И никого, кроме них

Когда Дин устает бежать, он останавливается. Четверг. За стенкой голубое небо и прохладный воздух, а он сидит на хлипкой крышке унитаза в грязном туалете грязной забегаловки где-то в Висконсине и бесцельно пялится на корявую красную надпись на двери кабинки: «Я трахнул твою маму!» Когда через четыре с половиной минуты он выходит на улицу, с пончиками и жареной картошкой под мышкой, сдача звякает в заднем кармане джинсов, небо все также голубое, воздух свеж, и все никогда не будет так, как прежде. Дин садится в машину, которую угнал два штата назад, и мчится по дороге. Он едет в убежище в лесу. ~ В доме долгое время никто не жил. Дин насыпает толстую дорожку соли за входной дверью и вдоль кривых половиц. Белые линии бегут по подоконникам, вплотную к грязным стеклам. Дин не прекращает сыпать соль, пока полоска у порога его комнаты не вырастает с дюйм высотой, затем за пять заходов заносит в дом вещи, аккуратно переступая каждый раз через белую полоску, складывает консервы и пакеты с сухими пайками в одном углу, стелет постель в другом. Последней из машины он достает книгу, которую ему дал Бобби. Она лежала под пассажирским сиденьем, завернутая в заплесневелый кусок материи, рядом с последним дробовиком. Дин садится по-турецки в центре комнаты, зажав в пальцах мел, и бормочет по очереди каждое мало-мальски подходящее заклинание. Голос после долгого молчания охрип, и латынь звучит непривычно, даже после месяца постоянных тренировок. Бобби все равно заклинания мало помогли, Дин не заблуждается на этот счет, но, по крайней мере, привычное стремление сделать хоть что-то уже успокаивает. После этого Дину ничего больше не остается. кроме как сидеть и ждать. Он проверяет и полирует, снова проверяет и полирует три пистолета и два ножа, которые составляют сейчас весь его арсенал. Каждый день съедает холодными две консервы с мясом и бобами, припасая коробки со сладкими хлопьями и упаковки чипсов для особых случаев вроде наступления полуночи или конца первой недели. Или того раза, когда он услышал звуки мотора за окном, и сердце судорожно билось в груди все время, пока шум проехавшей мимо машины окончательно не затих. Прожить можно, и не гибнут невинные люди, но Дин как никогда в жизни скучает по прачечным, по дневному телевидению и по гулу незатейливой болтовни в баре. Сэм находит его через девять с половиной дней. Девять с половиной дней, и когда на улице замирает мотор и хлопает входная дверь, Дину кажется, он даже рад, что хоть что-то происходит. Он повторяет про себя, что давно к этому готов и что он справится, хватая первый пистолет и направляя его недрогнувшей рукой на закрытую дверь. Только когда Сэм распахивает дверь настежь и переступает линию из соли, когда ему даже не приходится отрывать взгляда от Дина, чтобы взглянуть под ноги, и когда Дин видит, как легкая улыбка играет на лице брата, только тогда Дин понимает, что врал себе все это время. ~ Позже, когда Сэм перекатывает его на живот, стаскивает кожаную куртку и принимается связывать заломленные за спину руки, он кидает: – Может, надо было взять с собой Энди, а, Дин? Мы бы заставили тебя выпустить себе кишки, или размозжить голову. Или, может, засунуть пальцы в глазницы, чтобы они достали до мозгов? Ты об этом не подумал, да? Сэм зло стягивает веревки еще крепче. Голова гудит от боли, и Дин не отвечает. Когда позже он тщетно пытается встать на ослабшие ноги, Сэм отвешивает ему затрещину, бросая короткое: «Не сметь». Перед глазами взрываются фейерверки боли, и Дин снова обмякает. Сэм закрепляет узлы и поднимает его рывком за шею, хватая за отворот рубашки. – Придурок, – Сэм морщит нос, когда поднимает Дина на один уровень с собой, придерживая рукой за грудь, – воняешь, как псина. Что, душа в этой дыре не нашлось? Сэм чуть заметно пахнет серой и дешевым порошком, и Сэмми, и Дин отчаянно пытается не вдыхать этот запах. – Вставай на ноги, или я тебя потащу. Убрав руку с шеи, Сэм опускает тяжелую ладонь ему на плечо, подталкивая вперед. Дин спотыкается и практически падает на колени на старый деревянные пол. Он сосредотачивает все свое внимание на собственных ботинках, чувствуя, как кружится голова, когда он переставляет ноги, одна за другой, пытаясь удержать равновесие. Дин проходит в дверь, спускается по крыльцу, и Сэм следует прямо за ним, вцепившись пальцами в его плечо. Приходится высоко поднимать ноги, чтобы не запутаться в густых зарослях дурмана, затянувшего тропинку, и он почти выбивается из сил. Его качает из стороны в сторону к тому моменту, когда Сэм очередным рывком останавливает его. Когда Дин поднимает взгляд, сердце екает в груди, потому что Сэм сейчас открывает дверцу Импалы – гладкие привычные линии которой он не видел с тех пор, как шесть месяцев назад вытащил все вещи из багажника и оставил её на парковке, чувствуя горечь предательства на языке. До этого момента он предпочитал считать ее пропавшим без вести солдатом, далеко не первой жертвой на войне, которая все равно будет проиграна. Оставить Импалу пришлось бы в любом случае: если ФБР никогда не удавалось отследить их машину, то у Сэма это с легкостью получилось бы. Сэм закатывает глаза: – Ты жалок, – говорит он, – садись в машину. В машине Дин медленно разгибает онемевшие пальцы, проводит ими по обивке сидения. Привет, девочка, думает он, ты по-прежнему все такая же красавица. Он не обращает внимания на усмешку брата, когда тот перегибается через него и опускает кнопку блокировки дверей. Дин наклоняется немного вперед, чтобы вес тела не приходился на руки, и закрывает глаза под звук мотора, пробуждающегося к жизни. Сэм что-то напевает почти в ритм молоточкам в голове Дина, и он чувствует, как в том месте, где Сэм приложил его к полу, наливается, резко пульсируя теплом, шишка. Ощущения, как после неудачной охоты: разговаривать не тянет, и схлынувший адреналин оставляет после себя слабость в теле и чувство усталости. И если захотеть, то можно представить, что с прошлого раза, когда они вот так сидели, бок о бок, плечом к плечу, ничего не изменилось. ~ Через четыре часа он просыпается от звука хлопнувшей дверцы, потерянный, не понимая, где он. Они остановились у заправки, и сквозь прищуренные веки Дин видит, что Сэм со скучающим выражением лица прислонился к крылу, заливая бензин в бак. Слева от Дина остановился красный пикап, за рулем которого сидит мужчина. Из магазина выходят мать с дочкой-тинейджером. Двое байкеров в коже, сняв шлемы, переговариваются на своих Сузуки. За разделительной полосой на бетоне разлито пятно яркого света, вечереет, и за кустарником его почти не видно. Сэм со щелчком вешает обратно рукоятку шланга и лезет в машину, чтобы достать бумажник. Холодный воздух врывается в салон там, где широкие плечи Сэма не перекрывают дверной проем. – Даже не думай, – произносит Сэм тем же тоном, которым однажды предупредил Дина, чтобы тот не смел кидать испачканные в грязи носки в сумку Сэма вместо своей, – или я их убью, а ты поедешь связанный на заднем сидении. Дин ни секунды не сомневается, что Сэм на это способен. – Иди к черту, – зло посылает он, вспоминая Бобби и Эллен и то, как чужая горячая кровь капала с его пальцев. Но все равно он так ничего и не предпринимает. Просто сидит и следит, как Сэм идет через площадку, заходит в магазин. Тянутся минуты. Дин нервно качает коленом туда-сюда, пока смотрит в темные окна, все ожидая, когда поднимутся крики. Пока все тихо. Когда Сэм выходит, в руке у него пакет, он вежливо улыбается и придерживает дверь для водителя красного пикапа. Дин пытается сообразить, есть ли у его брата с собой пистолет. Хотя даже если и нет, от этого он вряд ли становится менее опасным. Сэм молча бросает пакет Дину под ноги и заводит машину. Он выезжает на темную дорогу, принимаясь барабанить пальцами по рулю. Дин пытается не обращать внимания на затекшие плечи и боль в животе. Последнюю банку мяса с бобами, он съел, кажется, в прошлой жизни. После двадцати минут по дороге, окруженной темным лесом, Сэм включает поворотники, съезжая с главной дороги на тропу между деревьями. Через какое-то время они останавливаются на поляне для пикников, свет фар выхватывает в темноте сутулые силуэты летних столиков. Сэм, толкнув дверцу водительского сидения, выходит и с удовольствием потягивается. Дину кажется, что слышно, как щелкают позвонки, и спину от зависти скручивает в приступе боли. Сэм обходит машину, открывает багажник и принимается в ней рыться, что-то ища. Как оказывается, веревку. Дин смотрит на моток грубой веревки в руке брата, когда тот открывает дверь с его стороны. Он огрызается: – Только попытайся связать меня, я тебе задницу надеру. Сэм никак не реагирует. – Давай сюда ноги. – Да ладно, Сэм, – устало и растерянно начинает Дин, – куда я отсюда денусь? – Ноги, – терпеливо повторяет Сэм, и это все равно, что биться головой об стену. Дин упрямо сжимает челюсть, но Сэм только натянуто улыбается: – Не вынуждай меня, Дин. Дину хочется что-нибудь ударить. Неловко стараясь удержать равновесие, потому что руки связаны за спиной, он передвигается по сидению и спускает ноги на землю. Он не следит за тем, как Сэм профессионально затягивает узлы, просто бесцельно смотрит в темноту поверх плеча брата. – Пойдет, – произносит Сэм, – поднимайся. Дин еле передвигается. В конце концов, Сэм хватает его за рубашку и поднимает на дрожащие ноги, потом разворачивает и толкает на Импалу, и когда пальцы Сэма принимаются дергать веревку вокруг запястий, Дин только молчит, упираясь грудью в прохладную и гладкую поверхность его детки и стараясь стоять неподвижно. Наконец руки свободны, и Дин глухо стонет от боли, выпрямляя плечи и пытаясь размять запястья. Внезапно на шее появляются горячие и цепкие пальцы Сэма, вжимая его голову в крышу машины. Дин замирает. – Сейчас ты повернешься, – медленно произносит Сэм, – и обопрешься о машину, пока я буду связывать тебе руки. И ты не попытаешься мне помешать. Если только попробуешь, я тебя просто вырублю, мне даже так проще. Понял? – Понял, – бормочет Дин. Он разворачивается, пытаясь не упасть. Получается медленно из-за связанных лодыжек. Сэм внимательно следит за ним, перенеся вес на пятки, как будто он думает, что Дин в любой момент может сорваться с места и побежать. – Просто… дай мне минуту, ладно? – говорит Дин и распрямляет плечи, морщась, когда они громко хрустят. – Теперь нормально, – продолжает он, – ага, – и покорно протягивает руки. Потом Сэм заталкивает его в машину и другим куском веревки привязывает его запястья к лодыжкам, теперь Дин не может поднять руки выше пояса, но все равно так гораздо удобнее, чем раньше, и он благодарен за малейшие послабления. Его благодарность растет по мере того, как Сэм выкладывает содержимое пакета: булочки с сыром и ветчиной, две бутылки воды и упаковку «M&Ms». – Я подумал, что ты проголодался, – пожимая плечами, поясняет Сэм, и Дин совершенно не понимает, что происходит, потому что – «M&Ms», черт возьми? Он просто молчит в ответ. Они сидят рядом, в тишине раздается только шелест бумаги и чавканье. Дину приходится низко наклониться, прямо к коленям, это очень неудобно, и потом у него наверняка будет несварение, но какого черта, это же еда, а он просто умирает с голоду. Не получается сразу открутить крышку на бутылке с водой, и через несколько секунд Сэм прекращает его бесплодную борьбу, отбирая бутылку. Сэм подносит её к губам Дина, и тот бросает на него взгляд, после чего неохотно открывает рот и принимается пить. Сэм все это время просто смотрит, и от этого Дину становится не по себе. Сэм ведет всю ночь без остановок, пока Дин на своем месте время от времени проваливается в сон. Временами, когда он приходит в себя настолько, чтобы о чем-то думать, он начинает гадать, спит ли вообще теперь его брат. Они не разговаривают. ~ Мотель, в котором они наконец останавливаются, наполовину поглотил лес. Маленькие коттеджи затерялись среди деревьев, в водосточных трубах растет мох, а по бокам домики занесло опавшими листьями. Спокойно, тихо, кругом никого. Сэм идет в главное здание за ключом, затем, объезжая дома, останавливается у номера 12. – Ноги, – командует он, открывая дверь со стороны Дина. Тот уже усвоил привычную схему: они останавливались четыре раза, чтобы он мог помочиться. За эти четыре остановки Дин уже выяснил, что у Сэма нет пистолета, он ему не нужен, когда он стоит слишком близко, но все же вне досягаемости, ему достаточно только внимательного взгляда, четких указаний и пугающе сильных рук. Когда Дин справляется с собственными ногами, Сэм пихает ему в связанные руки сумку и машет по направлению к домику. Пока Дин медленно плетется по мертвой листве к ступенькам, он внимательно глядит по сторонам, запоминая местность, хотя и понимает, что Сэм в курсе, чем он сейчас занят. Этот ублюдок специально дает ему время осмотреться, чтобы Дин понял: пытаться сбежать будет чертовски, чертовски глупой идеей. Кругом лес, и больше ничего. Бежать некуда. Он неловко бросает сумку на одну из кроватей. Лес проник и сюда: обои украшены узором из веток и листьев, набалдашники кровати выполнены в виде желудей, на кровати покрывала цвета хвои, и голые половицы скрипят под ногами. Воздух затхлый и неживой. Сэм закрывает за собой дверь, и если бы Дин мог, он сейчас бы сострил – что-нибудь про берлогу и снежного человека, – но в горле пересохло, и он не уверен, что его не подведет собственный голос. – Садись, – командует Сэм и указывает: – у изголовья. У него уже наготове веревка в руках, и матрас протестующе скрипит, пока Дин ерзает, устраиваясь так, чтобы Сэм мог примотать его связанные кисти к кровати, не переломав ему при этом руки. – Попытайся поспать, – приказывает Сэм, проверяя узлы и натяжение веревки. Он стягивает с себя рубашку, сбрасывает ботинки и идет в ванную. В стенах гудят трубы, когда включается душ. Дин долгое время бессмысленно смотрит на закрытую дверь, потом приходит в себя и начинает стаскивать обувь. Он скучает по своему Глоку, который давно сменил на нож, впоследствии поколдовав над ним, как только понял, что Сэма простым металлическим лезвием теперь не остановишь. Ему не хватает возможности сунуть руку под подушку и нащупать внушающий уверенность ствол, но, в конце концов, он опускает голову на подушку и засыпает так крепко, как он не спал уже давно. Когда Дин просыпается, за окном темно. На прикроватной тумбочке лежит сэндвич, Сэм сидит за столом, скрючившись над книгой, водя пальцами по строчкам и проговаривая про себя слова. Вторая кровать в беспорядке, но спали на ней или нет, непонятно. В глаза словно песок насыпали, пальцы от того, что долго были подвешены над головой, онемели, но Дин почти чувствует себя снова человеком. – Мне надо отлить, – говорит он через какое-то время. Сэм не обращает на него внимания, пока не дочитывает страницу до конца, затем медленно поднимается. Он отвязывает Дина от кровати, отступает на шаг, чтобы тот мог встать, и идет следом за ним в ванную, становясь прямо за плечом. Да уж, можно начинать стесняться, горько думает Дин, пока расстегивает ширинку. – Ты меня за руку держать будешь, и когда мне посрать захочется? – огрызается он. Сэм не отвечает. Просто отступает на шаг, когда Дин стряхивает и заправляется обратно. Он продолжает молчать, когда Дин неуклюже пытается повернуть завязанными руками кран. Холодная вода бежит по пальцам, и Дин черпает немного, смачивая лицо, тянет время, пытаясь взбодриться. Лучше не становится. Сэм выводит его из ванной, говорит съесть бутерброд и снова возвращается к книге. На этот раз Сэм не привязывает его к кровати. Вместо этого он садится на угол стола, и каждый раз, когда Дин чуть шевелится, бросает на него внимательный взгляд поверх книги. Дин не может устоять от искушения: чешет голову, ерзает по подушке каждые несколько минут, закидывает ногу на ногу и обратно, просто чтобы позлить Сэма. Впрочем, наскучивает это быстро, и когда через некоторое время он, просто пытаясь устроиться поудобнее, поднимает голову и ловит на себе взгляд Сэма, это уже нервирует. Дин включает телевизор, чтобы заполнить чем-то тишину. Он ждет, что Сэм прикажет ему выключить его, но тот молчит, и Дин смотрит новости. Сюжет про серию жестоких убийств втиснули между речью президента о Ближнем Востоке и репортажем о Бритни Спирс, которая опять вернулась на сцену и отправилась в турне. Ведущий блока погоды скучающе рассказывает про внезапные ураганы и ранний снег. Местные новости между делом упоминают о падеже скота: один фермер утверждает, что видел человека с черными глазами. Дин не смотрит на брата. Он переключает канал на мультики. ~ К полудню следующего дня они оставляют мотель со странными деревьями позади. Пейзаж за окном как будто полинявший – бурый и мертвый после слишком жаркого лета и слишком холодной осени. Дорога под колесами тянется далеко вперед, и кажется, не ведет никуда. – И куда мы едем? – буднично спрашивает Дин, – на вечеринку с другими фриками? – Ага, – отвечает Сэм, не отрывая взгляд от дороги, – будет торт, все как полагается. – Ты просто их позовешь, и они покорно прибегут, да? Могу себе представить, какой забавный выйдет разговор. Сэм не отвечает. Дин молчит следующие десять миль, потом просит включить музыку. Сэм пожимает плечами и врубает радио. Звук трещит и скачет какое-то время, потом успокаивается. Они пересекают границу штата. В одном месте у дороги он замечает цветы, глубоко воткнутые в свеже разрытую землю и прислоненные к разломанным доскам забора. Дин видит две полосы тормозного пути, оставленные съехавшей с дороги машиной. Он мысленно представляет, каково это: скрежет металла, когда капот вдавливается внутрь, потом вспышка страха и внезапная острая боль. Он думает о смерти. ~ – Ты тащишься от этого? – спрашивает Дин, когда Сэм привязывает его к очередной кровати. На этот раз она старая, каркас металлический и кое-где проржавевший, и будь он проклят, если Дина волновали такие вещи раньше, – когда убиваешь людей, я имею в виду. Сэм его игнорирует. Его лицо совсем близко, и Дин чувствует дыхание брата на своей коже. Сейчас бы со всего размаху ударить лбом ему в переносицу, вырубить, приставить нож к горлу. Этот гребаный день, кажется, никогда не кончится. Воздух, по-странному влажный, не дает продохнуть. Дин чувствует себя омерзительно в футболке, которую он не снимал уже три дня. Хочется выбраться из кожи, сделать хоть что-нибудь, чтобы убежать от подступающей клаустрофобии. Они едут уже двадцать часов без единой остановки, и Дин все ещё не может понять, куда Сэм везет его, – лениво передвигаясь по стране, как будто у них есть все долбаное время на этом свете. – Это наверняка такой кайф? – спрашивает он, – что же ты чувствовал, когда избивал ее до смерти? Знаешь, на Эллен потом было страшно смотреть. Хотя конечно знаешь, это же твоих рук дело, – произнося эти слова, он широко скалится. Сэм пожимает плечами. – Если тебе станет легче, то, скорее всего, она была мертва после первого удара. Он аккуратно уклоняется, когда Дин вскакивает на ноги, пытаясь протащить кровать за собой. Веревки врезаются в запястья, и он чуть не выворачивает суставы. Дин звереет от злости, она почти ослепляет его, он шипит, отчаянно желая, чтобы у него была возможность дотянуться до горла Сэма. И это смешно, нелепо, он едва может стоять, скрючившись около кровати, пытаясь пересилить веревки, так что металлическая рама задевает со скрежетом стену. – Ты, ублюдок, – выдавливает Дин, – ты чертов… Сэм спокойно смотрит ему в глаза: – Может, прекратишь меня искушать, Дин? Дин смотрит в ответ и молчит. Через какое-то время он отводит взгляд и садится обратно на кровать. Запястья болят. Он помнит, как держал голову Эллен в руках, и густые, в спекшийся крови волосы липли к пальцам. Одна сторона лица промялась от ударов, и, когда он устраивал женщину себе на колени, её тело не укладывалось, как будто было сломано в нескольких местах. Он помнит ощущения под пальцами от того кровавого месива, что раньше было её позвоночником. Помнит, как искал пульс, которого, он уже знал, не найдет. Ничего ты не знаешь, хочет он сказать. Тебя там не было, когда она, холодная, лежала на полу и коченела. Не тебе пришлось сжигать её труп. Как же болят запястья. Сэм уходит, и Дин вытягивается на матрасе, кладя голову на подушку. Потолок над головой плывет, воспаленные глаза горят, и когда Сэм возвращается снова с веревкой в руках, Дин просто отворачивает голову. – Почему ты меня просто не убьешь, а? – спрашивает он грубо. Сэм выпрямляет его ноги на покрывале, вяжет узлы вокруг лодыжек, и Дин даже не сопротивляется. Он устал, вымотался, и так плохо ему давно не было, – вряд ли у тебя возникнут с этим проблемы. Сэм не отвечает. Связав Дину ноги, он затягивает петлю вокруг ножек кровати, затем садится рядом и засовывает большой палец под штанину Дина. Водит туда-сюда, поглаживая лодыжку прямо над веревкой, пока кожа не теплеет под его прикосновениями. – Не беспокойся, – мягко произносит он, – все будет в порядке. Дин отворачивается, утыкаясь в плечо, потому что только так он может избежать взгляда Сэма. В горле встает комок, мешая вдохнуть. Сэм успокаивает его, как ребенка, подушечкой пальца продолжая нежно поглаживать его ногу. Они сидят так какое-то время. Дин проваливается в сон и не помнит, когда Сэм уходит. ~ ~ Они проезжают миль двести по Южной Дакоте, когда Дин наконец действует. Подбирается, когда Сэм наклоняется привязать его к кровати, удар такой силы, что у него голова кружится, но этого хватает для того, чтобы Сэм упал на колени. Дин запрыгивает на него, валит на спину и прикладывает пару раз головой об пол. Как только тело брата обмякает в руках, он зубами принимается развязывать узлы вокруг запястий. Когда руки наконец свободны, Дин находит ключи и идет к Импале. Открывает багажник и застывает на месте: там, где раньше лежало оружие, топоры и соль, навалены книги. Большие, маленькие, старые, новые. Как же похоже на братишку, думает Дин. Перейти на сторону зла, стать чертовым воином Ада и использовать свои способности, чтобы грабить библиотеки. Он начинает рыться в них, не обращая внимания на выгнутые обложки и порванные страницы, все те мелочи, из-за которых Сэм всегда смотрел на него волком. На дне, отодвинутые в сторону, словно что-то неважное, он находит высушенные травы и старые зубы, ивовые прутья, сосуд с кровью. Дин старается ни к чему из этого не прикасаться. Под всем этим обнаруживается нож. Лезвие сверкает на солнце, когда Дин, вытащив, рассматривает его. Похож на ритуальный. Он стискивает челюсти и идет обратно в домик. Клинок тяжелее, чем он привык, и балансировка другая. Он смотрит на своего брата, и не может поверить в то, что все это происходит на самом деле. Опускается на колени, берет Сэма за волосы, запрокидывая его голову назад, и приставляет лезвие к горлу. И никак не может решиться. Вот так, потеряв сознание, это снова его брат. Растрепанные волосы, юное, гладкое лицо, глаза закрыты и не смотрят на Дина так, как будто видят насквозь. Дин сжимает зубы. – Давай, – подбадривает он себя, – ну давай же. Нажимает на нож чуть сильнее, рассекая кожу, и капельки крови проступают под лезвием. Дин зачарованно смотрит на красную полосу. Кляня все на свете, он отпихивает безвольное тело от себя. Руки трясутся, и Дин заставляет себя вспомнить погребальные костры, пылавшие по всей стране, острый привкус дыма во рту и свою полную беспомощность. Такого шанса у него может уже и не быть, и если спасение собственной шкуры недостаточный повод, то хотя бы ради спасения всего мира от Ада надо решиться. У него все еще нож в руке, Сэм по-прежнему в отключке, но Дин уже знает, что слишком поздно. Сэм все еще его брат, его Сэмми, и Дин лучше сам вышибет себе мозги, чем сделает это. Осознание приходит внезапно, как удар под дых. Он роется в сумке Сэма в поисках чистой футболки, рубашки и новой смены носков, потому что если снова пускаться в бега, то меньше всего ему надо, чтобы от одного его вида люди вызывали копов. Он связывает Сэма крепче, чем связал бы обычного человека и оставляет на полу, потому что, кто знает, Сэм наверняка может разломать любую мебель, к которой бы Дин его не привязал. Брат все еще без сознания. Выйдя на улицу, он садится в Импалу, проводит дрожащей рукой по рулю, переключателю передач. – Детка, как же я скучал, – произносит он, и, порывшись под сидением, находит «Led Zeppelin». Больше похоже на дешевую браваду, но он врубает звук. Три часа спустя посреди пустой дороги машина глохнет. Без какого либо предупреждения, знака, Дин еле успевает съехать с дороги. Под капотом, когда он его открывает, все в порядке. Он прячет нож за пояс, опускает рубашку поверх рукоятки и становится на обочине, голосуя. Машину он ловит не скоро. Когда Дин залезает в грузовик, здоровый мужик за рулем спрашивает, куда ему. Кепка на дальнобойщике настолько засалена, что логотип уже не разобрать, у него грязная с проседью борода, но улыбка широкая и дружелюбная, а глаза чистые и голубые, и Дин пожимает плечами и отвечает: – Куда угодно. В кабине пахнет сосновым освежителем воздуха и долгими часами в пути, сиденья промялись со временем, обивка протерлась и местами порвалась. Водителя зовут Кэвин, они болтают о фильмах, которые Дин не видел, о дороге, безумных прогнозах погоды по радио, дочке Кэвина, которая учится в колледже – изучает психологию, и Кэвин безмерно ею гордится. Он даже показывает Дину ее фотографию. Она засунута за солнцезащитный козырек, и края изрядно потрепаны, как будто Кэвин показывает ее каждому, кого он подвозит. Хотя, наверное, так и есть. Когда Дин закатывает рукава рубашки Сэма, Кэвин замечает красные отметины на его запястьях. Дин улыбается и качает головой, как будто смущен. Сам он старается не смотреть на стертую кожу. – Ну да, – он посылает Кэвину многозначительный взгляд, – девушка. Просто пантера в постели, если ты понимаешь, о чем я, – Он разводит руками, – или по законам жанра я должен от кого-то убегать? – Дин подмигивает, и Кэвин смеется от души. – Ты никак головой ударился, сынок? – спрашивает он. Дин кривится. – Можно и так сказать. Через два часа они приезжают на стоянку для дальнобойщиков, и Кэвин, не спрашивая, покупает Дину кофе с чизбургером. Дин благодарно кивает и заглатывает все буквально за минуту. Как же здорово, когда не приходится скручиваться пополам, чтобы поесть. Они с Кэвином продолжают трепаться. Дин интересуется у дальнобойщика, не слышал ли тот про очень опасный вирус, от которого чернеют глаза, он сейчас везде гуляет. Знакомый доктор клялся Дину, что если рассыпать соль вдоль оконных рам и порога, это помогает. – Это что-то связанное с очищением на молекулярном уровне или еще чем-то там, черт, я в этом не разбираюсь. Уже темнеет, когда они снова трогаются в путь. Дин дремлет, привалившись к холодному стеклу, как вдруг Кэвин произносит: «Какого черта?» – выворачивая руль вправо, и грузовик, запинаясь, замирает на обочине. Огни на приборной панели вспыхивают раз, второй, и затем гаснут. В повисшей тишине Кэвин хмурится: – Такого еще никогда не было, – говорит он. Поворачивает ключи зажигания, но снова ничего. Дин садится прямо, медленно отстегивает ремень безопасности, всматриваясь в темноту. Кроме них на дороге больше никого нет. Кэвин пробует включить радио. Раздается резкий треск, и он, скривившись, выключает приемник, озадаченно хмурясь. – Парень, – спрашивает он, – у тебя сотовый есть? Надо бы сообщить на базу. – Нет, – Дин говорит тихим, но настойчивым голосом, резко наклоняясь, нож вдавливается в бок, слишком близко к коже, – послушай меня, Кэв. Тебе надо бежать отсюда как можно скорее. Все равно куда. Я знаю, это звучит безумно, но тебе надо бежать подальше от грузовика и от меня. Ты понял меня, ты понял? Кэвин его не слушает. – Повода для паники нет, – говорит он, всматриваясь в боковое зеркало, – как раз сзади уже тормозит машина. Наверное, увидели, что у нас неприятности, и решили нам помочь. Пойду спрошу, есть ли у них сотовый. – Он уже отстегнул ремень и открыл дверь. – Не надо, – Дин хватает Кэвина за руку, и тот смотрит на него как на умалишенного, – ты же не знаешь, что там снаружи. – Ну, я надеюсь, что сотовый, – отвечает тот со слабой улыбкой, как будто пытаясь не выдать собственные мысли, что чуть раньше он ошибся и его попутчик оказался больным на всю голову, – ты меня пусти, ладно, сынок? – Подожди, – просит Дин. Этот мужик был чертовски добр к нему, – просто… просто давай я, хорошо? Ради твоей дочери, – добавляет он, и Кэвин смотрит на него с сомнением. – Если у них есть сотовый, я его принесу. Ты только оставайся в грузовике. Кэвин смотрит на него. – Дин, ты влип в какую-то историю? – медленно спрашивает он. Дин отрицательно качает головой, открывая дверь. – Не в такую, про которую ты подумал. Оставайся в машине. Он осторожно соскальзывает на землю и начинает в сумерках тихо обходить грузовик. Медленно достает из-за пояса нож, пригибаясь к земле, смотрит под грузовиком, между колесами, на дорогу и обочину напротив. Гробовая тишина угнетает, кровь пульсирует в венах, и больше всего на свете он хочет, чтобы сейчас у него был пистолет. Рукоятка ножа уже скользит в вспотевшей ладони, ничуть не вселяя уверенности. Он осторожно выглядывает из-за грузовика. До боли привычный вид Импалы, стоящей в дорожной грязи, оказывается как удар по яйцам. Он не хочет задумываться, как только Сэм смог ее завести. Сэма за рулем не видно. Его вообще нигде нет. Именно в этот момент боль в позвоночнике сгибает его пополам. Из горла вырывается крик, и Дин падает на колени, роняя нож. Он задыхается от боли, спина выгибается, руки беспомощно загребают землю. Каждый нерв, кажется, пылает, такое ощущение, что кто-то вяжет из его позвоночника узлы и он ничего не видит из-за слез. Прямо перед ним появляется пара ботинок, и Сэм приседает рядом на корточки. – Дин, Дин, Дин, – произносит он, – это было чертовски глупо. Дину остается только согласиться. Надо было убить Сэма. Надо было убить себя. – Нет! – вдруг яростно говорит Сэм, хватая его широкой ладонью за шею и толкая еще ниже к земле. Боль прекращается, остается только слабый отголосок. Дин пытается не вдохнуть дорожную грязь, пытается упереться руками, но Сэм сильнее, чем может быть обычный человек, – нет! Ты не посмеешь, не тебе делать этот выбор, ты слышишь? – Эй! – зовет Кэвин с машины, его голос уже не звучит так дружелюбно, идеально подходя к звуку передернутого затвора. – Все в порядке? Дин пытается увернуться из-под руки Сэма, отчаянно моля: – Нет, Сэм. Не надо. Сэм не дает ему встать. – О, – с улыбкой в голосе отзывается он, – все под контролем. Почти ничего не происходит. Пальцы Сэма чуть крепче сжимают его шею, на какое-то время воздух вокруг сгущается и становится труднее дышать. Умирая, Кэвин издает булькающий звук, и Дину кажется, что ничего страшнее он в жизни не слышал. Что-то брызгает рядом на землю, и Дин знает, что его джинсы сзади заляпаны красным. Бургер, за который платил Кэвин, просится обратно. Дин сглатывает и пытается устоять на ногах, когда Сэм бесцеремонно вздергивает его с колен. Кэвин кровавой кучей лежит на земле, и это вина Дина, его вина и ничья больше, он же знал, на что Сэм способен. – Не трогай меня, – бормочет он, как будто это что-то изменит, когда Сэм заталкивает его в машину. – Заткнись, – отрезает Сэм, и трогает, сколько хочет, пока на заднем сидении связывает его лодыжки и запястья между собой. Потом возвращается за ножом. По дороге назад у Дина затекают руки и сводит мышцы. Ему не видно Сэма с заднего сидения, где он лежит, щекой прижимаясь к кожаной обивке, – он не хочет его видеть – но чувствует недовольство брата: в том, как тот убивает мотор, как слишком резко поворачивает руль на поворотах, как жмет на тормоза. Через несколько часов машина с визгом останавливается. Сэм открывает дверцу и склоняется над ним, проверяя узлы, отворот рубашки щекочет ухо Дина, и он слышит чуть учащенное дыхание брата. Дин глухо стонет от боли, когда его ноги наконец развязывают, на глаза наворачиваются слезы после того, как кровь устремляется к ступням и рукам, но Сэм не дает ему времени опомниться. Он наполовину волочет, наполовину тащит его на себе в номер. Дин всю дорогу пытается встать, но ноги подкашиваются каждый раз, когда он пытается идти самостоятельно. Сэм бросает его на кровать. Идет в ванную, включает душ, и Дин слышит, как вода стекает по кафелю. Когда Сэм возвращается в комнату, с по-прежнему угрюмым выражением лица, с Дином он не церемонится. Перекатывает на живот, вдавливает плечи в матрас и тянет за веревку на руках, пока она не развязывается. Молча засовывает руки под рубашку, потом футболку Дина, теплыми пальцами задевая голую кожу, и резко тянет ткань наверх, через голову и потом руки. Потом снова связывает запястья Дина вместе. Сэм, кажется, еле сдерживается, когда вздергивает Дина на ноги. Кладет тяжелую ладонь на плечо и вталкивает в ванную комнату, где прижимает к стене. Он стягивает окровавленные джинсы, возится с ремнем, затем с молнией. Дин не отрывает взгляда от запотевшего зеркала над раковиной и застывает, чувствуя себя неловко, когда брат стаскивает с него трусы вместе с джинсами. В душе льется горячая вода, пар уже поднимается над занавеской. Дин уже не помнит, когда в последний раз мылся в горячей воде. Сэм стягивает свою рубашку через голову, начинает расстегивать пуговицы на джинсах. Дин смотрит на него, еле стоя на ногах, не понимая, что брат делает. Потом до него доходит. – Нет, – начинает он, – твою мать, нет… Раздевшись, Сэм отодвигает занавеску и хватает Дина за шею, игнорируя протесты. Оказавшись в душевой кабинке, Дин какое-то время просто стоит и моргает под горячими струями. Сэм, задевая его плечом, заходит следом, и Дин забивается в угол, как можно дальше, чтобы не коснуться брата, не коснуться этого человека, который, разорвал человека изнутри, ни моргнув и глазом. Сэм не обращает на него внимания. Мочит волосы, подставляя лицо под струи воды, потом намыливает голову. Только после этого он тянется к Дину, хватая за плечо так, что тому некуда деться. Дин протестующе мычит, пытаясь вырваться из сколького захвата. – Ну ты, скотина, – цедит он сквозь зубы, – отстань. Убери свои руки. Сэм не слушается, просто хорошенько прикладывает Дина о стенку душевой, и еще раз, и теперь Дин безропотно дает затянуть себя под струи воды, всякое желание сопротивляться ему отбили. Сэм медленно намыливает волосы Дина, аккуратно массируя пальцами кожу. Один раз Дин морщится, и Сэм бормочет: «Извини», – теперь уже минуя чувствительное место, как будто точно знает, где болит. Сэм прислоняет Дина к собственной груди и взбивает белое мотельное мыло в пену, поднятые вверх руки задевают плечи Дина горячими и тяжелыми прикосновениями. Стоять вот так: голым, прижимаясь спиной к Сэму – странно до безумия, и Дин напрягается всем телом. – Ничего не хочешь рассказать классу, Сэмми? – Заткнись, – мягко на ухо говорит Сэм, чуть сильнее прижимая к себе Дина одной рукой. Он принимается намыливать его кожу: ребра, живот, – ладонь подбирается к лобковым волосам. Дин стоит, боясь двинуться, крепко сжав веки. То, что происходит, совершенно, невообразимо ненормально. – Помнишь? – бормочет Сэм ему в шею, – а, Дин? Помнишь это? Дин не отвечает. Сэма едва слышно из-за шума воды, ударяющей по коже, по кафелю, и легче притвориться, что всего этого вообще не происходит. Пальцы Сэма прижимаются к его паху, впиваются в мышцы, потом спускаются ниже, оборачиваясь вокруг члена, но не сжимая его. Дин стискивает челюсти и запрокидывает голову под горячие струи – вода бежит по лицу, обжигая глаза, когда он их снова открывает. Скользкая от мыла ладонь Сэма движется вверх и вниз, вверх и вниз, медленно и уверенно. Дину никогда еще так не было не до секса, как сейчас. Перед глазами стоит лицо Кэвина, когда тот кашлял кровью, умирая, и член Дина даже и не начинает твердеть. Сэм фыркает в его волосы. – Знаешь, Дин, – говорит он, – а ведь это я должен на тебя сердиться. – Ну да, конечно. Это же не я только что убил человека. Сэм пожимает плечами, и Дин чувствует его движение, кожа скользит по коже. Его руки связаны за спиной на уровне бедер, и он чувствует жар и напряжение брата под своими пальцами. – Я убью любого, – отвечает Сэм, мягко и вкрадчиво. Ладонь останавливается, и он просто держит член Дина в руке, – в следующий раз попробуешь убежать, и когда будешь заправляться, я убью девушку за стойкой, уборщика, подметающего площадку. Остановишься в мотеле, я убью милую старушку, которая выдаст тебе ключ, и всех постояльцев, которые там будут. Улыбнешься прохожему на улице, девушке, или, может, ребенку, я убью и их – выворочу ребра, так что легкие и сердце окажутся наружу. Сэм оставляет мимолетный поцелуй на его шее, нежный и жестокий. – Имей это в виду, хорошо? Его пальцы отпускают член Дина, опускаются ниже, легонько прикасаясь к мошонке, поднимая ее на весу, как будто из любопытства. Дин стоит тихо, не шевелясь. Сэм мычит что-то в его кожу, убирая руку вверх, горячие пальцы ложатся на живот, чуть ниже пупка, и большой палец принимается поглаживать там кожу. – Я скучал, – в голосе брата слышится грусть. Дин крепко сжимает веки и не отвечает, только горько кривится. В конце Сэм аккуратно вытирает его жестким мотельным полотенцем. Потом укладывает на кровать, привязывает руки к изголовью и уходит. ~ После этого веревку сменяют наручники. Сэм уходит за едой и возвращается с новыми сияющими наручниками. Дину не достается тепловатый суп, который принес Сэм, пока они не оказываются надежно защелкнуты вокруг его запястий. Когда Дин не пристегнут к кровати, его руки скованы сзади. Через два дня Дин спрашивает: – Ты можешь читать мои мысли? Эта мысль не дает ему покоя, как больной зуб, который ты трогаешь и трогаешь языком, делая только хуже. То, что Сэм способен и на это, пугает Дина до потери сознания, и все это время он собирался с духом, чтобы только спросить. Сэм отвечает не сразу. Он снова читает, уже другую книгу, со старыми плотными страницами, корешок трещит каждый раз, когда Сэм переворачивает страницы. В конце концов Сэм отрывает взгляд от текста и пожимает плечами как ни в чем не бывало: – Иногда. – Да-а? – взвивается Дин. Он дергает наручники, пристегнутые к изголовью. – Тогда хреново ты это делаешь. Какой же из тебя, на хрен, медиум, если ты даже не знаешь, когда и как я планирую сбежать от тебя, а? Сэм закрывает книгу и встает. – Честно, – начинает он, – если я сейчас попробую прочитать твои мысли специально, я имею в виду, то боль будет слишком сильной. Оно того не стоит. – Он подходит к кровати и смотрит на Дина, задумчиво наклонив голову набок, – хотя время от времени я что-то чувствую. Когда ты расстроен или злишься. Или напуган. Дин сглатывает и оставляет резкий ответ при себе. Во рту пересохло. – Конечно, – продолжает Сэм, проводя пальцами по коже от запястья Дина вверх, – мне гораздо проще, если я касаюсь тебя. Кожа к коже, как сейчас. Прямой контакт, и я могу узнать все, что захочу. Дин рычит и отдергивает руку, отчего наручники впиваются в кожу. Сердце болезненно стучится в груди, и Сэм улыбается. Дину хочется ударить его, и улыбка на лице Сэма становится шире. Дин уверен, Сэм прочитал его последнюю мысль и твою же мать… Дин не должен был останавливаться. ~ ~ Скоро Сэм принимается снова петлять – вновь через всю Айову, потом на юг в Иллинойс. Дин уже не спрашивает, куда они едут, потому что, такое ощущение, что у них нет конечного пункта назначения. Бесконечные часы в машине, и этот неловкий, урывками, разговор, и серая земля, мелькающая за окном, наверное, чуть ли не самое скучное, что случалось в его жизни. Раньше Дин мог занять себя мыслями о побеге, или о том, как предотвратить апокалипсис, о том, как можно было бы остановить Сэма. Сейчас он боится даже разглядывать девушек на обочине, потому что Сэм может заметить, что он делает. У Дина вообще всегда получалось не думать, он считал это своего рода талантом, но даже у его возможностей есть предел, когда дни растягиваются в бесконечные пятнадцать, шестнадцать часов. Иногда он спит, хотя чаще смотрит за окно на то, как мир поглощает зима, в боковом зеркале отражается его бледное лицо с черными кругами под глазами. Он провел в бездействии столько времени, что теперь стал каким-то дерганным, паника медленно прорастает откуда-то изнутри. – Ладно, – неожиданно заявляет Сэм в один из дней, – ладно. – Он сворачивает на обочину, расстегивает наручники. – Иди, – машет он рукой. Дин недоверчиво смотрит на него. – Что? – спрашивает он. – У тебя три часа, – объясняет Сэм, – три часа, и если к тому времени ты не вернешься, то очень пожалеешь об этом. – Ты не шутишь? – Все, встал и пошел. Дин выходит и стоит какое-то время на холодном воздухе, привалившись к машине. Вокруг деревья, почти без листьев, и дыхание вырывается белым облачком около рта. Он смотрит на часы: у него есть три часа. И, оттолкнувшись от Импалы, идет вперед. Когда машины уже не видно и взгляд Сэма не сверлит дыру между лопатками, он переходит на бег. Под ногами мертвые листья и ветки, неровная земля, но ему все равно. Он петляет между деревьями, тяжело дышит, холодный воздух разрывает легкие. Он явно не в форме, но жжение в напряженных мышцах никогда еще не приносило столько радости. Ему все равно, куда он бежит, у него три часа, и он не собирается терять ни минуты. Когда он возвращается к машине, уже начинает темнеть. Уставший и вспотевший, он валится на пассажирское сидение и без каких-либо приказов со стороны протягивает руки. Кажется, Сэм даже не поменял позы за все это время, но на его лице появляется легкая улыбка и напряженные плечи расслабляются, когда он смотрит на Дина и защелкивает наручники. Сэм не спешит убрать руки, горячими пальцами нежно поглаживая холодную с улицы кожу запястий. Если бы у Дина мелькнула мысль, что это была проверка – или что этот жест Сэма не был искренним – он бы ни за что не вернулся сам. Это дело принципа. ~ На следующий день Дин просыпается оттого, что Сэм грубо толкает его в грудь. – Мы уезжаем, – сообщает он. Еще не проснувшись, Дин смотрит на него воспаленными со сна глазами, пытаясь понять, что происходит. Когда вчера около полуночи они наконец свернули с дороги, Дин так зевал, что вполне мог свернуть себе челюсть. Сквозь тонкие занавески в номер проникает бледный свет, а значит, рассвет еще не наступил и Дин спал только часов пять. Сэм уже отстегивает наручники от изголовья, опускает руку Дина вниз, вдоль тела, и перекатывает поближе к себе без каких-либо пояснений. Он ловит второе запястье и защелкивает наручники за спиной. Дин стонет в подушку, в которую Сэм вдавил его, и думает, что еще не совсем проснулся для таких маневров. – Вставай! – отрывисто приказывает Сэм. Дин глухо стонет, сдвигаясь с места, но явно недостаточно быстро, как этого хочет Сэм. Сэм хватает Дина за горло и стаскивает с постели, бросает на пол, простыни путаются вокруг Дина. Он отрывисто втягивает воздух сквозь зубы, потому что теперь вес всего тела болезненно давит на руки, предплечья простреливает глухая боль. – Сукин же… – огрызается Дин, морщась. Сэм бросает в голову Дину штаны: – Одевайся. Дин смотрит на него, собираясь спросить, как Сэм это себе представляет: одевать джинсы с закованными за спиной руками, но видно, что тот явно на взводе, стоит, прищурив потемневшие глаза, и Дин прикусывает язык: – Ладно, – медленно, осторожно произносит он. Сэм медлит какое-то время, пока Дин возится на полу, пытаясь на чистом упрямстве влезть ногами в джинсы, потом забирает сумки и выходит на улицу отнести вещи в машину. В конце концов, джинсы безнадежно перекручиваются на середине голеней, и Дин сдается, опирается на кровать и ждет, пока вернется Сэм и оденет его. Он слышит, как в предрассветном небе поют птицы, раздается хлопок багажника, и в комнату возвращается брат и становится рядом. – Не получается… – начинает Дин, но Сэм уже наклоняется над ним. Он подтягивает его обратно на кровать, и Дин наполовину свисает с матраса, пока Сэм натягивает джинсы на его бедра. Дин ненавидит это, ненавидит, когда с ним так обращаются, запястья болят адски, но он только стискивает зубы, и скоро Сэм вздергивает на ноги. Его подгоняют на всем пути до Импалы и толкают на сидение, Сэм зол как тысяча чертей, хотя Дин не имеет ни малейшего понятия, почему. Именно это незнание больше всего раздражает, и Дин ничего не говорит, когда Сэм резко заводит машину и на всей скорости выезжает с парковки. Вместо этого Дин вклинивается в угол между спинкой сидения и дверцей, чтобы не наваливаться на многострадальные руки, и старается не смотреть на брата, чтобы не вывести его из себя еще больше. Он молчит где-то два часа, но, когда терпеть больше нет сил, просит: – Сэм, мне надо отлить. Сэм молчит, но сворачивает на обочину и выруливает на стоянку, – злость все еще исходит от него волнами. Он выпускает Дина из машины, доводит до лесопосадки, и Дин уже который раз жалеет, что на нем нет куртки. Под ногами замерзшая земля, на деревьях почти нет листвы, и чертовски холодно в одной футболке с голыми руками. Дин съеживается и послушно идет в том направлении, куда его толкает Сэм. Потом останавливается и ждет, когда тот расстегнет наручники. Чужие пальцы грубо опускаются на молнию, и Дин застывает, когда Сэм достает его член и направляет. – Господи, – бормочет Дин. – А это типа так и должно быть? – Он пытается представить водопад, звук бегущей воды, что угодно, но ничего не помогает: пальцы Сэма на члене словно жгут кожу, большой палец поглаживает кожу у основания. Мочевой пузырь переполнен и готов взорваться. Дин стискивает челюсти. – Прекрати. – Неа, – отвечает Сэм, кажется, он доволен собой, – ты сказал, что хочешь отлить, так что давай, вперед. – Господи, – огрызается Дин, – просто не надо меня лапать, когда я пытаюсь это сделать, понятно? Дин толкается назад, не думая, что делает, просто разозлившись. Он упирается плечами в грудь брата, и, наверно, на какой-то момент Сэм теряет равновесие, потому что Дин слышит, как у него за спиной резко хрустят замерзшие листья, и на целую долю секунды он освобождается от хватки. Потом громадные руки толкают вперед, одна хватает за бицепс, другая нещадно дергает за волосы. Сэм сгибает его пополам, сжимает руку на поясе, и наклоняется над ним. У Дина член все еще вытащен из штанов, и Сэм хватает его. Он прижимает губы к уху Дина. – Если я чего-то захочу, – медленно и твердо произносит он, – я это все равно получу, понятно? Если захочу поставить тебя на четвереньки и втрахать в землю, ты меня не остановишь. Если скажу взять у меня в рот и отсосать, советую даже не начинать спорить. Ты меня понял? – он тяжело и неровно дышит, согревая кожу Дина. Дин смотрит на коричневую корку из старых гниющих листьев и подмерзшей грязи под ногами. Сэм снова давит на запястья, неудобно зажимая руки между их телами, и это чертовски больно. – Да пошел ты, – несчастно говорит Дин, – я просто поссать хотел. Он готов к очередной вспышке злости и побоям, но ничего не происходит. Сэм по-прежнему пригибает его к земле, дышит в ухо, и его тело прижимается к нему, грея спину. Так чертовски неудобно стоять, все болит, и, наверное, проходит полминуты, когда пальцы Сэма разжимаются, и он выпрямляется, поднимая Дина за собой. – Ну давай, – произносит он почти нежно. Чужие пальцы больше не хватают его член так грубо и бесстыже, как раньше, теперь их прикосновение становится почти беспристрастным, насколько вообще чужие пальцы на члене могут быть беспристрастными. – Давай, – мягко повторяет Сэм. Дин сглатывает, и на этот раз все получается, пока он стоит на прохладном воздухе с горящим лицом. Потом Сэм ему стряхивает и аккуратно заправляет член в штаны. Они идут бок о бок к машине, Сэм поддерживает Дина за локоть, но уже не толкает вперед, и когда они подходят к машине, он отстегивает наручник с распухшего запястья и молча пристегивает Дина за вторую руку к дверце. Дин молчит и не смотрит на брата. Он кладет ноющую руку на колено, позволяя боли отвлечь его. Боль, в конце концов, поддается пониманию. ~ Следующие три дня они почти беспрерывно проводят в пути. Сэм два раза съезжает с дороги, откидывает сиденье и спит. Дин не видел, как его брат спит, уже очень давно, и вместо того, чтобы заснуть самому, рассматривает Сэма в свете проезжающих машин. Даже перейдя на сторону зла, Сэм по-прежнему сопит и пускает во сне слюни, и от настолько привычной картины в груди щемит сердце. Оба раза Сэм просыпается где-то часа через три, и кажется еще более взвинченным и раздраженным, сразу возвращаясь на дорогу. Дин быстро учится, что в такие моменты безопаснее держать рот на замке и не пялиться на брата. Под конец третьего дня плечи Сэма расслабляются. Он покупает им обоим горячую еду на стоянке, и они паркуются, открывая окна, чтобы проветрить салон, а не едят в пути, как раньше. Выбросив весь мусор из машины и долив масло, они отправляются дальше, на этот раз Сэм уже не жмет так сильно на газ. Дину кажется, что только что их обоих обошла стороной буря. Он не спрашивает Сэма ни о чем, просто тихо сидит на месте, так легко ему не дышалось уже давно, и страх последних трех дней покидает его, оставляя одни лишь беспокойство и усталость. На ночь они снимают номер. Когда Сэм захлопывает за ними дверь и включает свет, Дин замирает. – Номеров с двумя кроватями, наверное, уже не было? – немного испуганно спрашивает он, и сердце колотится как сумасшедшее, потому что Дин целых пять минут ждал на парковке, когда Сэм забронирует комнату и вернется с ключом, и ему прекрасно известно: чертов отель пуст. Вместо ответа Сэм бросает на него угрожающий взгляд. – Ну ладно, – продолжает Дин, – не переживай, я посплю на полу. Сэм продолжает молчать, и внутри у Дина все сжимается. Хочется повернуться, сбежать из комнаты, но Сэм внимательно за ним следит, и Дин не такой идиот. Он как можно дольше тянет время в ванной. Чистит зубы, сплевывает и полощет, снова сплевывает и полощет, чистит еще раз, пока во рту все не немеет и не начинает пощипывать от вкуса мяты. Затем плещет в лицо воду и долго смотрит на себя в зеркале. Ему срочно надо побриться, а ещё отоспаться, где-то месяц и чтобы никто не будил. Кожа выглядит бледной и уставшей, новые морщины пролегают около рта, глаз, прорезают лоб. Волосы слишком отрасли и слиплись от жира. Дин растягивает губы в подобие улыбки, пытаясь найти в отражении следы прежнего себя, и не находит. У него не хватает смелости выйти из ванной, и Сэму приходится в конце концов вытаскивать его оттуда. Сэм затаскивает его в кровать рядом с собой, хотя Дин упирается, и, чтобы удержать на месте, крепко обнимает, утыкаясь носом в волосы. – Успокойся, – выдыхает Сэм. Дин неподвижно застывает, ожидая, когда эти руки спустятся к поясу его боксеров, но Сэм только трется носом по его волосам, успокаивающе поглаживает по груди. – Нет, – шепчет он в кожу Дина, – не сегодня, спи. Заснуть Дин не может. Спящий Сэм, привалившись к его спине, дышит глубоко и размеренно, выдыхая Дину в волосы. Он закрывает глаза и лежит, чувствуя себя подавленным, загнанным в угол. В глаза словно песка насыпали, мысли беспорядочно блуждают, и Дин слишком устал, чтобы одергивать себя и не представлять, что все как раньше: что у него впереди ещё целый год жизни и что Сэм это снова Сэм. Сэм всегда, когда им приходилось спать на одной кровати, не мог удержать свои руки при себе и Дин просыпался в коконе из простыней и тяжеленных конечностей. Он легонько дул в лицо Сэма, со сна дыхание было явно несвежее, и тот в конце концов просыпался, ругаясь и жалуясь, что Дин просто отвратителен. Утром Сэм дает ему возможность выспаться. Дин просыпается, когда ему уже принесли кофе и пончик, и они смотрят телевизор, как будто все нормально. Сэм привалился к изголовью кровати, задевая Дина плечом каждый раз, когда поднимает руку, чтобы переключить каналы. Он безмятежно лежит, развалившись на матрасе, иногда даже улыбаясь шуткам по телику. Дину кажется, что он попал в Сумеречную зону. В мотели они остаются ещё на две ночи, и что бы там Сэм ни говорил в лесу, Дина он ни к чему не принуждает. Они спят вместе, и каждое утро Дин просыпается с ощущением, как член Сэма упирается в его задницу. Оба раза он притворяется, что ещё спит, когда Сэм отодвигается и заботится о себе, тяжело дыша, пока его член трахает кулак, а пальцы другой руки вжимаются в спину Дина под футболкой. Сэм наверняка знает, что он не спит, хотя, возможно, думает Дин, тот специально ждет, пока брат проснется и только тогда начинает. Дин упирается взглядом в стену напротив, пытаясь игнорировать ощущение пальцев Сэма на коже, и то, как трясется кровать, стараясь не слышать хлопки плоти о ладонь, и сбитое дыхание рядом, и глухой стон, когда Сэм кончает. Утром в день отъезда у Дина встает в душе, хотя Сэм даже не пытался его возбудить. Сэм роняет мочалку, берет член Дина в кулак и одновременно, разведя ягодицы, потирает костяшкой согнутого пальца анальное отверстие. Дин стонет и кончает, пытаясь вырваться. – Все нормально, – говорит ему Сэм, удерживая, пресекая все отчаянные попытки вырваться, – все хорошо. – Заткнись, – сквозь зубы выдавливает Дин, ненавидя себя в то время, как сердце глухо бьется в послеоргазменном угаре. ~ В машине он много думает о Бобби, о том, как тот умер. Дин преследовал Сэма несколько месяцев, всегда на два шага позади, и о том дне, когда он наконец нашел его, воспоминаний осталось не так много. В памяти все остается бессмысленной мешаниной, расплывчатой и болезненной, но он очень хорошо помнит голос Бобби и лицо Сэма, бледное, застывшее в темноте, пугающе не изменившееся за тот год, когда он убивал один за другим людей, которых раньше называл друзьями. Руки Сэма были скользкими от крови Бобби, когда он уверенными пальцами прикасался к его щеке, и в этот момент понимание накрыло Дина, скрутив внутренности, и слезы неосознанно полились из глаз. Брата не спасти. Теперь Сэм – это то, что он видит сейчас перед собой, и Бобби умер, потому что Дин отказывался поверить в его слова, что брат изменился, что он никогда не будет прежним, и сейчас он - зло. Когда невидимое давление, прижимающее его к стене, исчезло, Дин пошатнулся и побежал, не оглядываясь, желая быть как можно дальше от того прикосновения. Дин не останавливался полгода. – Прекрати, – внезапно говорит Сэм, не отводя пристального взгляда от дороги. Дин не отвечает. Он даже не может заставить себя посмотреть на брата, уставившись на пустые, бурые поля, проносящиеся мимо. Он чувствует себя грязным, ничтожным, как будто хочется вылезти из собственной кожи. Ему никак не удается забыть о руке Сэма в душе, дрочащей ему жаркими и уверенными рывками. О том, как ему было хорошо. И он снова и снова призывает воспоминания о смерти Бобби, Эллен, других охотников, бесчисленных цивилов, которых покромсали на куски. Чувство вины помогает. В следующем отеле, где они останавливаются, Сэм снимает номер с одной кроватью. Пристегивает Дина наручниками к раме, стаскивает джинсы и укладывается рядом, обнимая. Дин пытается пихнуть его в лицо локтем, коленом попасть в пах, но Сэм ворчит и пригвождает его к матрасу. – Принести веревку, Дин? Зря думаешь, что я тебя не свяжу, что ты пошевельнуться не сможешь. – Как романтично, – Дин зло улыбается Сэму в лицо, скаля зубы. – Так а в чем дело, забыл рогипнол [снотворное, название в миру – date rape drug, прим. переводчика] в аду? Сэм наклоняется так близко, что Дин может уловить его запах – запах пота, дороги и пыли. – Если бы я хотел, чтобы все произошло именно так, наркотики мне бы не понадобились, правда? – произносит он. Дин молча смотрит на него, но когда Сэм чуть отстраняется, он больше не сопротивляется. Вместо этого он отворачивается и втягивает голову вплечи, содрогаясь от желания отодвинуться как можно дальше, когда Сэм снова прижимается к его спине, горячий и угнетающий. Заснуть долго не получается, и сны Дина безрадостны. Он просыпается в поту, жалкий и угрюмый, тело ноет, кулаки сжаты, и каждая мышца тела болезненно натянута. Дин чувствует себя еще более разбитым, чем до того, как он закрыл глаза. ~ После трех мотелей и трех ночей в одной кровати Сэм останавливается на обочине и поворачивается к нему. – Все как в прошлый раз, – заявляет он. – И если ты попытаешься сбежать… Дин поднимает на него пустой взгляд. – Тебе пора уже свыкнуться со всем этим, – поясняет Сэм, вытаскивая ключи и грубо хватая его, чтобы расстегнуть наручники. – То, о чем ты там думаешь, прекращай. Дин горько смеется. Он устал, и ему уже почти все равно. – Да, конечно. Он растирает запястья и тянется к ручке, когда Сэм хватает его за руку. – Три часа, – многозначительно произносит Сэм. Не оглядываясь, Дин кивает. Сэм его отпускает, и он выходит из машины, обхватывая себя руками, как только холодный воздух впивается в кожу. Кругом заросли кустарника, и чуть дальше на фоне неба видны черные скелеты голых деревьев. Руки дрожат, и все мышцы свело от усталости, но он начинает бежать, несмотря ни на что. Дыхания не хватает, но как же хорошо. К тому моменту, когда он добегает до деревьев, его уже трясет, и приходится остановиться. Он низко нагибается, тяжело дыша. Кровь быстрее бежит по венам, и холодный воздух больше не беспокоит, хотя все еще обжигает носоглотку. Чтобы сердце успокоилось, дальше он идет, осторожно смотря под ноги. На Импалу он так ни разу и не оглядывается. Он петляет между деревьями, и когда заходит довольно далеко, останавливается и снимает рубашку. Соски тут же твердеют от холода, и на руках поднимаются волоски. Дин рвет ткань на широкие полосы, скручивая для прочности и связывая их между собой. В голове нет ни одной мысли, пока он не затягивает на одном конце петлю, и тогда Дин осознает, что делает. Он пытается остановиться. … и не может. В голове шепчут голоса, холодные и беспристрастные. Они кружат по сознанию: как дыхание, как стук сердца, как его мысли, – неуловимо. Пальцы искусно затягивают петлю. Он шагает к соседнему дереву, – сейчас его трясет не только от холода, – и привязывает один конец самодельной веревки к нижней ветке. Над головой слышны звуки хлопающих крыльев, раздается резкий крик вороны, поднимающейся в воздух. Он расходится по пустому лесу, и Дин пытается остановить себя каждую секунду, сжимая зубы от усилий, пока голоса у него в голове продолжают кричать. Собственными руками он надевает петлю на шею, затягивает и обмякает, почти доставая коленями до мерзлой грязи. Веревка затягивается вокруг шеи, перекрывая доступ воздуха. Повешение не самый быстрый способ уйти из жизни. Дин висит и слушает, как голоса гуляют в голове, пока сила притяжения делает свое дело. У него текут слезы, и перед глазами пляшут черные точки, веревка затягивается все туже, не давая вздохнуть. Он беспомощно дергается на весу, безвольно раскинув руки в стороны. В груди поднимается волна паники, потому что он не хочет вот так, не хочет, чтобы злой Сэм через несколько часов нашел его здесь, холодного и окоченевшего, висящего в петле. Для Дина становится откровением то, что он не готов пока уйти. Сэм слишком дорого заплатил за то жалкое подобие жизни, которое есть сейчас у Дина, и это все еще слишком много для него значит. Он почти теряет сознание, в ушах шумит, голова пульсирует от притока крови. Внезапно его вздергивают вверх, с колен. Он ударяется о дерево, прижатый невидимой силой, ноги не достают до земли, а голова безвольно болтается. Петля ослабевает, и он делает судорожный вздох. Воздух заполняет легкие, он кашляет, голова кружится, на шее горит след от петли. Конец веревки свисает вдоль тела, трется о голую кожу. Голоса в голове становятся громче, безжалостно выжигая мозг насквозь. Руки отчаянно пытаются дотянуться до веревки, затянуть петлю, закончить то, что было начато, но он не может пошевельнуться, руки только беспомощно подергиваются вдоль тела. Он хочет рассмеяться, но горло болит, и он просто висит, пришпиленный к дереву, хватая воздух. Сначала он слышит, как Сэм продирается сквозь кустарник, и только потом замечает его самого, и руки наконец расслабляются, на этот раз по собственной воле. Чужое присутствие в голове ослабевает. Он поднимает голову и видит, как между деревьев к нему приближается брат. Сэм переходит с бега на легкую трусцу, затем просто шагает резкими, рублеными шагами и останавливается только, когда его руки упираются Дину в грудь. Он аккуратно укладывает Дина на землю, и невидимые силки, удерживающие Дина, исчезают. Тяжело дыша, Сэм опускается рядом на колени. Его щеки горят, и глаза злые, когда он подцепляет двумя пальцами веревку и осторожно распускает узел, снимая петлю с шеи. Дин сидит на земле, безвольно, как тряпичная кукла, прислонившись к стволу, его колотит от прилива адреналина, и это все, что он сейчас способен. – Все хорошо, – выдыхает Сэм, не прекращая прикасаться к нему, гладя его лицо, шею, плечи, – все хорошо, Дин. Все закончилось. Он кладет твердую руку Дину на спину, притягивая к себе до тех пор, пока лицо Дина не утыкается Сэму в грудь. Дин вдыхает, чувствуя запах его пота, его паники, сердце Сэма колотится под щекой часто-часто. Тот грубо проводит ладонями по рукам Дина, по спине, тепло волной поднимается в теле Дина как доказательство того, что он жив, и кажется самым правильным сидеть сейчас, прижавшись к брату. И никого, кроме них, больше нет во всем свете. Прелые листья шелестят под весом Сэма, когда тот отклоняется и, протянув руку, приподнимает подбородок Дина, чтобы заглянуть в его глаза. Выражение на лице Сэма пугает: – Этот сукин сын больше пальцем тебя не тронет, – с угрозой в голосе обещает он. Его рука на мгновение напрягается, удерживая Дина. Затем Сэм стягивает с себя толстовку и завязывает ее на Дине, тянет его наверх, поднимая на ноги. Он поддерживает Дина, когда тот спотыкается. – Идем, – говорит Сэм, – давай отведем тебя к машине. Путь назад долгий, они медленно бредут по холодному воздуху. Наверное, Дин смог бы идти сам, но он не отпускает Сэма, а тот не отпускает его. Рука брата придерживает за талию, прижимая крепко, а Дин закинул Сэму руку на плечи. Они не разговаривают. Сэм сажает его в машину и идет к багажнику, возвращаясь со старым армейским одеялом, которое Дин купил сто лет тому назад. Сэм бьет Дина по рукам, когда тот тянется к одеялу, и Дин позволяет себя обернуть и укутать, покорно откинув голову на спинку сиденья. На этот раз Сэм не надевает на него наручники, просто захлопывает пассажирскую дверцу. Дин видит, как Сэм стоит рядом с машиной, напряженный, как струна, и смотрит в пролесок, сжав руки в кулаки и тяжело дыша. Наконец тот поворачивается и садится в машину. Он не говорит ничего, просто протягивает руку и кладет ее Дину на колено. Сжимает пальцы, закрывает глаза и глубоко вдыхает. Наблюдая, как брат пытается вернуть самоконтроль, Дин вспоминает выражение на лице Сэма, когда тот его нашел, какими осторожными были его прикосновения, пока Сэм снимал с него петлю. Как Сэм был перепуган. И, наверное, в первый раз с тех пор, как этот мир полетел к чертям, Дин позволяет себе представить, что он, возможно, все так же дорог Сэму, как и прежде. Эта мысль, болезненная и опустошающая, ударяет его в самое сердце, причиняя резкую боль, потому что так не бывает: зло остается злом всегда. Дин знает это как никто другой, – Сэм успел преподать ему урок. Он пытается понять, что же изменилось. В конце концов, Сэм забирает руку и заводит мотор. Машина резко разворачивается на сто восемьдесят градусов, шины взвизгивают на гравии. Они возвращается миль на десять по той же дороге, а потом сворачивают. У них нет конкретной цели, теперь Дин это понимает, ему всего-то надо было чуть не сдохнуть, чтобы все события приобрели наконец свой пугающий смысл. – Значит, мы убегаем, да? – разговаривать больно, поэтому сейчас слова выходят сдавленными, – вот почему мы все время в пути? Сэм не смотрит на него. Дин неловко ерзает по сидению. – Там, в лесу, это был Энди, да? Этот же мудак мысли контролировать умеет? Ты… Ты должен объяснить мне все, потому в последний раз парадом заведовал именно ты. Сэм сжимает крепче руль, и Дин даже не надеется на ответ. – Они хотят, чтобы ты умер. Дин осторожно прикасается к шее и морщится, негромко фыркая: – Надо же, в жизни бы не догадался. Ведь есть что-то еще, Сэмми… – Не будет тебя, и я снова вернусь к ним, – Сэм оглядывается на него, зло и натянуто улыбаясь, – вряд ли человечество это оценит. Какое-то время Дин обдумывает его слова. Импала мирно гудит, он чувствует ее вибрацию через одеяло, и ему больше не холодно. – Ты… – он сглатывает и понимает, что ему тяжело поднять взгляд на Сэма. Дин стискивает челюсти, набираясь смелости: – значит, это воцарение Ада на Земле, ты… – Сэм смотрит на него, – тебя это больше не интересует? Сердце, кажется, превратилось в камень, пульсирующий болью. Дин ждет. Сэм снова смотрит на дорогу и пожимает плечами, как будто они говорят о чем-то пустяковом: – Типа того. Дин не знает, что еще сказать. ~ Что бы ни изменилось с того случая, когда Энди нашел его в лесу, Дин давно не чувствовал себя настолько живым, чем сейчас. Что-то в этом все-таки есть, когда реальная опасность обостряет ощущение жизни, это как будто посмотреть на мир сквозь только что вымытое стекло. Он подпевает радио, кривится при виде фарфоровых котят на комоде в мотеле, съедает пиццу с таким удовольствием, что Сэм отдает ему пару своих кусков с грибами и ветчиной, хотя Дину все еще тяжело глотать. Сэм, однако, по-прежнему молчит и кажется напряженным. Как только они оказались в номере, он заперся изнутри на замок, будто это поможет, если вдруг ад окажется на пороге, и встал к окну, всматриваясь в темноту на парковке. Чуть позже он все-таки сдвинулся с места, но отошел недалеко, и теперь сидит в кресле в углу, время от времени окидывая взглядом пространство комнаты от окна до кровати. – Может, дашь мне пистолет? – голос Дина все еще хрипит, и говорить больно. Он сидит, привалившись к изголовью, и пожимает плечами, словно извиняясь, когда холодный взгляд Сэма останавливается на нем, – я имею в виду, если бы я мог защитить себя… – Нет, – говорит Сэм. Дин хмыкает, он не удивлен, хотя и не особо доволен такой ситуацией. Трогает шею: синяки на коже неприятно саднят. Сэм замечает это движение, его лицо мрачнеет, когда он задерживает взгляд на горле Дина. Тот резко убирает ладонь. – Итак, – продолжает он, – мы против скольки? – Против всех, – Сэм замолкает, хмурясь, – без Джейка. Его я не возвращал. Дин ждет, но, кажется, Сэм не собирается еще что-то рассказывать. – Ну нормально, – он сдержано кивает, – мы справимся. Что значит кучка зомби для парня, который их сам и воскресил, правильно? Как думаешь, за раз сколько сможешь убрать? – он хмурится, продолжая рассуждать вслух, – или, может, можно как-то отправить их души обратно? Хотя мне кажется, надо узнать, где они прячутся, и отлавливать их по одному, а потом… – Нет, – обрывает его Сэм. – Но… – Нет, – колючий взгляд Сэма с противоположного угла комнаты не отрывается от Дина, – тебя слишком опасно брать с собой, и слишком опасно оставлять одного. Если они нападут открыто, мне ничего не останется, как сражаться, но пока бежать безопаснее. – Безопаснее? – переспрашивает Дин, – ты, черт возьми, наверное, шутишь? Безопаснее просто ждать, когда они снова попытаются выкинуть очередной трюк? Может быть, в следующий раз они попробуют меня утопить? Да нет ничего проще, твою мать: набираешь раковину воды, наклоняешься, делаешь вдох под водой. Быстро и эффективно. Нам просто повезло, что твои дружки такие тугодумы… – Заткнись, – резко командует Сэм. Он подскакивает, сжимая руки в кулаки, – они не смогут больше до тебя добраться. Я ошибся, это больше не повторится. – И что, собираешься связать меня и всюду таскать за собой до конца жизни? – огрызается Дин. Брат смотрит на него с таким выражением, будто он считает это вполне разумным выходом, – боже, Сэм! Ты случайно не забыл, что у нас тут Армагеддон надвигается? Если мы ничего не предпримем, они победят, и чем тогда закончится наше милое путешествие? Сэм играет желваками: – Я смогу тебя защитить. – Ад. На Земле. Сэм, ты меня вообще слышишь? Человечество вот-вот будет уничтожено. Сэм просто продолжает смотреть на него с совершенно каменным выражением лица. Это приводит Дина в бешенство. – Да пошел ты, – выплевывает он. – Я смогу тебя защитить, – снова повторяет Сэм. Он идет к кровати и протягивает руку, но Дин отползает от него по матрасу и встает, становясь по другую сторону кровати. – А кто сказал, что мне нужна твоя защита? – мрачно отвечает он, – что хочу, чтобы ты был рядом? Помнится, последний раз при нашей встрече это тебя надо было опасаться больше всего на свете. Сэм мрачнеет. – Я не причиню тебе вреда. – Правда? – улыбается Дин, – это даже забавно. Знаешь что, почему бы тебе не сделать доброе дело и не отвалить, а? Потому что если уж выбирать между тобой, который, как ты говоришь, не желает причинять мне вред, и кем-то, кто хочет меня убить, я, пожалуй, выбираю зомби. Как только Дин успевает захлопнуть рот, Сэм обходит кровать, моментально оказываясь рядом, оттесняя его к углу. И только когда он подходит вплотную, Дин понимает, насколько зол сейчас его брат, замечает, как напряжены его плечи, как тяжело он дышит. Дин в приступе паники понимает, что только что переступил черту, все-таки выведя Сэма из себя. – А ты хочешь, чтобы я вел себя с тобой так же, как они, да, Дин? – вкрадчиво спрашивает Сэм, – чтобы привязал тебя к кровати и развлекался с твоими телом и душой, пока ты не сойдешь с ума? – Он придвигается еще ближе, глаза опасно сверкают. – Хочешь узнать, на что я способен на самом деле? Дин облизывает сухие губы и мотает головой. – Нет, – смирно признает он, ему хочется отодвинуться, только некуда: сзади по-прежнему стена. Сэм упирается в стену руками по обе стороны от лица Дина, окончательно загоняя его в ловушку. Он улыбается, натянуто и зло, и ярость разлита в воздухе. – Может, уже поздно, Дин? Может быть, в следующий раз ты не будешь открывать свой рот по поводу того, в чем ты не сильно разбираешься, м? Сердце Дина замирает в груди. Он действует по интуиции, до конца не осознавая свой поступок. Сэм стоит, упираясь в стену руками, и его рубашка задралась, обнажая плоский, мускулистый живот. Дин протягивает руку и касается теплой кожи. Наверное, потому что помнит, что Сэм может читать его мысли, когда они прикасаются друг к другу. Наверное, потому что помнит, как Сэм сжимал его колено в машине, словно пытаясь успокоиться. А может, разумной причины нет вовсе. Дин сглатывает. Сэм опускает взгляд вниз, на руку у себя на животе, потом снова поднимает глаза, и выражение его лица нечитаемо. Они стоят так очень долго. Наконец, медленно, с ужасом осознавая, что, может, он сделал что-то не так, Дин убирает руку. – Прости, – просит он, обхватывая себя руками, – прости. Вдруг Сэм отступает. Какое-то время он стоит, не двигаясь, и просто смотрит на Дина со странным выражением. Потом поворачивается спиной и идет к окну. Вцепившись в подоконник, вглядывается в темноту. Дин трет лицо. В ушах звенит, и чтобы сдвинуться с места, ему приходится встряхнуться, как собаке. Неуверенной походкой он идет в ванну и, закрыв дверь на защелку, садится на край ванны. Зажимает руки коленями, и только тогда они перестают дрожать. В комнату он возвращается нескоро. Сэм уже в кровати. Дин переводит взгляд с кровати на окно. – Они не придут, - говорит Сэм. Дин оставляет реплику без ответа. Он неловко присаживается на край матраса и стягивает ботинки. Больше он пока ничего не снимает. Спиной он чувствует взгляд Сэма, но не оборачивается. В комнате до сих пор чувствуется напряженность. – Почему я? – наконец задает вопрос Дин, – потому что твой брат, поэтому? Но остальные же убивали своих родных, какая разница? – Отцы, сестры, братья, неважно, Дин видел итог: погромленные дома в тихих, мирных пригородах, где ни одному из детей демона не было места, пропитавшиеся кровью ковры, разбитые рамы картин. Месть, – они же… Кровать скрипит, когда Сэм придвигается и обнимает его одной рукой за пояс, опрокидывая на кровать. Дин сжимает челюсть, но молчит: необходимость получить ответы сильнее страха или привычных представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо, сильнее желания отпрянуть. Подушки под головой оказываются мягкими, бледно-розовые простыни пахнут стиральным порошком. Сэм подпирает голову локтем, нависает над Дином, молча рассматривая его, вторая рука опускается на бедро Дина, согревая. – Я не знаю, – отвечает он. – Ну да, – горько произносит Дин и пытается встать. Рука на бедре напрягается, удерживая его на месте. – Я правда не знаю, – взгляд Сэма серьезен, – сначала все было по-другому. Ты был следующим на очереди после Бобби. Я хотел видеть, как ты истекаешь кровью, слышать, как ты кричишь. Но потом… я не знаю, я увидел тебя, прикоснулся к тебе и… и не смог… Дин долго, не говоря ничего, смотрит на него. Наконец он заставляет себя расслабиться и снова откидывается на постели. – И что это значит? Мне просто повезло? Потому что поверить не могу, чтобы Мэг дала уйти мне живым. – Нет, – мягко отвечает Сэм. – Ты должен был умереть. Его пальцы находят шею Дина, нежно гладят пораненную кожу, отчего Дин сглатывает. По рукам бегут мурашки. – Я искал в книгах, но ничего пока не нашел. Так вот откуда эти книги в багажнике. Дин хмыкает, качая головой. – Ты даже сейчас чертовски предсказуем, ты в курсе? Сэм поворачивает голову и удивленно смотрит на него. Потом улыбается, показывая белые зубы, и пожимает плечами. Большой палец Сэма водит под подбородком Дина, почти лаская. Дин отводит взгляд, чувствуя себя снова неловко. Этой ночью Дин долго лежит без сна в темноте, думая. Рука Сэма по-прежнему на его бедре, горячая и тяжелая, она удерживает его на месте, но это уже не вызывает такой паники, как раньше. Дин думает о маме и о Джесс. О том, почему демоны решили, что они должны умереть. Перед тем, как заснуть, он переворачивается и ложится к Сэму лицом. ~ – Книги, – на следующее утро говорит Дин. Сэм поднимает голову, – я могу помочь. Сэм подозрительно сужает глаза. – Да ладно, – отвечает Дин. Он встает и подходит к Сэму, заглядывая через плечо на небольшую стопку книг на столе, – у меня это дневное телевиденье уже вот где. Давай я хоть что-то поделаю. Дин тянется к приглянувшейся книге, толстенной и побуревшей от времени. Сэм хватает его за запястье. Пальцы цепко держат, не отпуская. – Не эту, – бросает он, – я ее уже прочел. Возьми любую отсюда. Он кивает на три самые невзрачные книги, новенькие и даже не в кожаном переплете. Дин закатывает глаза: – Спасибо, – сухо отвечает он, забирая ту, которая с зеленой обложкой, и снова ложится на кровать, устраивая книгу на груди. Как оказывается, она вовсе не скучная, однако ее содержание немного тревожит. Дин всегда считал, что проявляет к сексу здоровый интерес: ну там, занимается им, смотреть тоже любит, особенно если девушка с девушкой, потому что… ну черт, классно же, – но читать о сексуальных практиках демонов и ритуалах, связанных с сексом – глаза б его этого не видели. Еще и с картинками, боже ж ты мой. С картинками. Он перелистывает назад на титульный лист, чтобы посмотреть, откуда Сэм вообще это взял. «Собственность Публичной Библиотеки Льюистона». Значит, Мэн, думает Дин, прикидывая в уме. Выходит, что во время своего бегства, еще пока он был на северо-востоке, то как раз останавливался на околице Льюистон в том странном мотельчике, пропахшем нафталином. Дину никогда особо не нравилась Новая Англия, он больше симпатизировал западу с его широкими, открытыми дорогами, тогда решил, что лучшего места, чтобы оторваться от Сэма, не найти, чем то, которое они оба едва знают. Оказывается, он ошибался. Сэм был в Льюистоне. У него даже было время, чтобы взять в библиотеке книгу про трахающихся демонов. Дин косится на набросок на странице, такую позицию он точно раньше не видел в Кама Сутре, и вряд ли человек так сможет, если только не переломать ему кости. Он снова думает о Сэме. О том, что тот был в Льюистоне, – следил за Дином, думал о нем. Что Сэм, пытаясь понять, что происходит, почему он поступает так, как поступает, додумался до чего-то такого, что эта книжка может оказаться важной. Теперь читать отстраненно становится еще тяжелее. Дин начинает представлять себе все оттенки боли и агонии, которые испытывают люди на картинке. Представляет Сэма и себя и… господи. Он пытается отвести глаза от иллюстрации: демоны явно считают, что без крови в сексе не обойтись почти так же, как без спермы. Сэм ерзает на стуле напротив, переворачивает страницу, хмурится, обдумывая прочитанное. Дин тут же вспоминает, сколько времени они провели вот так: в библиотеках, вдыхая характерный запах новых и старых книг, чувствуя потребность побыть среди людей, пусть даже они никогда не говорили об этом вслух. Дин принимался вертеться, Сэм на него постоянно шипел, тогда Дин щелкал его по уху и скалился в улыбке, и начиналось… – Можно что-то не в зеленой обложке? – говорит он, возвращая книгу, которую он наконец-то – наконец-то! – осилил. – Чертовы книжки. Дин едва может поднять глаза на брата. Он нарочно задевает Сэма пальцами, когда тот вручает ему следующую книгу. Прикосновение выходит коротким, но тепло от него остается с ним еще долго, даже тогда, когда он возвращается на кровать и устраивается с книгой. Дин сжимает и разжимает руку на колене, стараясь об этом не думать. – Ты проголодался, – через какое-то время говорит Сэм, прерывая молчание, – нам нужно сделать перерыв. Дин бросает взгляд на настенные часы, с удивлением отмечая, сколько прошло времени. Он согласно кивает, с облегчением закрывая книгу. Слишком тяжело читать о том, каковыми оказываются последствия для родственников одержимого, демонам нравится использовать любовь, выворачивая ее при этом наизнанку, о том, как иногда эмоции оказываются сильнее, и тогда, если человек оказывается сильным, он может вернуть себе некое подобие контроля. Это слишком напоминает их ситуацию. Хотя, думает Дин, в любом случае не похоже, что описанное настолько близко к тому, что происходит сейчас между ним и Сэмом. Дин ищет что-то более конкретное. Сэм уходит ненадолго и возвращается с сэндвичами и пирогом. Дин сначала съедает пирог, – с удовольствием, облизывая с пальцев вишневую начинку. Его личный кусочек рая. Выражение на лице Сэма сейчас очень похоже на то, которое появлялось у него раньше, когда Дин чересчур увлекался едой. Часто Дин не мог сдержаться и специально переигрывал. – Отличный пирог, – хвалит он, откидываясь на изголовье кровати. Сэм ничего не говорит, он снова садится за книги, едва прикоснувшись к еде. Вздохнув, Дин берет сэндвич в одну руку, книгу в другую, и возвращается к чтению. Глаза устают и воспаляются к тому моменту, когда он наконец откладывает на прикроватный столик четвертую книгу за сегодня, положив ее страницами вниз. Сэм уже в ванной, и Дин спускает ноги с кровати, вспоминая, что надо бы выбросить в мусорное ведро пустой бумажный пакет из-под еды, который лежит на подушке Сэма. Через открытую дверь, впускающую в комнату тусклый свет, он слышит, как бежит вода из крана и как Сэм чистит зубы. После секундного колебания Дин стаскивает футболку, в которой он обычно спит, собирается с духом и идет в ванную, становясь рядом с Сэмом. Сэм поворачивает к нему голову. Дин берет в руки зубную щетку, словно оружие. Перед раковиной не так уж много места, он стоит, натянутый, как струна, голое плечо Сэма задевает его, но Дин не двигается с места. Приходится заставлять себя выполнять привычные действия: открутить колпачок с пасты, выдавить пасту на зубную щетку, поднести щетку ко рту. Сэм продолжает на него смотреть, и Дин упирается взглядом в краны, покрытые белесыми пятнами извести. – Что ты делаешь? – спрашивает Сэм. – А на что это похоже? – бормочет Дин с полным ртом, затем наклоняется и сплевывает, упираясь в край раковины, отчего их руки соприкасаются от предплечья до бицепса. Сэм перехватывает другой рукой его запястье и держит крепко, не давая убрать руку. Глаза Сэма пылают, когда он дергает Дина и поворачивает к себе лицом. – Что, – проговаривает он медленно. – Ты. Делаешь? – Чищу зубы. Что тебя не устраивает? – Дин пытается высвободить руку, – отцепись от меня. Сэм слегка наклоняет голову вбок и какую-то секунду рассматривает его, затем с мрачной улыбкой отпускает: – Не советую начинать то, что не готов довести до конца, Дин, – холодно говорит он и выходит, возвращаясь в комнату. Дин разворачивается обратно к раковине. Бездумно, на автомате заканчивает чистить зубы. Когда он возвращается в комнату, оказывается, что Сэм уже выключил свет, и приходится на ощупь пробираться к кровати. Стаскивая джинсы, Дин ныряет под одеяло, ложится на спину и какое-то время просто смотрит в потолок, пока глаза наконец не привыкают к полумраку. Осторожно, он переворачивается на бок и видит, что глаза Сэма открыты и он смотрит на него, белки поблескивают в темноте. Они продолжают смотреть друг на друга в полной тишине, мягкое тиканье настенных часов отсчитывает убегающее время, секунду за секундой, наконец Дин закрывает глаза и глубоко вздыхает, заставляя себя расслабиться и начать засыпать. ~ Когда он открывает глаза и, не до конца проснувшись, моргает со сна, наверняка не может быть больше шести. В комнате до сих пор темно, сквозь шторы пробивается бледный свет зарождающегося утра. По стенам бегают блики и, когда Дин поворачивается, путаясь в простынях, он видит, что в другом конце комнаты работает телевизор, – звук выключен, дым, смерть и кровь беспрерывно сменяют другу друга на экране. В ванной горит свет, через приоткрытую дверь слышно, как льется вода. Дин тянется через пустую половину Сэма к пульту на прикроватном столике. Простыни все еще теплые. Он включает звук и слушает, как репортер рассказывает о панике среди населения, камера панорамой показывает пожарных, полицию и медиков скорой, собравшихся рядом с местом катастрофы, языки пламени плавят бетон и не позволяют подойти ближе. Привлечены эксперты. Президент готов сделать заявление. Разрушения ужасающие, и никто не может понять, почему пламя не спадает и по какой причине съемка с воздуха показывает, что здание церкви 19 века в центре города не тронуто, хотя окружено пламенем. Возможно, есть выжившие. Дин слушает какое-то время, потом выключает телевизор, поднимаясь. Сэм стоит, наклонившись над раковиной, зажав голову ладонями, лицо перекошено от боли, и – только на мгновение – Дину хочется подойти. Вряд ли он когда-нибудь сможет стереть из памяти все те разы, когда его брата мучили видения, и свою чертову бесполезность и беспомощность в такие моменты. Дин прислоняется к дверному проему, складывая руки на груди. – Это оно? – спрашивает он ровно. Сэм никак не реагирует, он сует руки под кран, набирает пригоршню воды и подносит к глазам, затем проводит рукой сквозь волосы, и они влажными прядями падают на лицо. Сэм полностью одет, как будто готов отправиться в дорогу. Дина вдруг начинает слегка мутить: – Да черт тебя дери, отвечай уже. Наконец Сэм выпрямляется. Когда он поднимает глаза, Дин видит, что они воспалены, и вид у Сэма усталый и вымотанный. – Одевайся, – командует он, – мы уезжаем. Дин кривит губы и возвращается в комнату. Он ничего не делает, просто садится и снова включается телевизор. Запись с места пожара повторяется, периодически прерываясь на прямые включения. Пока никаких изменений нет. События разворачиваются в Джонстоне, штат Канзас. Общая численность населения – пять с половиной тысяч жителей, что может подразумевать пять с половиной тысяч жертв. Логически Дин понимает, почему был сделан именно такой выбор: Канзас как раз в центре страны, идеальное место, откуда адова зараза может начать распространяться и, перекинувшись через границы штата, дальше поражать все вокруг. Но все равно это кажется чем-то личным. Как знак, послание. Все начинается в штате, который так недолго был родным для их семьи. Он по-прежнему сидит, уставившись в экран, когда Сэм появляется из ванной и застывает в дверях. – Ты меня слышал? – вкрадчиво спрашивает он, – мы уезжаем. Конечно, думает Дин и не трогается с места. Потому что пусть это и дерьмовый мотельчик с фарфоровыми котятами и розовым, понатыканным во всех местах, но он как раз на границе Колорадо и Канзаса, и черта с два Сэм хоть о чем-то догадывался – хоть о месте, хоть о времени, – в противном случае они сейчас бы уже были в где-нибудь Вашингтоне. Выражение Сэма не предвещает ничего хорошего. – Отлично. Если ты сам этого хочешь, – наручники блестят на свету, когда он достает их из заднего кармана и делает шаг вперед. Дин поднимает глаза. Встает. – Ты трус, – заявляет он, вкладывая в слова всю горечь, – кто я тебе, как ты считаешь? Твой брат? Потому послушай, что я тебе скажу. У меня когда-то был брат, и он был самым смелым человеком, которого я только знал. Сэм останавливается. Когда он отвечает, его улыбка немного странная: слегка кривая, чересчур знающая. – Прекращай себе врать, Дин. Или ты думаешь, я не знал, на что иду, когда заключал сделку с Мэг? Одна душа взамен другой, и надо быть совсем тупым, чтобы не понимать, что закончиться это могло только одним. Дин смотрит на него, чувствуя себя нехорошо. Сэм смотрит в ответ. – Я все знал, и это меня не остановило, – он пожимает плечами. – Смелый – нет. Эгоистичный – да. Хотя ты ведь должен знать все о том, что значит быть эгоистом, когда речь заходит о сделках с демонами, так ведь, Дин? Сэм двигается так быстро, что Дин даже не успевает отреагировать, уверенно хватает сильной рукой. Хрюкнув от неожиданности, Дин оказывается вдавлен лицом в матрас, и когда наконец включаются инстинкты и он пытается занести локоть и пнуть Сэма в живот, тот с легкостью перехватывает его руку, заламывая ее за спину. Надевает один наручник, и Дин бьется, как дикий зверь, рыча и матерясь, пытаясь сбросить Сэма, но на его стороне ни единого преимущества: он наполовину пойман, никакой точки опоры, – и поэтому довольно скоро Сэм защелкивает наручник на втором запястье, фиксируя его окончательно. Сэм оставляет его ловить воздух на матрасе, обходит комнату, рассовывая одежду по сумкам и складывая книги в стопку. Подбирает бумажник и ключи от машины. – Поднимайся, – командует он, когда все готово. Дин упрямо его игнорирует. Сэм раздраженно выдыхает и рывком за руки сдергивает его с кровати, едва не выворачивая плечи. Потом грубо толкает его к двери. – Иногда ты такая заноза в моей заднице, в курсе? Ледяной ветер сдирает кожу, земля замерзла и покрыта коркой льда. Дин шарахается назад, чертыхаясь. – Господи, – говорит он, – да ладно тебе, дай мне хотя бы какие-нибудь штаны и ботинки. – Я тебе говорил одеваться, – только и отвечает Сэм, и выталкивает его через порог, на утренний воздух. Дина трясет крупной дрожью, дыхание перехватывает в горле, и он беспомощно переступает с ноги на ногу, пытаясь не дать пальцам замерзнуть на ледяном асфальте. Он не хочет облегчать Сэму жизнь. Не хочет залезать в машину, потому что знает, знает, твою мать: как только они тронутся с места, возврата не будет. Сэм будет ехать, ехать и ехать, и ехать, пока адские твари не захватят этот мир и не сметут человечество с лица Земли, и останутся только они вдвоем. Но боксеры и наручники на чертовом морозе – это вам не долбаные шутки. Дин ненавидяще смотрит на Сэма, когда тот открывает дверцу Импалы и машет рукой, чтобы Дин усаживался. Дин сжимает зубы и не двигается. Сэм приподнимает бровь. – Ладно, – говорит он, захлопывает дверцу, запирает ее и возвращается в номер, оставляя Дина на улице. Ублюдок не торопится. Дин жмется около Импалы, пытаясь спрятаться от ветра. Сэм возвращается нескоро, неся последнюю сумку и книги. У Дина зуб на зуб не попадает, ему кажется, что лед въелся в кости. Сэм не спеша открывает багажник, бережно и аккуратно укладывает вещи. Только когда все готово, он поворачивает голову набок и смотрит на Дина. – Еще не окончательно замерз? – Пошел ты, – отвечает Дин, но не колеблется ни секунды, когда Сэм снова открывает дверцу с пассажирской стороны, просто проскальзывает внутрь на холодный винил и пытается прекратить дрожать, выдыхая облачка пара перед собой. Сэм уходит вернуть ключи, и когда возвращается и заводит мотор, включает отопление, хотя ничего не говорит. Дин смотрит в окно, наблюдая, как темное небо сереет, черные пузатые облака плывут по горизонту, предвещая снег. Позже он просит Сэма включить радио. Сэм ему отказывает. Когда они останавливаются у автомастерской купить что-нибудь на завтрак, у двери стоит стенд с газетами, и из машины Дин видит заголовки: «БОЛЕЕ 5000 ПРЕДПОЛАГАЕМЫХ ЖЕРТВ. АДСКОЕ ПЛАМЯ НЕУМОЛИМО ПОЖИРАЕТ ГОРОД. ЧУЖЕРОДНЫЙ ОГОНЬ НЕСЕТ СМЕРТЬ!» Когда Сэм возвращается, заплатив, он выглядит усталым, под глазами синяки, и лицо осунувшееся. Он не церемонится, когда притягивает к себе Дина и расстегивает один наручник, но только затем, чтобы сложить обе его руки спереди и снова пристегнуть их. Так хотя бы можно есть, и Дин сидит и медленно пережевывает булочку, наблюдая за Сэмом боковым зрением. Его брат принимается за еду, но ест мало. Слишком быстро он откладывает пакет и снова заводит мотор, слишком резко выезжает со стоянки, слишком быстро едет, с мрачным лицом, не отрывая глаз от дороги. Дин смотрит, как мили пробегают мимо, и старается не думать, сколько бы времени у них ушло на то, чтобы вернуться туда, откуда они начали путь, потом в Канзас, на Джонстон. Чувство, что они уже опоздали, лежит тяжким камнем на душе, он ничего не может сделать, просто сидеть здесь и ждать, когда этому миру придет конец. Во рту как будто привкус пепла, и он не понимает, просто ли ему только кажется, что на сером небе проступает желтоватые мазки, по цвету напоминающие серу. Вдруг лицо Сэма перекашивает, он резко подается вперед, прижимая ладонь к виску. Машина резко виляет, гравий на обочине скрипит под колесами, и Дин обеими руками упирается в торпедо. – Останавливайся! – произносит Дин, сердце в груди колотится. Сэм поворачивает руль, машину бросает назад на проезжую часть, потом – на противоположную обочину, яростные гудки раздаются им вслед. – Господи Иисусе, тормози или ты нас угробишь! У Сэма крепко зажмурены глаза, и он давит рукой на череп, словно хочет раздавить его. Дин наклоняется и перехватывает руль, выравнивая машину. – Давай, убирай ногу с газа, ты, придурок. Что-то ударяет по днищу с громким лязганьем, когда они съезжают с дороги, и это явно не самое идеальное их торможение, но они больше не двигаются, и это главное. Дин медленно выдыхает и расцепляет мертвую хватку, которой он вцепился в руль, откидываясь на сидение. Сэм сжимает зубы, согнувшись пополам, стискивая голову руками, зажатыми в кулаки. – Видения? – задает вопрос Дин, хотя уже знает ответ. – Да. Интересно, как это происходит теперь. Происходят ли у Сэма приступы тогда, когда людям нужна помощь, но теперь ему просто все равно, они их просто игнорирует? Или, может, это другой телепат? Последний призыв к бою, или еще что. Прощальное «иди в зад». Сэм стонет откуда-то из глубины, тихо и страшно, не стараясь подавить звук. Как животное от боли. Дин смотрит на него какое-то время, потом неловко протягивает руки, кладет их прямо в наручниках на спину брата и медленно ее потирает. – Эй, – говорит он, больше всего на свете желая, чтобы ему хоть раз в жизни было все равно, – все в порядке. Сэм застывает, потом выдыхает: «Господи», – и наваливается на него всем телом, почти что забираясь Дину на колени, упираясь головой прямо в голую грудь и больно хватаясь пальцами за бедро, цепляясь за него. Первой реакцией становится желание оттолкнуть его. Дин сглатывает и заставляет себя не двигаться. Через минуту он слегка шевелится, так, чтобы можно убрать руки и перекинуть их через плечи брата, обнять, устраивая закованные наручниками запястья на сгибе сэмова локтя. Там, наверное, уже тысячи погибших. Другие все еще в ловушке, сгорают заживо. Город полыхает, только церковь все еще стоит. Ад пробирается вперед, проверяя границы на прочность, но все, о чем Дин может думать сейчас – здесь, с ним в машине: брат в его объятьях, и желтое небо за окном. – Боже, Сэмми, – бормочет он. Наверное, думает он. Наверное, есть какой-то выход. И он должен попытаться, каким бы безумием это ни казалось, – ради себя, ради всего мира и ради брата. Его движения не вполне уверенные, когда он убирает руки, толкая Сэма локтем. – Эй, – говорит он, – эй, соберись. Когда Сэм поднимает голову, он выглядит настолько ранимым, что Дин уже и не помнит, когда он видел его таким в последний раз. Бледное лицо, мокрые от пота всклокоченные волосы. Их лица уже близко, поэтому дальше все проще. Осторожно, Дин прижимает свои губы к губам Сэма и целует своего брата. Он чувствует, как тело Сэма содрогается от их прикосновения, пугающий мгновение полной неподвижности, а затем Сэм целует его в ответ, цепляясь за плечи, отчаянно толкаясь наверх, навстречу его рту. Дин просто сидит, пока все это происходит, положив скованные руки на колени. Ощущения новые, пугающие, Дин никогда раньше не задумывался, какие губы брата на вкус. Он съезжает слегка по сидению, отмечая, какие теплые и жесткие ладони у Сэма, когда они спускаются с его плеч под мышки, хватая его, как колется щетина Сэма на подбородке, но губы у него мягкие, как у девушки, даже если их движения напористы и жестоки. Сэм отодвигается, его глаза слегка прикрыты, и взгляд затуманен. Понятное дело, нечестно так поступать, думает Дин, если брата все еще колотит после видений, если сейчас он слаб как котенок и не совсем контролирует собственные действия, но Дину все равно. Слишком много времени прошло с тех пор, когда Дин мог назвать себя человеком стойких моральных принципов. Здесь и сейчас он воспользуется всеми преимуществами, которые ему подвернуться. Сэм смеется слабо, затем его смех переходит в прерывистый и злой. Проводит большим пальцем вдоль подбородка Дина, царапая ногтем кожу. – Ты думаешь, меня это спасет, Дин? – мягко спрашивает он, – ты думаешь, если мы трахнемся, мы остановим все это? – он наклоняется, выдыхая на ухо Дину: – прекращай думать так громко. – А может, ты прекращай слушать, придурок, – отвечает Дин и снова подается вперед. – Боже, – бессвязно лепечет Сэм, и это звучит так похоже на прошлого Сэма, которого Дин когда-то знал. Он безжалостно улыбается в поцелуй и еще сильнее напирает, языком, зубами, – и думает: давай же. Руки по-прежнему скованы, и Сэм на коленях просто тяжеленный, но у Дина получается чуть извернуться, что они вдвоем почти полностью помещаются на сидении. Забраться Сэму в штаны оказывается чертовски трудно, да и их обладатель не особо помогает, беспорядочно трется о него, отчего наручники больно впиваются в запястья. – Не дергайся, – выдавливает Дин, наконец-то расстегивая пуговицу и залезая рукой в штаны. Как ни странно это звучит, но тут он на знакомой территории. Член Сэма в руке длиннее и тяжелее чем, когда они были подростками, и это его немного пугает, но не так, чтобы останавливаться совсем. Дин все еще в белье, и происходит неловкая заминка, когда он стягивает резинку своих трусов ниже яиц. У него не стоит, пока нет, и ему приходится убрать руку с члена Сэма, чтобы обхватить собственный, проведя ладонью пару раз туда-сюда, почти грубо, стиснув зубы. У него все равно встает не полностью. – Ты немного… да… – стонет он, когда Сэм сдвигается немного, так, что их бедра соприкасаются, прикосновение теплой кожи к коже становится шоком, – вот так, Сэмми. Давай. Он словно возвращается в то время, когда ненасытными и голодными до секса подростками, спустив джинсы до середины бедер, они неистово терлись друг о друга на заднем сидении. Мимо с шумом проносятся машины, и Дину все равно, что будет, если их застукают прямо сейчас, все равно, как поведет себя Сэм, как все может полететь к чертям и закончиться ничем. Сэм толкается в него, все отчаяннее, и кисть Дина занемела, потому что он обхватывает пальцами оба их члена. Воздух вокруг влажный и теплый, Сэм пристально смотрит на него, упираясь одной рукой в дверцу, другую кладет на лицо Дину, большим пальцем, теплым и липким, надавливая на скулу. – Дин, – выдавливает Сэм, – боже, – и кончает с закрытыми глазами, прикусывая нижнюю губу с силой, его руки дрожат от напряжения. Когда он заваливается на Дина, неподъемно-тяжелый, тот голой грудью чувствует его частое сердцебиение. Без трения эрекция Дина пропадает. Через какое-то время он шевелится. – Сэмми, – говорит он глухим голосом, надеясь, выпрашивая, потому что это – момент истины, – мы должны повернуть назад. Сэм поднимает голову и смотрит на него. Его взгляд ясный. – Хорошо, – говорит он. ~ На обратной дороге в Канзас мили растягиваются и плутают. Дин не может успокоиться, только что не подпрыгивая на сидении от переизбытка энергии. Он сидит почти впритык к Сэму, их бедра соприкасаются, и не знает – ни имеет ни малейшего, черт возьми, представления – сколько это продлится, сколько еще Сэм будет оставаться Сэмом. Поэтому он продолжает касаться его: лучше быть в безопасности, чем мучаться сомнениями. – Знаешь, – говорит он и проводит костяшками по руке Сэма на руле. Где-то между тем, как они заправляли одежду обратно, и спором, кто из них в более сносном состоянии, чтобы повести машину, Сэм снял наручники, осторожно проводя пальцами по синякам на запястьях, словно извиняясь, – надо бы тебе придумать, как так сделать, чтобы твои дружки ничего не увидели. Ну, что мы зашли так далеко и все такое. Сэм бросает на него взгляд, поморщившись. – О чем, как думаешь, было видение? – Гм, – отвечает Дин и кладет руку Сэму на колено. В этом жесте нет ничего естественного, и ему все равно, замечает ли это Сэм. Сэм смотрит на зеркало заднего вида, барабанит пальцами по рулю, затем спрашивает, нахмурившись: – Как ты узнал? Что если мы с тобой… Это было в одной из книг? Дин в очередной раз сверяется с картой Канзаса, глазами отслеживая дорогу до Джонстона, хотя он уже выучил ее наизусть. Пожимает плечами, чувствуя себя неловко: – Просто догадался. Я подумал, что должна была быть причина, по которой избавлялись от матерей чудо-деток, верно? И ты: спал со мной рядом, и душ мы принимали вместе – ты и раньше лез со своими этими прикосновениями, но на этот раз все было по-другому. Ты становился спокойнее, понимаешь? И еще Джесс и остальное, ну, жених Евы. Я подумал, может, все дело в прикосновениях. Мы с отцом, ну, наверное, не представляли угрозу, мы же с ним особо никогда не любили телячьи нежности, ну, ты сам знаешь. – Только… – Да, – перебивает его Дин, – и я не думаю, что демон о чем-либо догадывался. Или не подумал, что это что-то может означать. Пару раз подрочили друг другу, черт знает, сколько лет назад, это и не должно было что-то значить, – он трясет головой и смеется, резко и натянуто, – какая ирония, однако, а? Сэм не смеется, губы сжаты в тонкую, жесткую полоску, и Дин затыкается. Покусывая губу, он смотрит в окно, думая, что, наверное, для тринадцатилетнего подростка это могло действительно что-то значить. Что, наверное, он сломал Сэма еще задолго до того, как Желтоглазый снова вступил в игру. Только когда они въезжают в Канзас, они останавливаются купить еды. Дин остается в машине и переодевается в нормальную одежду, кидая старые, в пятнах шорты на самое дно сумки. Затем садится на водительское сидение и отказывается пересаживаться, когда возвращается Сэм с бутылками колы и чипсами. Сэм выглядит усталым и слишком бледным, он хмыкает и не особенно спорит. Они едят по дороге. Когда Сэм сминает футболку и, положив ее на спинку сиденья со стороны двери, начинает устраиваться, Дин говорит: – Может, ты лучше, Сэмми, ну… – он показывает рукой. Сэм закатывает глаза, но поворачивается и укладывает голову Дину на плечо. – Я напускаю на тебя слюней. Дин усмехается и не говорит ни слова. ~ Сначала они видят дым: широкий столб до небес, темный и угрожающий, накренившийся набок от ветра. Потом пепел начинает лепиться о лобовое стекло, кружась вокруг и оседая на землю, словно черный снег. Дин включает дворники и чуть сильнее давит на педаль газа. Проснувшись, Сэм молчит и, хмурясь, смотрит в окно, не двигаясь. Пути к городу перекрыты. Дин бросает взгляд на Сэма, когда они выезжают из-за поворота и упираются в заграждение на дороге из двух патрульных машин. Прислонившись к капоту одной из них, стоит полицейский, издалека он кажется маленьким и безобидным. Сэм наклоняется и роется в бардачке, пока наконец на вытаскивает стопку фальшивых удостоверений. Он перебирает их, вытягивая два, остальные прячет обратно. Затем откидывается на сиденье. – С чего мне было их выкидывать? – все, что он говорит, когда Дин смотрит на него. Они притормаживают, и Дин деловито опускает стекло со своей стороны. – Федеральные маршалы, – представляется он, показывая значок. – Какие-то изменения, о которых нам следует знать? У парня смешные маленькие усики: рыжеватый пушок над верхней губой, выглядит так, как будто их приклеили. Он поднимает фуражку, чтобы посмотреть на них, бросает взгляд на удостоверения у них в руках, затем пожимает плечами. – Не слышал о таких. В любом случае, вы, парни, наверняка знаете больше, чем я. Черт, да даже пресса знает больше, чем я. Я тут и там слышу, что дела в стране плохи, и что если наверху решить, что важнее, то кому вообще доверять, а? Я все утро слушал сводки на новостном радио, и если это не безумие, то что тогда? Я знаю только о том, что происходит на этой чертовой дороге. Нам ничего не говорят. «Просто патрулируй дорогу, Майк», вот и все, что они нам говорят. Просто патрулируй эту чертову дорогу, – он повышает голос, – правда, Стью? Его напарник в одной из патрульных машин кивает и улыбается немного беспомощно. Дин думает, что тот даже не в курсе, с чем соглашается. – Ну, – говорит Дин и широко улыбается, – вам поручено важное дело. Кто знает, что произойдет, если вы пропустите не тех людей. Нельзя допустить, чтобы любой встречный мог проникнуть на территорию. Майк слегка выпрямляется: – Так точно, никак нельзя. Джентльмены, одну минуту, я освобожу для вас проезд. – Спасибо. Дин закрывает окно. Патрульный разворачивается и энергично машет Стью, тот заводит мотор машины и сдает немного назад, освобождая место, чтобы Импала смогла проехать. Дин отдает парочке честь, когда они проезжают мимо. Сэм качает головой: – Ты козел. Дин ухмыляется: – Так точно. Дальше по дороге они проезжают мимо припаркованных скорых, полицейские машины встречаются все чаще, пепел валит так густо, что ехать дальше невозможно. Дин сворачивает на обочину дороги и выключает зажигание. В салоне сразу становится слишком тихо. Сэм сидит, напряженный, как сжатая пружина, и ждет, Дину кажется, что он слышит, как падает пепел, слой за слоем накрывая машину, постепенно закрывая свет. – Итак, – говорит Дин, выждав, – какой у нас план? Сэм не смотрит на него: – Это слишком опасно. Дин огрызается: – Я не про это вообще-то спрашивал. – Дин… – Хватит, – обрывает он, – если хочешь, чтобы я не пошел, тебе придется снова сковать меня наручниками, Сэмми. Я серьезно. Сэм на своем месте разворачивается к нему всем телом, его злое и напряженное: – И как ты собираешься мне помогать там, Дин? У тебя нет пистолета, серебра тоже нет, хотя вряд ли они особо тут помогут. Здесь горит пламя Ада, и тебе не выжить в нем. Никому не выжить. – Ты же можешь, – уверенно произносит Дин, – ты собирался сберечь меня в целости и сохранности, даже когда Ад разразился бы на Земле, так что не говори мне, что ты не сможешь провести меня через слабенькую костерчик. Сэм выдерживает его взгляд. – И что с того? Ты понимаешь, что я стану практически беспомощен, если буду держать тебя за руку все время? Забудь, Дин, просто… – Понимаю. Но ты можешь довести меня до церкви. Сэм замирает, хмуря лоб. – Святая земля, Сэм. Они не смогут пальцем меня коснуться. Сэм качает головой: – И? Если они не смогут добраться до тебя, тогда и ты не сможешь добраться до них. Это бессмысленно. Ты здесь все равно будешь в большей безопасности. – А как насчет тебя? Ты правда думаешь, я поверю, что ты будешь в безопасности? Ты, не то, во что этот сукин сын тебя превратил. Ты правда думаешь, ты будешь в безопасности, если я останусь здесь? Потому что из-за этого, – он машет рукой, – как бы оно ни называлось, я тебе нужен. Ты должен сохранить это, остаться собой, остаться моим братом, хорошо? Если ты вернешься, и это уже будешь не ты… – Дин сглатывает горечь во рту. – Этого не случится, понял? Я не хочу терять тебя снова. Сэм молчит на покрытое черными хлопьями стекло, сжав губы в тонкую полоску. Наконец он отвечает: – Если у меня не получится, если я не выберусь оттуда живым, ты там застрянешь, ты же это понимаешь? –Он выглядит так, как будто слова оставляют неприятный привкус у него во рту, – ты не пройдешь через огонь один. Ты застрянешь там. Дин пожимает плечами. – Если ты не победишь, это уже будет неважно, – говорит он. Он даже не хочет об этом думать: нет Сэма, ничего нет. Он ухмыляется: слишком широко, почти скалит зубы, и толкает Сэма в плечо: – так что ты знай. Я просто говорю, как есть. ~ ~ Пламя, наверное, футов сорок в высоту, стена пульсирующего огня возвышается над их головами, и через дрожащую волну жара перед ними все выглядит нереальным, искаженным и растянутым. Сэм и Дин стоят, плечом к плечу, и смотрят на стену из огня какое-то время, не разговаривая. Пламя кажется неестественным, оно не ползет вперед, но горит без подпитки, вгрызаясь в асфальт по такой ровной линии, словно ее провели линейкой. Справа пожарные поливают огонь из насосов. Полиция и федералы стоят, наблюдая, рядом, время от времени переговариваясь по рациям, пытаясь что-то там урегулировать. Чуть поодаль врачи скорой помощи с белыми, неестественными в мерцающем свете лицами стоят наготове с оборудованием. Их никто не замечает. – Итак, – говорит Дин, вытирая рукавом рубашки пот с лица, – готов? Сэм не потеет. Пламя отражается в его глазах, он стиснул челюсти. Серебряный нож, которым Дин пытался убить его, засунут за пояс, руки расслаблены вдоль боков. От него веет смертью. Дин сглатывает: – Сэм? Сэм моргает, и это как щелчок переключателя: это снова Сэм. – Да, – медленно отвечает он, – да, я готов, – он смотрит на Дина и кивает, – держись поближе, ладно? Они идут вперед, и когда уже Дин начинает гадать, не обгорели ли от жара его брови, Сэм протягивает руку и хватает его сзади за шею, холодные пальцы касаются горячей потной кожи. От неожиданности Дин сбивается с шага. Его пронизывает дрожь, – ощущения просто волшебные: жар уходит совсем, как если бы все тело завернули в прохладные полотенца, – и немного удивленно смотрит на Сэма. Сэм смотрит в ответ, слегка ухмыляясь уголком рта, и машет вперед. Дин идет, жмурясь от яркого света, осторожно ступая по вздувшемуся и потрескавшемуся бетону. Он закрывает глаза и обхватывает себя руками, когда они шагают в рычащее пламя. Сознание сужается до ощущения холодных пальцев Сэма на его шее. Когда он снова открывает глаза, мир раскрашен в оранжевый, алый и желтый, искаженный и мутный от дыма и жара. От города ничего не осталось, кроме хруста обломков под ногами и чернеющих остовов зданий среди языков пламени. Дин повторял себе с самого начала, что надежда все-таки есть, что выжившие будут, что какие-то люди смогут уцелеть. Глаза выедает дым, и пробирает кашель, но он дышит совершенно нормально. Пять с половиной тысяч людей, и сейчас он начинает сомневаться, что они найдут хотя бы останки, не обгоревшие до не узнаваемости. Сэм сжимает его шею, подталкивая слегка вперед, резко возвращая Дина к тому, что на самом деле важно. Вой огня, бушующего вокруг, оглушает, яркие всполохи дезориентируют, и он позволяет Сэму направлять себя, сосредотачиваясь на малейшем изменении в прикосновении, на ничтожнейшем подталкивании в другом направлении. Если они не справятся, все это будет только началом. Они идут и идут, и если Дин когда-либо стал бы гадать о том, каким может быть Ад, то скорее всего он представил бы себе что-то, похожее вот на это. Они, наверное, сейчас на главной улице, но точно сказать невозможно. Иногда они проходят мимо чего-то, напоминающего выгоревшие внутренности машин, металл разворочен и покорежен, черный пенек, который скорее всего был когда-то колонкой, растаявшие останки светофора. Во рту сухо, и голова пульсирует в ритме с гулом пламени вокруг, рубашка насквозь промокла от пота, который выступил совсем не от жары. Пальцы Сэма сжимают шею Дина все крепче и крепче. Наконец прямо впереди начинает что-то проступает на фоне однотипного пейзажа, как из ночных кошмаров. Дин смотрит, как с каждым их шагом темный силуэт, проявляющийся из-за стены бушующего огня, нависает над их головами. Сэм толкает его вперед, затем наступает полная тишина, и это словно вынырнуть из воды и понять, как сильно тебе не хватает воздуха. Дин поднимает руку – стоп – и наклоняется, руки сжимают колени в поисках опоры, в ушах звенит. На то, чтобы унять дрожь в теле, уходит время, он ждет, собираясь с силами, и затем распрямляется и пытается рассмотреть старую церковь за фиолетовыми и зелеными всполохами в слезящихся глазах. – Господи, – произносит он, удивляясь, что не слышит собственного голоса. Огонь подходит к самой границе небольшого кладбища, всего лишь на расстоянии вытянутой руки, но под ногами и между старыми могильными камнями трава все еще зеленая и слегка запачканная грязью. – Ага, – отвечает Сэм и убирает пальцы с шеи Дина, опуская руку. Дин чувствует слабое тепло от стены пламени позади них, но это все, все, на что оказывается способен огонь. Вокруг церкви снова зима, снова холод. Сэм, не оглядываясь назад, начинает шагать по дорожке из гравия. – Пошли, – говорит он, – внутри безопаснее. Церквушка оказывается небольшой, просто приземистое строение, поставленное на клочке святой земли. Внутри все более, чем скромно, в глаза бросается только резная деревянная кафедра, залитая цветными тенями с витражей. Сэм осматривается по сторонам, беспокойно теребя нож на талии, и кивает. – Нормально, – говорит он, – подходит, – Сэм оборачивается и смотрит Дину прямо в глаза. – Ты будешь сидеть тут и с места не сдвинешься, понял? Запрешь дверь, как только я уйду, и не выйдешь, пока я не вернусь и не заберу тебя. Это не обсуждается, Дин. Выражение его лица жесткое, а глаза совсем темные. Дин согласно кивает, однако не отводит взгляд. – Ты у нас командир, – спокойно отвечает он, – просто дай мне секунду… Он берет лицо Сэма в ладони, притягивая того для поцелуя. Сэм чуть мычит от неожиданности, но все равно зарывается пальцами в волосы Дина и тянет на себя, яростно отвечая на поцелуй, целуя влажно и горячо. Его рука сползает по спине Дина, опускаясь на задницу и сжимая, Сэм трется об него, теряя контроль, рваное дыхание вырывается из горла. Дин отодвигается и прислоняет лоб ко лбу Сэма, тоже пытаясь справиться с дыханием. – Я буду здесь, – говорит он, – я буду ждать твоего возвращения. Помни это, хорошо, Сэмми? Возвращайся ко мне или иначе я надеру тебе задницу. Подняв руку, Сэм кладет ладонь на щеку Дина, большим пальцем касаясь скулы. Его глаза кажутся чуть карими, большими и искренними. Сэм кивает, затем отступает на шаг назад и вытаскивает нож. Пора. Дин смотрит с порога, как его брат уходит по насыпной дорожке через кладбище и пропадает в огне. Затем закрывает тяжелую деревянную дверь, опускает засов и прислоняется спиной к прочному дереву. И ждет. ~ Сначала череп сзади как будто начинает зудеть. После того, как он три раза облазил маленькое помещение церкви, изучив каждый угол, и потом почти час просто расхаживал туда-сюда, Дин делает именно то, что сказал ему Сэм: сидит. Он чувствует себя совершенно бесполезным. Он не должен торчать здесь, засунул голову себе в задницу, он должен быть там, помогать, черт возьми. Сэм уже должен был вернуться. Может быть, он ранен. Может быть, когда Дина не оказалось рядом, темная сторона в нем снова взяла вверх, и может, еще в самом начале Дин не должен был соглашаться на этот дурацкий план. Дин ерзает, думая о том, чтобы выйти на улицу. Он почти встает со скамейки, уже представив себе свежий воздух улицы и спасение от беспокойной скуки, представив Сэма за дверью, раненого, нуждающегося в нем, как что-то словно щелкает у него в голове, и он грузно плюхается на скамью. Внутри безопаснее всего, сказал Сэм, и Дин знает, что ему незачем покидать церковь. Но он все равно хочет, желание подтачивает его на краю сознания. Угрюмо Дин расстегивает ремень и обматывает его вокруг запястья, другой конец жесткой кожаной полоски привязывает к краю скамейки. Он садится на другую руку и начинаем мысленно перебирать всех темных существ, которых только может вспомнить, и способы их истребления: призраки – посолить и сжечь, банши – топором по макушке, пикси – красный перец и серебро… Он начинает потеть, и только сейчас замечает, что рука болит, как ненормальная, и когда опускает взгляд, то видит, что стер кожу, пытаясь высвободиться из самодельного капкана. Дин стискивает зубы, закрывает глаза и пытается удержаться на месте. Приказывая себе собраться с силами. Он сможет. Он не может. Дин судорожно отвязывает запястье другой рукой и встает, не обращая внимания на ремень, упавший на пол. Проклиная себя, он борется с каждым шагом вперед, пытается сесть на пол, цепляется за каждый ряд скамеек, – что-нибудь, все, что угодно, лишь бы остановить свое продвижение вперед. Ничего не помогает, и дверь кажется странно нереальной под его рукой, холодный воздух бьет в лицо, когда он открывает ее. Энди стоит на самой границе святой земли, в языках пламени и с улыбкой на лице. Он показывает: иди сюда, – и Дин подчиняется. – Теперь можешь остановиться, – разрешает буднично Энди, когда Дин подходит достаточно близко. Его улыбка становится шире, – а то можешь обгореть. Дин ощущает непривычно нежное тепло пламени на таком расстоянии, он стоит, не двигаясь, и смотрит. – Дин, Дин, Дин. Давно не виделись, приятель! Ну, если только не считать тот случай в лесу, но кто старое помянет, тому глаз вон, правда? Я имею в виду, у тебя тогда совсем не останется друзей, если будешь обижаться на всех, кто пытается тебя убить, я прав? – Энди смеется, и его смех по-прежнему немного нервный, такой же, каким Дин его помнит. И еще Энди выглядит таким же. Вроде бы. Веселый бездельник, с огромными глазами и растрепанными волосам, по-детски припухлыми щеками. Хотя что-то изменилось. Что-то мертвое в его взгляде, и что-то не то с его улыбкой, его кожа слишком бледная даже в жарком, колеблющемся свете, и невинность ушла из его облика. Смерть, обернутая в кожу и кости, напоминает себе Дин. – Знаешь, – продолжает Энди, тараторя, и это точно не поменялось, – она действительно злится. Ты убил ее папочку и все такое, потом трахался с ее чудо-ребенком, из которого вот-вот начал выходить толк. Она проследит, чтобы ты попал прямиком в Ад, ты же в курсе, да? Тебя ожидает нечто особенная программа. Дин скалит зубы: – Я слышал, что если чего-то очень хочется, не всегда это получаешь. – Тихо, – небрежно обрывает его Энди, и тишина заползает в горло Дина, – ты не прав. Когда тебя нет рядом, Сэм становится покладистым, и она заставит тебя смотреть, как он разрывает мир на части, кусок за куском, пока все здесь не будет принадлежать Аду. В конце концов, ты возненавидишь своего брата. Пожалеешь, что он вообще родился. Лишенный голоса, Дин может только качать головой. – Ты не согласен? Ну, мы скоро все узнаем наверняка, – Энди наклоняет голову набок и задумчиво смотрит на него, – если ты сгоришь в адском пламени, догадайся, куда ты попадешь? Дин смотрит на него. Энди усмехается. – Та-дам! Все правильно. Идите прямиком в Ад, если по пути вы проходите поле «Старт», не получайте 200 долларов. Если бы я не знал, то подумал бы, что она устроила это только для тебя. И это даже весело, Дин, правда, весело. Я тебя проведаю, может быть, когда время будет. Погляжу, что стало с твоей душой, поболтаем, вспомним былое – ну знаешь, все такое. Выражение лица Энди не меняется: – А сейчас иди в огонь, Дин. Дин начинает идти вперед, и в его голове ничего, кроме бездумной паники, разум отступает при мысли об Аде, о том, что он оставляет Сэмми с этими ублюдками и с судьбой хуже смерти и, Иисусе, вот оно, его ноги передвигаются сами по себе, он все ближе и ближе к стене пульсирующего огня и безжалостной вечности, притаившейся прямо за ней. Но затем Сэм выходит из огня перед ним, и шаги Дина замедляются, сбиваются, но он не останавливается, ему остается совсем немного, и он уже достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться Сэма, и почти – чтобы шагнуть в объятия пламени. Энди смеется своим нервным куцым смехом и кивает Сэму. – С такого расстояния даже ты не можешь остановить его, он все равно сделает то, что я хочу. Сэм не отвечает ему. Серебряный нож в его руке черный от крови, и он протягивает свободную руку и хватает Дина за шею, толкая в ревущее пламя. Дин едва успевает осознать, как необычная прохлада омывает его тело, а в следующий миг они стоят напротив Энди: его темной фигуры в изгибающихся языках огня, черты лица, искаженные жаром, едва узнаваемы. Сэм бросается вперед, и Дин готов поклясться, что он чувствует удар, как лезвие входит в живот Энди: влажное скольжение и противный скрежет по кости. Энди продолжает стоять с самодовольным выражением лица, рот произносит слова, которых Дин не слышит. Сэм что-то отвечает и вытаскивает нож, бросает на землю, а потом засовывает пальцы в рану. Даже через стену огня Дин слышит, как Энди кричит. ~ ~ Они вместе вываливаются из пламени с другой стороны. Люди кричат друг на друга, расчищая место, чтобы дать доступ новым пожарным машинам, водяные струи из насосов, наконец, начинают справляться, прибивая пламя к выгоревшей земле. Неудивительно, что в такой суматохе они добираются до Импалы незамеченными. Не говоря ни слова, Сэм берет у Дина ключи и садится на водительское место. Он молчал почти всю дорогу назад, практически трясясь от напряжения, и Дин осторожно садится рядом. Он хочет придвинуться по сидению ближе, может, прижаться ногой к ноге Сэма, но сдерживается. Сейчас он не уверен, как Сэм отреагирует. Пальцы на правой руке Сэма вымазаны подсохшей кровью по самое основание. Дин какое-то время смотрит на них, потом переводит взгляд на лобовое стекло. Они останавливаются только на блокпосте. Как только они его минуют, Сэм давит на газ и не отпускает ногу до тех пор, пока они не выезжают из Канзаса и въезжают в Колорадо, направляясь в сторону Нью-Мексико. К тому времени, когда им приходится повернуть на заправку, уже темнеет, и Дин выходит из машины, пока Сэм возится с ручкой заправочного шланга. Сэм пялится на него. – Что ты делаешь? – Просто иду за водой, – отвечает Дин, улыбаясь кривовато, – старик, я как пустыня Сахара. Думаю, такое случается, если долго ходить по адскому пламени, да? Он хочет пить с Джонстона, рот пересох настолько, что вряд ли сейчас у него соберется достаточно слюны, чтобы сплюнуть. Сэм не улыбается. – Ты останешься в машине, – говорит он. Дин хлопает глазами: – Что? – Ты меня слышал. – Да, но я… – он замолкает, – ты серьезно? Сэм не отвечает, и это само по себе является ответом. Его взгляд останавливает Дина от любых споров. Он возвращается в машину и не говорит ни слова, когда Сэм возвращается, заплатив, и даже когда тот кладет две бутылки с водой ему на колени. Они останавливают у мотеля с мерцающей яркой вывеской «Свободно», и Дин ждет в машине, пока Сэм ходит за ключом: слишком знакомая процедура. Оказавшись в номере, Дин даже не обращает внимания на декор, сразу идет в ванную, сбрасывая на ходу ботинки. Он долго стоит под горячим потоком в душе, пока усталость прошедшего дня не уходит из мышц и запах адовой гари не смывается с кожи. Слишком много времени на передышку он себе не дает, выключает воду, слушая, как журчит водосток, пока он вытирает полотенцем голову, промакивая глаза и уши. – Он весь в твоем распоряжении, – говорит он, когда выходит, надежно обмотав полотенце вокруг талии. Сэм сидит на краю кровати, локти упираясь в колени и ссутулив плечи. Он кажется немного рассеянным, когда кивает и встает, проходит мимо Дина, слегка задевая его, и закрывает дверь ванной за собой. Дин дожидается, пока снова не зашумит включенный душ, и только тогда идет к сумке, роясь в поисках штанов и футболки. Вдруг он останавливается, – пальцы сжимают грубую джинсу, – и думает: а смысл. В одном полотенце он садится в изголовье кровати и пытается сделать вид, что все как обычно. Душ выключается, слишком быстро. Дверной замок щелкает, и появляется Сэм, вытирая полотенцем волосы, капли на его коже блестят на свету. Дин сглатывает и встает, не совсем зная, что делать с руками. Сэм смотрит на него. – Что? Дин сглатывает. – Я хочу… может, мы… Когда до Сэма доходит, он улыбается, и его улыбка не вселяет спокойствия. – Конечно, – говорит он, – снимай полотенце и ложись на кровать. Дин смотрит на брата, одно мгновение выдерживает холодный взгляд, затем пожимает плечами и сбрасывает полотенце на пол. Он сможет – конечно, сможет, – он Дин Винчестер, и он может все. Он представляет себе девушек, которые у него остались по всей стране: затраханных, задыхающихся, с трусиками, запутавшимися вокруг лодыжек, на полу, за задним сидением Импалы. Он вспоминает их тихие стоны, жаркую, влажную глубину у них между ног, нежные упругие груди и кремовые бедра. Не похоже, что это ему помогает. Сэм по-прежнему смотрит на него так, словно он чувствует на вкус его страх, легкая улыбка играет на его губах. Дин стискивает зубы и забирается на кровать, не обращая внимания на глухой стук сердца в ушах. Он укладывается в самом центре, на колючем покрывале, головой на подушку, и вопросительно выгибает бровь, глядя на Сэма: какого черта ты ждешь? Сэм просто продолжает вытирать волосы, никуда не торопясь, абсолютно невозмутимо. Он даже не смотрит в его сторону. Пошел ты, думает Дин. Пошел ты. Он знает, что настоящий Сэм где-то там внутри, что его брат снова перегнул палку, переступил черту, за которой кровь и насилие. Именно в этом дело, Дин уверен, и он готов лежать тут хоть всю долбаную ночь. Но ему не приходится. Сэм наконец-то обращает на него внимание, его взгляд скользит по телу Дина, и полотенце, которым он вытирался, движется все медленнее и медленнее, пока не останавливается совсем. Сэм роняет его на пол и залезает на кровать, матрас прогибается под ним, когда он пробирается все выше и выше. Он не прикасается к Дину, просто упирается обеими ладонями по обе стороны его головы, наклоняясь так низко, что Дин чувствует запах мыла, идущий от его тела. – Я знаю, что ты пытаешься сделать, – мягко говорит Сэм. Его обжигающее в прохладном воздухе комнаты дыхание касается кожи Дина. – Да? Сэм кривовато улыбается. – Я чувствую твой страх. Ты не хочешь этого. Затем он наклоняется, прижимая губы к шее Дина. – И каково это, знать, что мы никогда не сможем расстаться, хм? Что тебе придется всюду таскаться за мной и раздвигать ноги каждый раз, когда мне нужно будет от тебя? Что так ты проведешь всю свою жизнь, пока кто-то из нас двоих не умрет? Дин не отвечает, просто хватает Сэма за волосы и тянет на себя, яростно целуя в тишине. Сэм подается навстречу, отвечая, хватает лицо Дина руками и приподнимает его подбородок вверх, большим пальцем тянет за уголок губ, заставляя рот раскрыться еще шире, заталкивая язык глубже, напирая зубами, губами. Позже Дин откидывается назад и стонет в матрас, слегка отчаянно, и произносит: «Я смогу с этим смириться». У него в заднице три пальца, медленно растягивают его до предела, рука Сэма крепко обхватывает его член. Сэм не отвечает, – может, даже не слышит его – отпускает его член и кладет руку ему на поясницу, теплую и скользкую от пота, успокаивающе нежную. Дин смотрит на брата: глаза Сэма сияют, он полностью сосредоточен на том, что он делает, и в этот момент Дин понимает, что действительно имеет это в виду. Сэм двигается над ним, и Дин закрывает глаза, доверяя, и просто плывет по течению. ~ Потом Сэм плачет, по Бобби и Эллен, и по всем остальным. Громкие, душераздирающие всхлипы, от которых сотрясается все тело, искаженное лицо пошло красными пятнами, в своем отчаянии Сэм себя не контролирует. Дин пытается положить ему руку на плечо, и Сэм отдергивается от него, как будто обжигается. Он не смотрит на него, захлебываясь своим горем. Дин поднимает свое все еще влажное полотенце с пола и встает, обматываясь. Он оставляет Сэма в покое, уходит в ванную, закрывая за собой дверь. Через тонкий слой дерева он все равно слышит брата, звуки горя вливаются ему в уши, и когда Дин включает душ и снова встает под теплые струи, шум нисколько не умолкает, эхом отдаваясь в голове. Может быть, думает Дин, в один прекрасный день Сэм к нему прислушается. Они поговорят, и, может, Сэм услышит «спасение мира» вместо просто «убийство». Услышит «Я хочу этого» вместо «изнасилование». Может, когда-нибудь они смогут коснуться друг друга, посмотреть друг на друга и не вспоминать. Дин прижимается лбом к холодной плитке и просто стоит, моргая, когда вода попадает в глаза. Легко не будет. Эта цена, которую им обоим придется заплатить. Конец.