Бумажник и синяя резинка

I laid all the contents of your wallet on the floor Like a holy relic

Or a mystery novel

I thumbed them in the dim light

Searching for a clue

Wallet — Regina Spector

… Эдмунд не особо верил в концепцию родственных душ. То есть, как бы сказать… Он видел примеры. Он видел людей, искренне уверенных, что их соединила судьба свыше, да в конце концов у него тоже была эта нелепая подсказка на правом предплечье с годом рождения соулмейта. Нет, ну серьёзно, сколько людей родились в 1953-м? Как это вообще должно хоть кому-то помочь? Конечно, помимо этого были и другие признаки для выявления соулмейтов. Проблема была в том, что у каждого они были свои. Кто-то слышал музыку, что напевает его вторая половинка. Кто-то клялся, что видел нить, связывающую его с любовью всей его жизни. Кто-то просто осознавал всё с первого взгляда и в принципе не мучался — таких Эдмунд вообще не понимал. Способов было правда много. У кого-то не было ничего, кроме года. У кого-то даже года не было. И ведь жили же как-то! Например, родители всех четырёх Пэвенси не были друг для друга родственными душами. И тем не менее Эдмунд сомневался, что сможет найти более любящих и преданных друг другу людей, чем мама с папой. Поэтому в их семье тема соулмейтов никогда не была настолько сакральной, как во многих других. Эдмунд до сих пор лишь для вида скалился на Питера с его «Кэтрин» на руке вместо года. Такое бывало, и едва ли такое имя было лучше, чем дата, — примерно такой же уровень ясности и определённости. Сьюзен со своим «1939» на предплечье часто прятала чернильную надпись, хотя никто и никогда особенно не гнобил за знаки судьбы. Она всё равно скрывала это, будто разница в возрасте это что-то ненормальное, и, возможно, она слишком сильно беспокоилась об этом, пусть даже оно того не стоило. Это в любом случае не мешало Сью иногда морщиться от того, как передавалась в её восприятие явно не её боль, когда её загадочный соулмейт умудрялся получить какое-то ранение. У Люси вот ещё вообще не было отметки. И не было известно, появится ли она вообще. Одно Эдмунд знал точно — они примут её любой, и он был бы в этом списке первым. В общем-то, создавать со своей родственной душой семью после встречи было необязательно. Это было рекомендацией, а не приказом, и его было так же легко игнорировать, как правила хорошего поведения в школе или вроде того. Эдмунд вот вообще не собирался этого делать. Пока один из его совершенно рядовых дней не начался с того, что, собираясь на работу, он понял, что не может найти все свои карты. Обычно он перехватывал их синей резинкой, просто чтобы не потерять, и закидывал в карман пальто в компанию ко всякой мелочи, обрывкам бумаги и другим подобным штукам. Нормальные люди носили для таких вещей бумажник, или портмоне, или что-то вроде того, но семья Пэвенси никогда не была особенно богатой, а уж в нынешний кризис тем более, и если Эдмунд мог сэкономить на покупке кошелька из кожи в магазине на Эвин-роуд через два квартала — что ж, он так и делал. Обычная резинка справлялась с удержанием его карточек и денег от потери почти так же успешно, и здесь было больше плюсов, чем минусов. И он совершенно не ожидал, что может потерять что-то настолько важное. — Питер, не видел все мои карты? Не могу их найти. Они ещё обычно ярко-синей такой резинкой перевязаны, помнишь? Старший брат, с которым Эдмунд делил комнату сколько себя помнил, окинул его коротким скептичным взглядом, пока поправлял галстук перед зеркалом. — Понятия не имею. У Сьюзен спроси, это она обычно в этой квартире имеет право что-то перекладывать с места на место. Взявшая так много привычек от их матери Сьюзен нашлась на кухне, разогревающей завтрак на всю их отколовшуюся от родителей семью, и Эдмунду было неловко её отрывать (а то так можно и без еды остаться, если старшая сестрёнка не в духе), однако он преодолел себя. — Сью, не знаешь, где мои карты? Совершенно определённо находящаяся сегодня не в духе Сьюзен так и не ответила, вместо этого одним только взглядом высказав всё, что думает о неразумных рассеянных братьях, которые умудряются потерять такие важные вещи и за которыми постоянно надо приглядывать. Эдмунд слышал эту тираду от неё несколько раз, в разных вариациях и во всех красках, и на самом деле ему хватило ещё первого. Вопрос потерянных вещей как-то сам собой растворился и забылся до тех пор, пока Эдмунд не вышел из дома. После школы он так и не пошёл продолжать обучение, и наняться вместо этого получилась к какой-то дальней знакомой его матери, которая содержала бакалейную лавку на соседней улице: пусть платили там мало, зато близко к дому и без завышенных требований. Эдмунда на данный момент всё устраивало. Вот так, идя быстрым шагом по улочкам лениво просыпающегося Лондона и по привычке глядя исключительно себе под ноги, Эдмунд и заметил его. Самый обычный на свете бумажник. Из чёрной кожи, возможно, немного более качественной, чем та, к которой привык Эдмунд, но всё же… непримечательный. Тем более ещё и лежал он прямо посреди улицы, уткнувшись в мостовую пыль, бесконечно переносимую людскими ногами с места на место по городу. Однако почему-то Эдмунд чуть не споткнулся, когда увидел его. Если спросить его о том, что он почувствовал в этот момент, он бы наверняка сказал: «Ничего». И это была бы правда — совершенно ничего, причём вообще: на какое-то время притихли звуки торопливо шагающих людей и зазывающих к себе что-то купить ларёчников, немного потух мягкий свет утреннего солнца, которое пробивалось сквозь остатки ночного тумана над крышами. А потом в Эдмунда кто-то врезался, больно толкнув плечом, и мир мгновенно вернулся к своей обычной скорости, будто ничего не произошло. Вот только чёрный бумажник продолжил лежать там, полуоткрытый и преступно бесхозный, прямо посреди улицы, где его не втоптали в грязь и не украли только по счастливой случайности. Поэтому разумеется Эдмунд опустился на корточки и подобрал чужую вещь. Ведомый чем-то непонятным и едва ли осознанным, он закинул свою находку в карман — туда, где до этого всегда лежали его карты, перехваченные синей резинкой, — и пошёл дальше на работу, болезненно вдруг осознавая, что теперь он точно опоздает на смену и добродушная, но строгая к этому работодательница миссис Хэмс оставит его компенсировать это время позже чем-то вроде дополнительных обязанностей или лишнего часа. Проклятье. Однако почему-то случайно оброненный незнакомцем бумажник, надёжно лежащий теперь в его кармане, оказывал на него странное, почти успокаивающее или утешающее действие, и из-за этого справиться с несправедливостью и грузом наказания стало намного легче. А когда он пришёл домой в тот день, возвращающаяся с работы раньше всех Сьюзен почти с порога кинула ему в лицо стопку пластиковых карт, которые, отскочив от воротника пальто, все как одна попадали на землю. — Люси просила передать, что нашла это под твоей кроватью во время уборки и тоже понятия не имеет, как ты так умудрился. Но хорошо, что твоя потеряшка нашлась! — позитивно закончила она, однако Эдмунду почему-то было неприятно соглашаться с ней. Итак, беспокоиться было не о чем. Больше дел на день у Эдмунда не было. В ожидании возвращения Питера с его работы и обязательного семейного ужина он тем временем закинул свои карточки обратно на место, болезненно ощутив потерю удобной резинки, служившей ему лучше любого портмоне, — и наконец после всего этого осмелился достать на свет украденный-подобранный-какая-разница бумажник. Он разглядывал его с такой опаской, будто правда украл, а не просто нашёл нашёл посреди улицы. Обычная обработанная кожа, немного ребристая, немного потёртая, но тщательно очищенная Эдмундом от следов дорожной пыли. Он всё ещё не понимает, почему чувствует себя так странно, бережно крутя в пальцах этот несчастный бумажник, будто это нечто бесценное. Одна его часть, рациональная и логичная, осознаёт, что это самая обычная вещь, которая есть почти у каждого человека в Лондоне. А другая часть метущегося разума с придушенным хрипом шепчет на ухо, что именно этот — особенный. Чем особенный и почему — неважно, но от невидимого и только едва ощутимого очарования перехватывает дыхание, а глаза невозможно отвести, словно заворожённые. На столе в их с братом комнате, спрятавшись от всего мира, Эдмунд с почему-то дрожащими руками впервые раскрывает защёлкивающуюся кнопку сбоку и осматривает содержимое, принадлежащее кому-то незнакомцу, который наверняка уже обнаружил пропажу и теперь думает, что с этим делать. От понимания, насколько то, что он сейчас делает, странно и ненормально, у Эдмунда на секунду сердце прыгает в горло, почти придушивая, и ему приходится сделать паузу, чтобы просто вдохнуть поглубже и убедиться, что он не собирается задохнуться. Внутри бумажника несколько отделений, и Эдмунд заглядывает в каждое по порядку, оттягивая кожаные перегородки, расстёгивая узкие и немного заедающие молнии, с характерным звуком щёлкая металлическими кнопками. В самом большом отделении, разумеется, лежат деньги, но Эдмунд отдёргивает от них руки, как только видит. Судя по толщине стопки, от которой он боязливо отводит глаза тут же, это похоже на его зарплату за месяц или полтора, если не больше. Точно больше, если учесть гремящую в соседнем кармане мелочь. Эдмунд не хочет даже видеть это, игнорирует, не чувствуя ни капли интереса или даже любопытства. Но секунду одна шальная мысль закрадывается в его голову: а зачем он тогда открыл этот бумажник? Он не хотел увидеть деньги в кошельке? Что за бред? Что он тогда собирается там найти, если не самое очевидное наполнение? Похоже на безумие. Но именно в тот момент, когда в сознании всё же побеждает идея отложить в сторону чужую вещь, его пальцам поддаётся молния, прячущая за собой один из многочисленных внутренних карманов, и Эдмунд не успевает себя остановить, прежде чем заглядывает туда. Это карты. Похожие на те, которые у него самого лежат сейчас неаккуратной россыпью где-то. Проездные для транспорта, некоторые скидочные, в которых он туманно узнаёт названия виденные пару раз в жизни магазинные вывески, хотя ни разу не бывал внутри. Самым знакомым оказывается карточка из видеопроката — местный салон через две улицы единственный на район, и Пэвенси сами иногда, очень редко, берут там что-нибудь, чтобы посмотреть всем вместе. У Питера такая же лежит где-то, хотя Эдмунд не знает, где точно. Теперь владелец бумажника кажется уже намного ближе, из-за этой одной детали. Будто то, что этот неизвестный человек минимум однажды бывал в том же видеопрокате, что и Эдмунд, делает их почти знакомыми — и это странное ощущение. В дальнем тонком отделе получается нащупать что-то, похожее на ламинированную бумагу, и когда ведомый необъяснимым любопытством Эдмунд достаёт её и включает настольную лампу, чтобы получше рассмотреть, это оказывается… Фотография. Точнее, поправляет он сам себя, это несколько фотографий, плотно прилегающих друг к другу и почти слипшихся из-за особенного покрытия, которое не даёт им стереться. Оно немного прилипает и к рукам, когда Эдмунд раскладывает три фотографии в ряд и приглядывается с максимальной внимательностью. На первой из них очень красивая пара. Мужчина с тёмными волосами обнимает женщину немного ниже с кудрями светлого оттенка, который не разглядеть на чёрно-белом фото. Оба улыбаются так широко и счастливо, глядя друг на друга и обнявшись, что не остаётся сомнений, что это возлюбленные, возможно даже находящиеся в браке друг с другом — Эдмунд замечает полоску кольца на безымянном пальце девушки и почему-то уверен, что у мужчины такая же на той руке, которая закинута сзади на её плечи. Они выглядят счастливыми и очень влюблёнными, и от фотографии веет этим теплом, которое бывает от очень личных и радостных моментов, пойманных на камеру. Вторая фотография кажется почти противоположной, и Эдмунд не понимает, почему он чувствует от неё такой холод, что расслабленное от гармоничности предыдущего кадра его сердце на секунду замирает от озноба на этом. Тут тоже семья, очевидно, только какая-то совсем другая. Мужчина с короткой бородой и более резкими, неприятными чертами лица одной рукой немного приобнимает темноволосую женщину, которая улыбается, но улыбка едва ли достигает её глаз, потому что в её глазах куда больше усталости и отстранённости. Даже свёрток с младенцем в руках не делает её счастливее, и Эдмунд снова возвращается взглядом к мужчине. Почему-то его непреклонный взгляд почти пугает, направленный сверху вниз, со следами надменности и жёсткости. Эдмунд удивляется сам себе — обычно он не умел так ярко различать эмоции людей, не составлял мнение о людях по случайным изображениям. Но он ничего не может поделать с тем, как за секунду у него появляется желание ударить этого неизвестного мужчину со второй фотографии, встряхнуть за плечи женщину и защитить ребёнка оттуда же и… почему-то первая фотография вызывает какую-то светлую-светлую грусть, почти ностальгию. Все эти чувства слабые, но устойчивые и неизвестно откуда появляющиеся. Эдмунд не хочет с ними разбираться — в конце концов, он даже не знает никого из этих людей. Только тогда он замечает, что на самом деле на второй фотографии есть ещё один человек. Он стоит чуть дальше и почти прячется за фигурами мужчины и женщины с ребёнком, одетый неприметно и даже будто с намеренным желанием затеряться на их фоне. Это парень. Немного отвёрнутое в сторону лицо не позволяет разглядеть его черты в подробностях, однако тёмные и немного вьющиеся на концах волосы чем-то неуловимо напоминают Эдмунду о паре с первой фотографии. Он не может разглядеть глаз, скрытых за этими волосами, но уверен, что они должны шарить в поисках повода сбежать отсюда, с этой фотографии, от этих людей рядом. Эдмунд хочет ему помочь. Парализованный силой этого желания и слишком сильно впившийся пальцами в угол этой фотографии, он даже почти забывает о последнем лежащем перед ним кадром. Это фотография мальчика. Относительно свежая, в отличие от двух более старых, и мальчик на ней несмело улыбается чуть в сторону от камеры самым уголком губ, одетый в школьную форму, с учебным портфелем в руках. Подумав немного, Эдмунд приходит к предположению, что это может быть подросший младенец со второй фотографии. Это кажется вероятным, и отпечатки времени на всех трёх снимках перед ним словно хотят ему что-то подсказать. Сначала, очевидно, та первая, где счастливая пара, потом явно несчастная семья, а в конце этот немного опасливый мальчик-первоклассник. Никаких указаний годов нигде нет, но перевернув все фотографии Эдмунд находит несколько подписей с обратной стороны. На самом деле, «подписи» — это очень сильное слово. На третьей фотографии она самая простая. «Горжусь им», — гласит ясная и словно сама по себе гордая строчка наискосок, с нажимом выведенная чёрными чернилами над одним из углов. Эдмунд улыбается, когда видит её. Он не знает, написано это рукой кого-то из его родителей, просто членов семьи или вроде того, но этого мальчика явно сильно любят, кому бы ни принадлежала эта заметка. На первой фотографии подпись различить куда сложнее. Занимающая много места по центру оборота снимка, она вся истёртая, переписанная иначе, а потом снова зачёркнутая и смазанная, и Эдмунд не может нормально разглядеть, что скрывается за слоями исправлений и корректировок. Где-то из-под грязи чернил выглядывает с краю то ли «вас», то ли «вам», куда более неровным и менее жирным почерком, чем на фото с мальчиком, и Эдмунд не уверен, что знает, о чём это говорит. На обороте второй фотографии нет ничего. Совсем. Ни одного слова, ни единого росчерка, даже по углам. Полная пустота, и, конечно, этому может быть множество объяснений, но Эдмунду почему-то кажется, что на ней просто не хотели ничего писать и оставили так умышленно. Фотографии он складывает обратно так же аккуратно, как до этого осторожно сложил карты, и кладёт обратно. Только немного замирают руки над вторым снимком, когда взгляд Эдмунда спотыкается о того стоящего немного в стороне парня. Он явно не просто так стоит в кадре, он должен быть с этой семьёй, но почему-то и мужчина, и женщина ведут себя так, будто его там, рядом с ними, нет. Будто там должны быть только они вдвоём с младенцем, а этот темноволосый парень позади — просто так, проходил мимо, случайно попал в кадр и едва ли имеет к ним отношение. Впрочем, судя по его отвёрнутому в сторону от камеры лицу, он отвечает им полной взаимностью, однако легче от этого почему-то не становится. От каждой фотографии буквально веет эмоциями, чувствами, которые Эдмунду незнакомы, но которые он считывает так, будто эти снимки были сделаны для него. Или это он был создан так, чтобы быть способным с первого взгляда расшифровать и воспринять эти чужие переживания, даже не зная, чьи они. В данный момент они почти полностью превратились в его собственные — настолько острыми они стали, настолько глубоко пробрались ему под кожу. Эдмунд думает, что этот бумажник может принадлежать любому из людей с фотографий, кроме, разве что, мальчика с третьей, потому что он должен и сейчас быть ещё достаточно юным, а школьникам не выдают столько денег, сколько тут есть, в качестве карманных расходов. По крайней мере, Эдмунду никогда не выдавали, но он уже чувствует, что между ним и владельцем этого кошелька есть достаточно много отличий — почти пропасть. Продолжая исследовать чужой бумажник, он находит последнее отделение, и, пока в голове роятся сотни и сотни предположений, что может там скрываться, он почти с замиранием сердца тянет в сторону опять заедающую тугую молнию, и… — Эд! Сколько мне ещё раз повторить, что все за ужином собрались? Появившаяся прямо за его спиной Сьюзен — Эдмунд может поклясться, что не слышал её приближающихся шагов и даже того, как она открыла дверь, — опускает руку ему на плечо и немного трясёт, чтобы привлечь к себе внимание, и парень в ответ на это роняет из рук рассматриваемый до того бумажник. С характерным шумом и шорохом тот приземляется на пол, и Эдмунд наклоняется за ним быстрее, чем успевает подумать. — Скоро буду, дай мне минуту. Боже, уже ужин. Он несколько часов потратил на изучение кошелька, который он просто подобрал на улице перед работой. Серьёзно. Это ненормально. — Что это там у тебя такое? — не отстаёт старшая сестра, и Эдмунд от тона её голоса чуть не стукается затылком о край стола, когда достаёт наконец бумажник и бесполезно пытается скрыть его в руках. — Ничего. — Правда? — недоверчиво щурится на него Сьюзен и пытается разглядеть внимательнее, но Эдмунд уже суёт находку в ближайший попавшийся ящик и со стуком захлопывает тот быстрее, чем она успевает увидеть хоть что-то. По крайней мере, он на это надеется. — Это что, портмоне? Эд, не говори, что ты спустил все свои деньги на то, чтобы… — Нет! Нет, это не моё, окей? — говорит он почти в панике, которую не может объяснить, но может чертовски сильно почувствовать в один момент каждым своим нервом. — Ты украл его? Эд… — нависает над ним шокированная Сьюзен, и Эдмунда мутит от мысли, что это было на самом деле первым, о чём она подумала. — Нет, не украл. Нашёл. Неважно. Пойдём ужинать, да? Быстрее, чем сестра успевает сказать ещё хоть что-то, Эдмунд встаёт из-за стола и спешит вон из комнаты, совершенно не желая продолжать этот разговор. Он не знает, почему мысли о бумажнике из чёрной кожи, лежащем в ящике стола их с братом комнаты, так заметно тревожат его, но они тревожат, причём очень сильно. Эдмунду буквально становится плохо, когда он думает, что кто-то может взять его в руки, кто-то, кроме него самого. Особенно Сьюзен или Питер. Они никогда не относились к нему по-настоящему серьёзно, и они не поймут… Что ж, они не поймут то тянущее, завороженное и привязанное, что он сам пока ещё не понимает, что просыпается в нём от одного взгляда на найденную вещь, даже от одной мысли об этом. И он подумает обо всём позже. За столом он замечает, что Питер как всегда задержался на работе и не успел к ужину. Вместо любых колких высказываний на этот счёт, от которых предостерегает взгляд сидящей напротив Сьюзен, он улыбается Люси, которая с энтузиазмом отвечает тем же и принимается взахлёб рассказывать, как прошёл день в школе, где она доучивается последний год. Эдмунд правда пытается слушать её со всей внимательностью, но в итоге все его мысли всё равно утекают в сторону закрытого ящика стола и чёрной кожи, которая словно зовёт его к себе. … На следующий день Эдмунд просыпается раньше всех остальных в доме. Это странно, потому что раньше он обычно немного опаздывал и расталкивать его приходилось более пунктуальному Питеру, который всегда, всегда пробуждался раньше. Но не сегодня. Почему-то. Приняв это, чувствующий себя неожиданно вполне выспавшимся Эдмунд поворачивается на бок, и его взгляд сразу напарывается на рабочий стол. Стол, где всё ещё лежала не принадлежащая им вещь, которую он вчера перепрятал в самый нижний ящик, чтобы никто из других Пэвенси случайно не нашёл и не принялся изучать сам. От одной только этой мысли Эдмунда пробирает нездорово ледяная волна по всему телу, будто он заболел. Но он не болен. На самом деле он просто нашёл вещь на улице и почему-то притащил домой, хотя не должен был. Бред какой-то. Игнорируя всё это и в том числе тревожные звоночки в голове, Эдмунд пытается заснуть снова. В итоге он просто лежит с закрытыми глаза и усиленно старается ни о чём не думать, пока не слышит, как в коридоре начинает чем-то шуршать наконец проснувшаяся Сьюзен, а на кровати в противоположной части комнаты возится Питер. Под удивлённым взглядом старшего брата Эдмунд встаёт раньше и принимается застилать постель. — Сегодня конец света? Чего ты-то так рано? — хмыкает Питер со своей кровати. — Или это миссис Хэмс наконец поклялась уволить за очередное опоздание, как давно хотела? Эдмунд тяжело вздыхает с прикрытыми глазами и не реагирует на подколку. — Нет, просто выспался. И тебе с добрым утром, братец. В этот день Эдмунд на работу не опаздывает. Да и по улице он идёт куда быстрее, чем обычно. Потому что перед выходом у него возникла одна мысль, показавшаяся на момент совершенно естественной, а в следующую секунду необъяснимо ужаснувшая. Он удивился, когда не нашёл на ощупь в кармане кожаного бумажника. И даже пробежался ищущим взглядом по прихожей, будто должен был найти его там, где-то близко, совсем под рукой. Словно это уже давно и неотъемлемо его вещь. Хотя это очевидно не так. И даже при всём этом, идя почти бегущим шагом по улочкам Лондона и уклоняясь от столкновений с такими же торопящимися горожанами, Эдмунд нервно замечает за собой мысли о том, что… А разве не было бы хорошо взять этот бумажник с собой? Разве не было бы ему от этого… спокойнее?.. Это подспудно пугает его, и он ускоряет шаг ещё больше, отчего и приходит в магазин миссис Хэмс в итоге за неслыханные пятнадцать минут до начала своей смены. Впервые в жизни настолько рано. … Вчера он так и не смог подробно рассмотреть то, что находилось в последнем отделе. И вполне возможно, что именно это становится причиной того, что именно Сьюзен застаёт его в таком положении: сидящим на полу их с Питером комнаты, пока вокруг него, как священные реликвии некой древней цивилизации, ровными рядами разложено всё это — чужие карты, фотографии, ни разу особо не тронутая пачка денег, на которую его семья могла бы прожить минимум месяц, и — самое ценное. Удостоверение личности владельца бумажника. Немного дрожащими кончиками пальцев он держит его перед собой, пронизывая взглядом насквозь, и именно таким его находит Сьюзен. Эдмунд не слышит, как она в качестве привычного предупреждения стучит в дверь, не ожидая ответа. Как она с негромким характерным звуком проворачивает ручку и входит. Даже её шумного, удивлённого вздоха от увиденного зрелища — ничего из этого он не слышит, пока тишина вдруг не взрывается. — Боже, Эдмунд, что это?! — забыв, зачем изначально пришла, вскрикивает сестра, и, ну, Эдмунд бросает на неё всего лишь один короткий взгляд, всё ещё наполовину в собственных мыслях. Потому что перед ним — удостоверение личности на имя Каспиана Тельмарса. Вероятно, самого красивого и самого завораживающего парня, что Эдмунд вообще видел в своей жизни. Хотя он никогда даже не заглядывался на парней. Или на девушек. Или на кого-либо вообще, если так подумать. Но даже так — он может сказать по всего одной мелкой фотографии, что этот Каспиан потрясающий. Короче говоря, у Эдмунда есть хорошее оправдание тому, почему он почти не реагирует на появление старшей сестры, не может толком расслышать смысл её слов и ответить хоть что-то вразумительное. Ему не до этого. Он с жадностью оголодавшего пожирает взглядом каждую деталь во внешности парня, которого уже определённо знает как того «лишнего» человека со второй фотографии, где определённо эти же тёмные волосы почти до плеч закрывали его лицо от камеры, которая вместо него снимала мужчину, женщину и младенца. Кем они тогда приходятся Каспиану? И почему от их отстранённых взглядов Эдмунду становилось настолько некомфортно? — …Ты вообще слышишь меня, эй?! — вдруг гаркает над ухом повышенным тоном Сьюзен, и Эдмунд чуть не падает назад от неожиданности, впервые в полной мере осознавая присутствие старшей сестры в комнате. — И что это там у тебя такое, а? Рука девушки тянется к удостоверению, в которое Эдмунд и так вцепился, подобно утопающему. Кажется, что если он отпустит его или передаст кому-то, то потеряет самое важное, что есть у него в жизни. И вот к этому протягивает свою руку Сьюзен. Что-то внутри него с оглушающим щелчком переключается — и в следующую секунду он уже чувствует тонкое женское запястье под своими пальцами. — Ай! Больно! Эд, что с тобой? Отпусти! Несколько одуряюще долгих секунд Эдмунд продолжает едва ли понимать, что происходит. Только потом он осознаёт — и смотрит немного стеклянными глазами на то, насколько сильно сжал руку старшей сестры в своей стальной хватке. Эдмунд может чувствовать её пульс, может различить на ощупь форму некоторых костей и может, кажется, при желании вывихнуть ей запястье. Разумеется, он мгновенно разжимает пальцы. Сьюзен тут же отшатывается назад и обхватывает начавшую краснеть кожу второй рукой, пряча её подальше от брата. Он не может винить её за на секунду промелькнувший в глазах страх. — Что происходит, Эдмунд? — уже куда более спокойным и опасливым голосом спрашивает девушка, механически растирая кисть и подступая к нему на этот раз аккуратнее, шаг за шагом, как к опасному дикому животному. — Ты ведёшь себя странно. С тобой точно всё хорошо? Поговори со мной. Только после этого, после её искренне взволнованного тона, к Эдмунду по-настоящему возвращается его дар речи. — Кажется, я нашёл своего соулмейта, Сью. … Они сидят все вчетвером на «семейном совете», как это сборище на тесной кухне в один голос называют Питер и Люси, и обсуждают это. — Эд, ты уверен? — с сомнением переспрашивает Сьюзен, похоже, в пятый раз, и с каждым разом Эдмунд всё меньше верит в собственные слова. Поэтому сейчас он вообще напряжённо постукивает пальцами по столу и запрокидывает голову назад, уставившись в потолок. — Да не знаю я! Сколько можно? С чем это вообще можно сравнить, как это должно ощущаться правильно, хоть кто-то из вас знает? Наверное, это странно, если первым своего соулмейта находит третий по старшинству ребёнок в семье. Питер и Сьюзен одинаково тупят взгляды в стороны, то ли от зависти, то ли от неловкости, то ли… Эдмунд на самом деле уже так устал пытаться понять, что они хотят из него вытянуть. Он всё ещё не выпускает чужое удостоверение личности из рук и теперь крутит в пальцах уже давно согревшийся от его хватки пластик. — Это большая редкость, когда родственную душу находят в таком раннем возрасте… — осторожно тянет Сьюзен, и она права, да, но… Эдмунд не хочет её слушать. Не хочет ей верить. Потому что уже примерно сотню раз слышал этот аргумент от собственного мечущегося сознания. — Да что это за ерунда вообще? — врывается в разговор Питер и ударяет плашмя ладонью по столу. — Не бывает людей с именем «Каспиан»! Это бред! Ни один отец так своего сына не назовёт, это же смешно! — Заткнись, — быстрее, чем успевает подумать, огрызается на него Эдмунд. — Если завидуешь, то лучше просто промолчи. Хочешь — иди искать свою Кейт среди половины женского населения Лондона, а ко мне не лезь. Питер вскипает мгновенно и до ста градусов по Цельсию, но на месте его единогласно удерживают Сьюзен с одной стороны и Люси с другой. Лишь благодаря их стараниям между парнями не начинается настоящая драка. — Эд, немедленно прекрати быть таким грубым! — осаживает его Сью, строго хмуря брови. — И то, что мы никогда не слышали этого имени, не делает его несуществующим, Пит. Повзрослей уже. Питер вместо ответа фыркает, закатив глаза, но затем ойкает от того, как ему колко врезается под рёбра локоть Люси. Начинается несерьёзная, но довольно шумная перепалка. А Эдмунд не смотрит на них. Вместо этого взгляд его снова примораживается к зажатой в его руке вещи, будто ничего кроме неё в мире просто не существует. — Год совпадает, — бросает он в пустоту, и шум утихает тут же. Год и правда совпадает. 1953 на его предплечье словно покалывает, когда он смотрит на соответственную строчку чёрных цифр, вдавленных в пластиковую карту. Это не может быть совпадением. — И это всё ещё может быть совпадением, Эд, — мягким голосом ломает его попытки самоубеждения Сьюзен. — Повтори ещё разок, откуда у тебя это? Эдмунд послушно повторяет. Раз уже в третий за последние полчаса, наверное. С каждым новым пересказом эта история даже ему самому кажется всё более и более… Питер прав. Бредовой. — Найти кошелёк — это не магия, — категорично подтверждает его худшие мысли брат. — Вот видеть общие сны со своим соулмейтом, забрать цвет одного глаза у него или слышать его мысли — это проявления связи. А в случайный день найти случайный брошенный кошелёк кого-то, кто определённо тоже живёт в Лондоне и более чем мог на самом деле в реальности его там обронить, — это просто совпадение. Особенно если нафантазировать сверху невесть что. У Эдмунда скрипят зубы. Всё его тело полыхает от несогласия, от бешеного желания отрицать это либо до хрипа, либо до тех пор, пока Питер не признает, что несёт совершенную чушь. Однако он не делает этого, не хочет опозориться и сцепляет челюсти ещё сильнее, пока не начинает болеть основание черепа. Его не должны так задевать эти слова (в которых и правда определённо есть доля логики). Тем более не должны, если это на самом деле связь соулмейтов, неважно насколько странная, — потому что связь соулмейтов это нечто неоспоримое. Абсолютное. Не подлежащее спекуляциям и отрицанию со стороны или изнутри. Может быть, Эдмунд чувствует себя таким уязвлённым именно потому, что… …потому, что сам себе это нафантазировал? — Мне плевать, верите вы мне или нет, — жёстко прерывает он очередную перепалку Питера и Сьюзен. — Я чувствую, что это моя родственная душа. Я уверен в этом. Больше мне ничего не нужно, и думайте что хотите. Под воцарившуюся гробовую тишину он встаёт и вскоре хлопает за собой дверью своей комнаты. Впрочем, хлопок он тоже не слышит. Вероятно, Эдмунд просто ничего не различает за писком в собственных ушах. Под аккомпанемент этого писка, полностью подавляющего его мысли, он без разбору сгребает с пола все вещи из бумажника Каспиана и швыряет на свою кровать, куда в следующую секунду падает и сам. В итоге он сворачивается отчаянным и немного дрожащим клубком вокруг этих смехотворных карт, фотографий и купюр, к которым никогда не осмелится прикоснуться. Хотя смех вызывать тут может только он. Своей жалкостью и потерянностью, которые воющей бездной разверзаются внутри Эдмунда прямо сейчас, и рваная дыра внутри его груди болит. Противоречия раздирают её ещё больше, ещё шире, а сил на сопротивление уже не остаётся — все сдерживаемые до сих пор сомнения просто налетают и терзают его всем скопом, и путь им открыли именно те, кто должны были поддержать. Эдмунд не знает, что ему делать дальше. Он засыпает раньше, чем успевает даже немного задуматься, просто слишком вымотанный для этого. … Утро не приносит облегчения. Эдмунд бережно собирает хаотично сброшенные на кровать вещи и вкладывает их в бумажник строго на те места, которые они изначально и занимали, — он не уверен почему, но может точно поклясться, что на самом деле эта расстановка отпечаталась до мельчайших подробностей в его памяти так, как до этого ни одно знание за всю его жизнь. То же самое он может сказать и про черты лица Каспиана. Эдмунд просто знает, что не способен забыть этот прямой взгляд его тёмных глаз, немного обезличенный камерой, но всё ещё словно передающий персонально ему, Эдмунду, так много. Сложив всё так, как было, он даже не раздумывает. И просто забирает бумажник с собой на работу. Теперь он определённо не может оставить его дома, где другие Пэвенси могли бы… Это было глупо. Эдмунд не понимает до конца, что именно его так напрягает и, если быть откровенным до конца, пугает, но он всё ещё помнит точный оттенок покрасневшей кожи на запястье Сьюзен просто от того, что она посмела протянуть руку к вещи Каспиана. Он не хочет повторения — и не хочет давать никому даже причины коснуться того, что им не принадлежит. С каких пор он решил, что случайно подобранная на улице находка — его личная собственность, Эдмунд понятия не имеет. И не хотел бы. Он не разговаривает ни с кем в то утро. Дома царит угнетающее молчание, которое прежде никогда ещё не слышали эти стены, пока все четверо Пэвенси были там, но Эдмунд не имеет ни малейших сил или даже желания сделать с этим хоть что-то. На работе он тоже молчит почти целый день, но там для него это привычно. Миссис Хэмс ничего не замечает, и Эдмунд подозревает, что в таком своём варианте, лишённым сарказма и неуместных ироничных ремарок, он нравится своей работодательнице даже больше. Впервые он совершенно не хочет идти домой после смены. И вместо этого почти целых три часа бродит бессистемно по лондонским улочкам и подворотням, ни о чём не думая и полностью очистив голову, но… иногда поглядывая себе под ноги. Просто так. А на самом деле — потому что, возможно, если бы он нашёл ещё один потерянный бумажник, это и правда значило бы, что всё это — просто нелепое и до боли смешное совпадение, которое не имеет никакого значения. Найти кошелёк — это не магия. Найти два — тем более. Просто обыденное событие, потому что в столице Англии и правда наверняка ежедневно теряется и находится просто невероятное количество вещей. Это — норма, а не судьба. Иначе и быть не может. … Другой бумажник он так и не находит. Хотя можно сказать, что он правда старался это сделать. … Пока Питера нет дома, а Сьюзен легко втягивается в эту игру с «я не замечаю тебя, а ты меня», Эдмунд не может удержаться и снова раскладывает содержимое чужого кошелька, закрывшись в их с братом комнате. Только на этот раз устраивается он уже не на полу, в отличие от прошлого, а на собственной кровати, раскладывая всё поверх тёмного покрывала, на котором эти вещи выглядят очень контрастно. (Он делает это ради контрастности. А не потому, что от мысли снова положить что-то, принадлежащее Каспиану, на холодный пол, у Эдмунда неприятно скручивает сердце. Расположиться на кровати кажется как-то… более уважительно, что ли. И это, конечно, ничего не значит. Особенно того, что Эдмунду просто в глубине души нравится видеть вещи этого незнакомого ему парня на собственной постели, словно хотя бы какую-то его частичку он может забрать себе.) Он снова ничего не слышит — совершенно не учится на своих ошибках. Хотя в любом случае двери у Пэвенси запирать никогда не было принято. Как и ждать ответа на стук, прежде чем войти. На этот раз Эдмунд всё же замечает это чуть раньше, чем в прошлый, и на пороге опять стоит его сестра. Вот только другая. — Привет. Я не помешаю? Люси нерешительно переминается у дверного косяка и, кажется, готова уйти тут же, как только Эдмунд скажет ей это сделать. Он не говорит. Эдмунд вспоминает, как младшая сестра одёрнула Питера на «семейном совете». Как не поддержала ни одного из братьев, которые решили устроить соревнование на самом неудобном для этого поле. Люси ни разу не сделала Эдмунду ничего плохо. И он помнит, что у неё единственной до сих пор не было метки или какого-нибудь другого указания на её родственную душу. Поэтому он медленно, задумчиво кивает. — Не помешаешь, проходи. Ты хотела о чём-нибудь поговорить? Люси с каким-то облегчением наконец заходит в комнату, ласково притворяет за собой дверь и, немного помявшись, присаживается на край кровати Питера, странно тихая и немногословная. — Н-нет, не совсем, — говорит она. — Я просто побуду тут немного, можно? С раннего детства, когда в ходе одной старой и очень громкой ссоры, глупую причину которой Эдмунд уже не мог вспомнить, он довёл младшую сестру до самых настоящих слёз и так впервые почувствовал себя на самом деле ужасным человеком, он больше никогда не находил в себе сил отказывать ей. И сейчас не становится исключением — вместо слов он снова кивает и почти сразу возвращается к изучению — упоительному осматриванию по сотому разу — вещей, которые словно пришли к нему из другого мира, который он не знал и едва ли понимал, но при этом правда хотел бы узнать и понять. Как открывая дверку в чужую жизнь, снова и снова он расстёгивал молнии бумажника. Как подглядывая в замочную скважину чужой квартиры, поглаживал уголки трёх фотографий. Как подслушивая через тонкую стену, внимал шороху пластиковых карт и случайно задетых купюр. — Что ты чувствуешь? Вопрос Люси выбивает Эдмунда из затягивающего с головой транса и не даёт погрузиться обратно. — О чём ты? — непонимающе и отчасти всё ещё заторможенно пытается уточнить он. — Ну… — Девочка неловко заламывает пальцы, прежде чем поднять на него свои круглые и очень доверчивые глаза. — Ты же чувствуешь что-то от этих вещей. Так… каково это — иметь соулмейта? Что-то в её голосе заставляет его сердце вздрогнуть. Эдмунд вдруг с поразительной лёгкостью может отвести взгляд от бесценных артефактов, разложенных вокруг него, от которых прежде не мог оторваться, и теперь он смотрит на сестру, пытаясь хоть как-то облечь в слова все свои мысли, навалившиеся снова единым фронтом. Это не так больно, как было в прошлый раз. Всё ещё неприятно, да, но уже терпимо. Возможно, потому что он знает, что Люси точно не хочет его обидеть или высмеять. Это же Люси. Ей он может сказать правду не задумываясь. Видимо, ей он может сказать вслух даже то, в чём боится признаться самому себе. — Я не знаю. Итак, он правда это произнёс. На удивление, мир после этого не рухнул. Чужой бумажник никуда не исчез, сердце в груди не остановилось. Как и груз с плеч никуда не пропал, но словно бы стал немного, самую малость, полегче, от одних этих слов, которые он наконец осмелился озвучить. — Я правда не знаю. И дело даже не в словах Питера; думаю, просто я сам не могу быть ни в чём уверен до конца. Люси слушает внимательно, склонив голову к плечу и почти не моргая, как любопытный и вдумчивый совёнок. Эдмунд не думает, что сможет закончить свою мысль, у него путаются слова, поэтому он отводит взгляд и снова пытается — на его лице сама собой расцветает немного болезненная, светло-неуверенная и подрагивающая улыбка, когда он натыкается случайно взглядом на стопку из тех трёх фотографий. Сверху лежит снимок счастливой пары, и почему-то их добрые, открытые лица придают ему сил сказать всё. — Не уверен, что знаю, как ощущается наличие соулмейта. Я могу только сказать, как ощущается очень сильная вера в то, что он у тебя есть и находится где-то совсем близко. Это всё, что в моих силах. Когда он снова смотрит на Люси, та выглядит по-взрослому задумчивой, но совсем не хмурой или разочарованной. Она кажется немного отсутствующей, будто пытается переосмыслить какую-то очень сложную концепцию внутри своей головы. И Эдмунд просто… ждёт её вердикта. Иногда он на самом деле думал, что Люси и не нужна какая-то определённая одна метка. Словно соулмейтом его младшей сестрёнки был весь мир целиком. Абсолютно каждый человек — потому что Люси любила всех без исключений, и не было никого, кто не очаровывался бы ею в ответ буквально с первого взгляда. Это невозможно было осознать до конца, но и отрицать тоже было глупо. Все любили Люси — и Люси любила всех. Это — неопровержимая аксиома в мышлении Эдмунда, она ни разу не давала осечки и, он это просто знал, так продолжится и дальше. Но не был уверен, что Люси понравилась бы такая идея. Она всё же в первую очередь была обычной девушкой, которая не хотела казаться «странной» для окружающих, а вместо этого стремилась, как и все, быть принятой и любимой. Может, всё же однажды её соулмейт проявит себя. Кто знает. Эдмунд только знает, что Пэвенси всегда поддержат свою младшую, и он будет в первых рядах. В тот вечер Люси никуда не ушла. Даже поняв, что это на самом деле может быть не связь с родственной душой, которая всегда её так интересовала, а чудовищное совпадение, ошибка, шутка судьбы, что угодно, — она всё равно осталась. С разрешения пересела ближе к брату, на почтенно-вежливом расстоянии от всех вещей, чтобы даже случайно их не задеть, и с мягко и искренне блестящими глазами попросила его рассказать. Просто рассказать, что он чувствует, что успел понять, что планирует с этим делать. Конечно, только если он этого хочет. Эдмунд понимает, что на самом деле очень хочет. И поэтому они вдвоём вполне осознанно игнорируют уставшего Питера, вернувшегося с работы, и продолжают перешёптываться на кровати Эдмунда до самой ночи, иногда посмеиваясь и искренне, по-настоящему поддерживая друг друга, даже если они не говорят этого вслух. Чувствуя согревающе-тёплое прикосновение руки младшей сестры к своему плечу и не испытывая никаких трудностей от того, насколько глубоко Люси пробралась в его личное пространство и саму его душу, Эдмунд впервые понимает кое-что очень важное: на самом деле неважно, принадлежит этот несчастный бумажник его соулмейту или нет. Даже если нет — его семья не позволит ему утонуть в боли от рухнувшей надежды. … В итоге именно Люси высказывает то, о чём он думал всё это время. — Ты должен попытаться вернуть его, Эд. Ты же это понимаешь? И это очевидно так, да. Эдмунд понимает. Знает. Осознаёт. Но, возможно, он иррационально не хочет это делать. Это очень, очень глупо, но Эдмунд ничего не может с собой поделать. Демоны в его голове устраивают круглосуточные беснования и просто безостановочно генерируют самые ужасные варианты дальнейшего развития событий, если он правда осмелится и рискнёт на самом деле что-то изменить. Этот бумажник — это буквально единственное, что связывает его с его соулмейтом — возможным соулмейтом. Будто если Эдмунд правда сделает хоть шаг в сторону того, чтобы, вероятно, отдать его, потерять навсегда — и это будет концом. Всего. Всей истории. Этой прекрасной, сказочной истории, когда средний и точно самый непримечательный отпрыск из всей семьи Пэвенси был способен ночами сидеть в полумраке над принадлежащими в этот момент только ему фотографиями совершенно незнакомых людей и выдумывать без конца то, каким мог бы оказаться этот загадочный парень с неповторимым именем Каспиан в реальности. Улыбчивым или наоборот меланхоличным. До рези сконцентрированным или всегда немного рассеянным. Общительным, как Люси, или закрытым, как сам Эдмунд. Боже, да ради чего угодно — любящим кошек или собак? (Эдмунд почему-то совершенно не сомневался, что Каспиан вообще очень любит животных. Только так до сих пор и не мог понять, каких сильнее… Он точно сходил с ума.) Пока он мог безостановочно фантазировать об этом, желая и в тот же самый момент совершенно не желая узнать правильные ответы… Пока Эдмунд занимался всем этим, он был в безопасности. И он хотел оставаться там как можно дольше. Возможно, он всю свою необщительную, отстранённую и однообразную жизнь ждал именно этого. Весточки, признака, намёка. А когда дождался, то просто… слишком сильно и слишком быстро проникся. С головой упал в бесконечные вероятности, домыслы, мечты о чём-то далёком, неизвестном, но без сомнений, обязательно прекрасном. Эдмунд не был идиотом. Все эти мысли оставались строго в пределах его головы. Он знал, что в реальности так не бывает. Даже если правда найдёшь своего соулмейта, не обязательно с ним всё будет так просто. Родственная душа может отказаться от тебя. У неё может быть собственная жизнь, уже какая-то другая пара, может быть тысяча и одна причина отказаться от ершистого, неприятного и саркастичного парня, выходца из бедной многодетной семьи с окраины Лондона, который даже собственного нормального кошелька не имеет и носит карточки, перевязав их чёртовой резинкой. Это же просто смешно. Эдмунд знает. И поэтому на самом деле совершать какие-то шаги и лишать себя призрачной, зыбкой и ненадёжной фантазии о том, как бы всё могло быть хорошо у него с тем человеком, чей год рождения чернеет на его предплечье… Ему сложно это сделать, ладно? Это уже почти как надрезать собственное сердце и оставить его потихоньку истекать кровью и продолжать биться в груди. Но Люси права. Он должен это сделать. Если не ради себя, то хотя бы ради того совершенно ни в чём не виноватого обычного парня, который по собственной невнимательности выронил бумажник по дороге на работу около недели назад. Был он соулмейтом Эдмунда или нет — неважно, он просто определённо заслуживал получить обратно свою потерянную вещь. Даже если это вернёт жизнь Эдмунда к старым серым порядкам и немного — самую малость — разобьёт ему сердце. Он справится с этим. В конце концов, он никогда не будет один. … Идти в полицию, поднимать шум, делать из этого что-то громкое не хотелось. Именно поэтому Эдмунд сейчас стоит перед входом в магазин видеопроката всего их района, карточка посетителя которого была в бумажнике Каспиана, и… пока ещё не решается зайти. Он старается контролировать собственное дыхание, считает вдохи и старается найти где-то в себе запасы смелости на этот последний шаг. В его голове эхом гуляют слова Люси, её сверкающие глаза и подбадривающая улыбка, но особенно её просьба. «Найди его, хорошо? Сделай всё ради того, чтобы попытаться быть счастливым, не упускай этот шанс! Давай, я верю в тебя, это всё просто не может быть совпадением, ты должен попробовать!» Он пообещал ей. И Эдмунд скорее удавился бы, чем нарушил обещание, данное любимой младшей сестрёнке. Вот только… — Здравствуйте! Ищете что-то конкретное? За прилавком двое, молодые парень и девушка, но оба всё равно немного старше Эдмунда, и под прицелом взгляда девушки он чувствует себя немного неуютно, как и всегда перед людьми. Однако Эдмунд никогда не впадал в ступор, поэтому и сейчас он едва ли как-то внешне показывает то, насколько ему здесь неуютно. — Не совсем. Дело в том, что я недавно нашёл на улице оброненный кем-то бумажник и там была карточка вашего магазина, поэтому, возможно, вы могли бы его вернуть хозяину? Уверен, он будет его искать и точно ещё зайдёт к вам. Эдмунд не знает, откуда в нём эта уверенность, но она просто есть, так же очевидно, как и то, что он угадывает характеры людей на тех трёх фотографиях, спрятанных в одном из отделений. Девушка за прилавком вскидывает брови в удивлении, но принимает протянутую вещь и предусмотрительно заранее вынутую Эдмундом карточку, на которой есть данные Каспиана. Пока она ищет его в базах покупателей, а её коллега отвлекается на группку увлечённых гиков, обсуждающих комиксы, Эдмунд просто… ждёт. Он даже не уверен, что думает о чём-то в этот момент, просто смотрит в никуда и немного теряется во времени. — Да, такой человек и правда появляется у нас, и довольно часто, судя по списку, — наконец кивает девушка, не отрывая взгляда от новомодного экрана компьютера, которые появились повсюду совсем недавно. — Спасибо, что нашли и вернули его вещь, я полагаю; мы обещаем донести это до, м, мистера Тельмарса, как только он снова к нам зайдёт, у него как раз через пару дней истекает срок аренды одного фильма. Это облечение. Эдмунд чувствует, как на его лице правда появляется немного блуждающая непривычная улыбка, потому что… Это странно, что где-то в глубине души он отчасти продолжал сомневаться, был ли этот человек реальным? Существовал ли вообще? Каспиан казался слишком невозможным, выдуманным, будто он жил только внутри головы Эдмунда и нигде за её пределами. А теперь… Что ж, другие люди вне его семьи явно тоже видели подтверждение его существования. — …что-нибудь передать? — вырывает голос его из задумчивости. — Что? Эдмунд, видимо, и правда слишком глубоко ушёл в себя, потому что теперь люди за прилавком поменялись, и это уже девушка что-то обсуждает с компанией гиков, а парень возвышается над Эдмундом и смотрит вопросительно и весело. — Что-то передать хозяину кошелька? — повторяет парень с улыбкой. — Нам не впервые приносят чужие найденные на улице карточки, но, пожалуй, впервые они идут в комплекте с целым бумажником. Иногда нашедшие просят сказать что-то таким рассеянным лопухам, умудрившимся потерять нечто важное, — он посмеивается, озорно щуря глаза. — Часто это очень смешно, у меня даже коллекция лучших цитат есть! Хотите тоже оставить какое-нибудь послание? Обещаю передать дословно! Ну, вот и всё. Этот парень дружелюбный, весёлый, явно хочет сделать как лучше — и Эдмунд улыбается ему в ответ, когда качает головой в отрицании. — Нет, ничего. — Как, совсем? — У парня комично распахиваются глаза. — Может, хотя бы оставите своё имя, чтобы этот неудачник знал своего благодетеля? Улыбка, как приклеенная, не сходила с лица Эдмунда, когда он уверенно покачал головой во второй раз. — Нет, правда не стоит. Может, только пожелание, чтобы в следующий раз он внимательнее следил за своими вещами. Парень за прилавком больше не настаивает, вместо этого записывает что-то, а затем кивает быстро и коротко присвистывает не в тему. — Хорошо, как скажете. Ну, тогда, полагаю, до свидания! — Приходите к нам и сами, мы всегда рады новым посетителям! — кричит ему на прощание освободившаяся от компании гиков девушка и мило машет рукой, толкнув своего коллегу в плечо. Эдмунд выходит за порог — и его лживая и ни капли не естественная улыбка мгновенно рассыпается в пыль, оставляя на лице серое, бесцветное выражение. Что ж, прости, Люси, но это должно было так закончиться. Эдмунд потом придумает, как ей об этом правдоподобнее соврать, даже если он отчаянно не хочет этого делать. Не видя ничего вокруг, он идёт прочь, глядя себе под ноги и доверяясь своему автоматизму, потому что ни на что иное у него сил не остаётся. Эдмунд просто не мог позволить себе так долго находиться в этом иллюзорном мире. Несколько дней помечтать о лучшей жизни — это не порок, а вот навязываться случайному человеку, который просто обронил свой бумажник, — это уже неправильно. Нет, ну правда… Если это в самом деле была судьба, то разве не могла она послать более ясный и определённый знак? Имена и фамилии друг друга на запястьях. Поменявшие цвет глаза или пряди волос. Даже чёртова музыка — но не просто по совпадению найденный на улице бумажник, на который Эдмунд выплеснул свои потаённые мечты лишь из-за того, что очень хотел верить, что где-то в этом мире, возможно даже совсем близко, живёт человек, который предназначен только ему. Это просто не звучит реально. Однако теперь пора возвращаться в реальность, и обратно пути уже нет. Эдмунд вернул потеряшку хозяину. Больше ничего не связывает их, и так и должно быть. … — Эй! Эй, подожди! Дошедший до угла здания Эдмунд даже не собирается оборачиваться — потому что явно обращаются не к нему, — однако в следующий момент он слышит шум бега где-то позади себя, и почти тут же он чувствует прикосновение к своему локтю. Он оборачивается рефлекторно, не успев даже подумать об этом, исключительно потому, что это то, что сделает каждый человек, если посреди улицы почувствует хватку незнакомца на своей руке. А потом он просто больше не может двинуться с места. Потому что прямо перед его взглядом — немного вьющиеся тёмные волосы, стремительно бегающие непроглядно чёрные глаза и слегка рассеянная улыбка, которая неуверенным призраком бродит по заметно искусанным от нервов губам. Это Каспиан, просто не может быть никто иной. Эдмунд знает это, потому что провёл слишком много времени за разглядыванием его мелкой фотографии в удостоверении и чуть более крупного, но смазанного снимка рядом с людьми, которых он явно не любил. У Эдмунда, возможно, перехватывает дыхание. И какое-то время они с Каспианом, пробежавшим, видимо, всё расстояние — от видеопроката досюда? — дышат одинаково сбито, но при этом смотрят друг другу в глаза и немного улыбаются, как ненормальные. — Пожалуйста, скажи мне, что это ты — тот парень, что нашёл и вернул мой бумажник, — растягивая эту очень дружелюбную улыбку ещё сильнее, почти умоляет Каспиан, когда восстанавливает дыхание. — Я просто… хотел сказать спасибо? Ты не представляешь, сколько он значит для меня. Точнее, некоторые вещи там. Я правда очень тебе благодарен. У Эдмунда перед глазами проносятся снова эти три фотографии — и да, кажется, он понимает, о чём речь. И кажется, он едва ли способен вернуть себе свой дар речи, чтобы произнести хоть что-нибудь в ответ, пока он стоит перед парнем, которым буквально без преувеличений бредил всю последнюю неделю. — Не за что… — наконец неловко выдыхает он и не удерживается от вопроса: — Как ты меня нашёл? — Мы почти пересеклись в магазине. — Улыбка Каспиана становится какой-то неуловимо иной: более личной и уязвимой. — Рэйчел с Сэмом сказали, что ты ушёл всего минуту назад, и подсказали примерное направление. Остальное… интуиция, я полагаю. Судьба. Он так не говорит, но он так думает, и Эдмунд понятия не имеет, почему настолько сильно уверен в этом. Кажется, что это знание просто поселяется в его голове, прямо рядом с отношением ко всем тем людям, которых он не видел прежде нигде, кроме как на фотографиях семьи Каспиана, хранящихся в его бумажнике. А сейчас перед ним стоит воплощение его одержимости и улыбается так, будто Эдмунд ему не кошелёк потерянный вернул, а как минимум зажёг солнце на небе или сделал что-то не менее великое. — Так как я могу тебя отблагодарить? Кстати, я Каспиан, как ты, наверное, уже знаешь, — будем знакомы. Каспиан протягивает ему руку — как любой вежливый человек, — и прямо тогда Эдмунд замечает на его запястье это. Обычная синяя резинка, каких десятки в каждом доме, и сначала он даже не верит своим глазам. Сначала он даже не понимает. А потом голову пронзает жгучее, ослепительно невозможное озарение, в которое так сложно поверить, но которое собирает все элементы наконец в единую, полноценную и объясняющую всё картину. Это совершенно нормально, что у Эдмунда перехватывает дыхание от полученного результата. Когда он снова находит в себе силы поднять взгляд, оторвав его от чужого запястья, — Каспиан улыбается ему. Даже не столько губами, сколько глазами, невыносимо яркими и тёплыми, как десяток солнц. А ещё немного лукавыми. В этот момент Эдмунд понимает, что Каспиан точно знает, о чём он думает. Слова для речи подбираются с трудом, но Эдмунд правда старается, когда с осторожностью склоняет голову и пытается сдержать собственную неловкую усмешку. — Наверняка у тебя ко мне очень много вопросов. Что ты хочешь узнать? А Каспиан — точно, стопроцентно его соулмейт, который носит ничего не стоящую вещь, на которую вселенная магически обменяла его дорогой бумажник, — с добродушной улыбкой повторяет его движение и почти светится, вопросительно вскидывая бровь: — Для начала твоё имя? Было бы неплохо, в качестве справедливости. — Эдмунд. — Эдмунд… — медленно, задумчиво, со вкусом повторяет он, будто не может достаточно распробовать это слово на собственном языке. Эдмунд успевает подумать, что наверняка должен чувствовать себя неловко, вот только это совсем не так, точно не с этим парнем. А тем временем Каспиан продолжает, кивнув в сторону: — Зайдём куда-нибудь? Нам столько надо обсудить. Надеюсь, у тебя много свободного времени, потому что я не уверен, что смогу отпустить тебя куда-нибудь прямо сейчас. Или в ближайшем будущем. Кажется, он шутит, произнося последние слова, — это просто обязано быть шуткой — однако что-то горит в глазах Каспиана, как очень тёплые угольки, и из-за них Эдмунд сомневается, что это всё было такой уж шуткой. По крайней мере, точно не целиком. Однако его это совсем не пугает и не нервирует. Потому что… — А знаешь, это взаимно. В душе Эдмунда наконец, именно в эту секунду — начинается весна, оттепель перед которой стартовала ровно в тот момент, когда он впервые кинул взгляд на потерянный кем-то в дорожной пыли бумажник, ещё даже не понимая, что обычная случайность лишь послужила прикрытием для проделок объединяющей людей магии, которая изменит его жизнь. Ведь в мире, избалованном сложными и однозначными проявлениями чудес, совсем потеряли свой смысл вещи, выглядящие как простые и незатейливые совпадения. Хотя на самом деле порой именно под их маской и скрывается самая настоящая магия, что сможет привести к истинному счастью. …

Вместо эпилога

Каспиан постепенно рассказывает Эдмунду всё, разъясняя все загадки. О родителях, что он потерял в детстве: отца, на которого всегда равнялся, и мать, о которой не помнил почти ничего, кроме её тёплых рук и успокаивающего голоса. Он тосковал по ним, но хранил лучшие воспоминания и двигался вперёд всю свою жизнь. Они бы этого хотели, потому что искренне любили как друг друга, так и своего тогда ещё совсем маленького сына. Каспиан рассказывает о своих дяде и тёте — людях, которые приютили его в силу родства, но едва ли как-то особо растили или заботились. Он скорее просто жил в их доме, как не самый желательный гость или временный постоялец. Вынужденная мера ради сочувствия в глазах окружающих, но по сути — чужой человек рядом с теми, кто должен был заменить ему семью. Он сбежал от них, как только стал совершеннолетним, а там уже и работа, и собственная крыша над головой и вполне себе приличный достаток, какой только может иметь молодой человек на окраине Лондона. Более весело и охотно Каспиан говорит о своём младшем двоюродном брате Рилиане. Он правда гордится им, оберегает и старается отдавать лучшее, чтобы мальчик не стал похожим на родителей. И Рилиан принимает это, любит своего старшего брата в ответ и именно ему так искренне улыбается на той фотографии, что Каспиан хранит в своём бумажнике, — это был день поступления Рилиана в первый класс школы, несколько лет назад. Эдмунд слушает всё это и слушает — и не уверен, что когда-нибудь ему будет достаточно, что он хоть когда-нибудь устанет от приятного тона Каспиана с этим неуловимо-ускользающим испанским акцентом, доставшимся ему по наследству от дальней исторической родни. Крайне маловероятно, что вообще придёт тот день, когда Эдмунд вообще захочет, чтобы он замолчал, потому что Каспиану так нравится говорить, рассказывать что-то тому, кто правда не против и правда хочет услышать это, услышать его, по-настоящему, — Эд готов отдать полжизни только лишь за то, как расслабленно и свободно он выглядит в такие моменты, совершенно не прячась от взгляда своего соулмейта. Где-то между делом, не воздвигая из этого событие, он знакомит Каспиана с братом и сёстрами. И — вот честно — ему стоило бы беспокоиться о том, как, кажется, мгновенно вся семья Пэвенси оказывается очарована этим парнем. Буквально поголовно — хотя Эдмунд не может вспомнить ни одного ещё случая, чтобы Питеру, Сьюзен и Люси вообще понравился один и тот же человек. Однако что-то есть в Каспиане такое, что уже в конце первой с ним личной встречи примирившийся с этой ситуацией Питер дружески хлопает его по плечу, Сьюзен застенчиво улыбается и поправляет волосы, а Люси вьётся вокруг неугомонным волчком и закидывает сотней вопросов обо всём на свете. Больше всего, конечно, о том, что Каспиан думает о своём соулмейте и что вообще планирует делать с этим дальше. Возможно — лишь возможно — Эдмунд где-то в глубине души даже благодарен младшей сестрёнке за то, как легко и играючи она задаёт те вопросы, на которые он сам лично осмелиться порой совершенно не может. И всё равно — даже пока отвечает Лу, Каспиан смотрит поверх её головы именно ему в глаза. Как будто прекрасно знает, кому на самом деле намного нужнее услышать эти слова его уверенного и ничуть не дрогнувшего ответа. — А ты как думаешь, что вообще делают с соулмейтами, Люси? Я влюбился в тот момент, когда понял, что человек, объединённый со мной магией, вежливо и без шума попытался бескорыстно вернуть мне мою вещь, ничего не ожидая взамен. А когда Эд потом рассказал мне, что до последнего не был до конца уверен в том, что я его родственная душа… Что ж, тогда я стал просто потерян для остального мира. Поверь мне: никто и никогда не сможет затмить Эдмунда в моих глазах, даже если бы он не был моим соулмейтом. Ведь я люблю его совсем не за то, что кто-то свыше поставил нас рядом, - запомни это, ладно, Лу? Последнее Каспиан говорит не только ради него, но и ради Люси, которая всё ещё не получила свою метку родственных душ - и с каждым днём вероятность этого всё меньше. Он пытается утешить девочку самыми нужными словами - а Эдмунд не думает, что любить ещё сильнее вообще возможно, но при этом каждый раз удивляет сам себя. Совершенно очевидно, что и он никогда в своей жизни не сможет отпустить Каспиана. И вряд ли в мире может быть хоть что-то прекраснее.