять, привыкший спать в чужих объятиях. Эйджиро не пытался даже узнать причину такого поведения Бакуго. Нет причин вообще это делать. — Прости меня, — прошептал Бакуго однажды перед сном. Он шептал это в дни особого буйства, только пьяным или затраханным настолько, что едва соображал, что вообще говорит. — Прости. Киришима молча обнимал его со спины. Конечно, он прощал. Он сам виноват. Эйджиро не следовало делать все так опрометчиво, так наивно предлагать встречаться человеку, которому это все не нужно. Это длилось даже больше года. Вместе они жили вторую зиму. Постепенно Киришима переставал верить в исправление Бакуго, хотя он сам дал себе эту надежду. Он ненавидел себя за то, что обременяет Кацуки, ненавидел, что не может это прекратить, хотя ранит он их двоих. — Если ты хочешь… Мы можем прекратить, — спрашивает Кацуки, приставая к нему в один из выходных. Под одеялом тепло и мягко, Кацуки рядом еще более горячий, а за окном мокрый снег. — Не хочу… — Киришима позволил Бакуго оседлать его бедра и скользнуть языком в свой рот. Наверное, в этом вся и причина. Он не хочет ничего менять. Он устал. Но не настолько, чтобы лишиться единственного дорогого, что у него есть. В этот вечер Бакуго впервые избили. Киришима набил морду виновнику, на дрожащих руках вынес Кацуки из здания и положил на разложенные заранее задние сидения. Он ведет к дому, и Киришима снова слышит извинения. Нет ничего тяжелее. Нет ничего более страшного, чем его извинения. — Я прощаю тебя. Не извиняйся, прошу, — Киришима сдерживает подступающие слезы. — Умоляю. Бакуго продолжает. Киришима молчит. Дома накрывает, как никогда. Он моет Бакуго, укладывает спать, обрабатывает его ссадины и ушибы, уходит, запирает за собой дверь и идет к углу комнаты. Он замирает и оседает по стене. Он ненавидит этот свет. Уют, что он создавал. Они ощущаются холоднее льда. Новостей никаких. Он идиот — и это правда.