Не останется и пепла

Кейго медленно приходил в себя, чувствуя, как его тело с трудом подчиняется. Голова ватная, мысли в тумане, обрывки воспоминаний, пульсирующая боль в висках. Он лежал на животе, голый, едва прикрытый скомканной влажной простынёй, которая воняла потом, сигаретами и ещё чем-то мерзким. Его правая рука свисала с края кровати, чуть не касаясь пола. Спина горела, будто её поджарили, и это ощущение он узнал сразу. Твою мать, Даби. Память выдавала только расплывчатые куски ночи. Они пили. Много. Ругались, а потом трахались. Всё слилось в одно месиво — алкоголь, дым в голове, отчаянная ебля и эта боль. Отмеченная огнём сигареты спина саднила, но ничего удивительного. Даби всегда оставляет следы, когда нажрётся или когда его что-то конкретно бесит. Вчера вечером было комбо: пьяный в стельку Даби решил выкатить очередную предъяву за работу Кейго в полиции. Его слова до сих пор звенели в голове: - Ты, сраный коп, не можешь быть лучше, чем эти мудаки, что тебя окружают, – выцветшие глаза закатились под распухшие веки, голос звучал хрипло и угрожающе. - Знаешь, я не могу понять, почему ты вообще рядом со мной, — продолжал Даби, скаля зубы, — что ты здесь делаешь? Присматриваешь за мной, как за одним из своих ублюдков на поруках, ведь так? Или ты просто не можешь оторваться от меня, как от гнилого дерьма? Я ненавижу это, ненавижу тебя... но не могу выкинуть из головы... Но, блядь, ты тоже, да? Не дождавшись ответа, он резко наклонился к Ястребу, грубо схватив его за затылок и прижал к себе, впиваясь в губы с яростью, будто пытаясь доказать собственную правоту. Кейго вдыхал в себя смесь сигаретного дыма и горячего дыхания Даби, чувствуя как рушится его воля под настойчивыми поцелуями, и вместе с тем жаждая этого разрушительного удовольствия. Кейго с усилием проглотил слюну и медленно вернулся в реальность. Ощущение, как будто он только что сорвался с края бездны. Здесь в реальности, в этом дерьме, все было привычно. Комната выглядела так же, как и его ебаная жизнь — полный бардак. Мусор на кровати, крошки, какие-то сраные обёртки, бутылочные пробки и окурки. Пахло старым табаком и кислой вонью, точно как в той дыре, в которой вырос Кейго. Всё здесь было, как его чёртово детство — грязное, обшарпанное и никуда не годное. Он всё это знал, от этого воротило, но оно всё равно возвращалось — как липкий кошмар, от которого не убежишь. — Блядь... — хрипло выдохнул он, пошевелив лопатками, чтобы проверить, насколько сильны ожоги. Да какая, на хуй, разница. Кейго повернул голову. И увидел его. Даби сгорбившись сидел на краю кровати. Полуголый, только в рваных, обтрепаных джинсах. Его тело — адская смесь татуировок, пирсинга и ожогов, сломанное и развалившееся на куски, как и сама душа Даби, – легко покачивалось вперёд и назад в трансе. Сигарета свободно болталась в пальцах, её огонёк тлел, напоминая о том, что всё здесь может вспыхнуть и сгореть к чёртовой матери в любой момент. Старый телевизор издавал треск и шум, и Кейго только сейчас заметил, что на экране старик Даби. Эндевор, его босс, вещал что-то с высоких трибун, как всегда, рассказывая, как нужно управлять этим миром. — Твою мать, — пробормотал Кейго сквозь пересохшее горло. Всё вокруг было омерзительным — эта комната, эта вонь, этот дурацкий бардак, что творился у него в голове и на его спине. Он едва пошевелил плечами, пробуя стряхнуть жгучую боль. Даби скосил на него свои стеклянно-голубые, как лёд в весенних лужах, глаза и чуть повернулся. Он потянулся и коснулся его спины. Кровать скрипнула под Кейго, сигарета тихо зашипела у самого уха. Дрожащие пальцы, грубые, сухие, но холодные, почти небрежно прошлись по месту, где кожа до сих пор саднила. Кейго дёрнулся, слегка поморщившись, но не сказал ни слова. Не было смысла — как всегда. — Прости, — хрипло выдавил Даби через силу. Его голос скрипел и обрывался на полуслове. Кейго знал этот тон. Это «прости» — пустое, как и всё остальное. Раскаяния там было не больше, чем тепла в его пальцах. Прости, да и хер с ним. Точно так же по утрам, его собственная мать клялась больше не пить, обещала остепениться и заботиться о нём, а маленький Кейго, заливаясь слезами, кивал и соглашался, но они оба знали, что это дерьмо повторится. Снова и снова. Она пропила его детство, спуская всё до последней копейки, и ничего не менялось. Кейго прошел этот цикл не раз, вызубрил наизусть — обещания, слёзы, вялые попытки что-то исправить, и снова к бутылке. Он ничего не ответил на это кривое «прости». Что тут скажешь? Да и говорить было уже незачем. В голове начинал прокручиваться другой, более важный разговор — тот, что состоялся с его руководством. Все эти недели, месяцы, что он проворачивал эту игру, всё шло к одному финалу — приказу на устранение. Миссия Ястреба завершалась. Дни Даби были сосчитаны. Его и всех остальных. Банда, в которую Даби вляпался, уже по уши в дерьме. Они не просто устроили пару крупных налетов — они влезли туда, куда не следовало. Мешали крупным игрокам, давили на бизнес, протянули лапы в политику. Теперь они стали занозой в заднице не только для копов и спецслужб, но и для тех, у кого карманы куда глубже. Потому не арест, а приказ убрать всех — слишком много они себе позволили. Операция будет быстрой и решительной. У Ястреба есть своя, определенная руководством роль: уничтожить, вычистить, замыть следы. Он знал, что это конец. Он даже понимал, что должен радоваться этому. Всё закончится. Вся эта грязь, вся эта боль — всё пойдёт по ветру вместе с телом Даби. Но внутри у него не было ни облегчения, ни радости. Вместо этого было что-то другое, тяжёлое, как бетонный блок на груди. Он смотрел на Даби, на его полуголое, покрытое ожогами тело, на эту жилистую фигуру, сидящую на краю кровати, и чувствовал, как его горло сдавливает тишина. Проблема была в том, что он... любил его. Боже, как же это было больно. Как же это было мерзко. Он любил Даби. Но это была такая любовь, от которой хотелось сдохнуть. Это не было счастьем. Это была долбанная зависимость. Кейго знал, что Даби уничтожает его, сжигает дотла. И он любил боль, которую тот ему причинял, любил его огонь, эту разрушенную, искорёженную душу. Он хотел сгореть вместе с ним. Или не хотел? Он сам уже не мог понять, где заканчивается любовь, а где начинается ненависть. Он пытался себя оправдать. Всё ради дела, ради страны, ради борьбы со злом, да? Но кто его держит, когда он валяется тут, в этой дыре, рядом с человеком, который, по сути, его прямой враг? Это не служба. Это даже не задание. Он мог уйти, мог сбежать, мог держаться на дистанции. Но нет. Он всегда возвращался, как привязанный. Мертвые рыбьи глаза Даби, его руки, его огонь — всё это было слишком сильным. Это засасывало его глубже, чем он сам хотел признать. И вот он здесь. Просыпается в прогнившей комнате, насквозь пропитанной смрадом — сигаретами, алкоголем, остатками их разбитой ночи — и чувствует, как тонет. Если бы Кейго не вытащили тогда из нищих трущоб, где он родился, он был бы в одной лодке с Даби. А может, даже хуже. Он помнил, как правительство, как его новый «отец» — Эндевор — тянули его за шкирку из грязи, чтобы слепить из него героя по своему образу и подобию. И он вошёл в систему. Но разве он может сам себя назвать героем? Все эти громкие принципы, все высокие речи о правопорядке, о безопасности страны — да хуй вам. Он был так же перемазан в этом дерьме, как и все. Трахается с рецидивистом, закрывает глаза на преступления, нарушает все грёбаные клятвы и законы. И самое больное — ему это нравится. Скорее бы уже конец, – пронеслось в голове. Скорее бы всё это закончилось, иначе от него не останется и пепла. Кейго медленно моргнул и скривился, чувствуя, как жгучая боль на спине начинает пульсировать сильнее. Он не смог бы уйти сам. Никогда. Только приказ — этот грёбаный приказ — мог бы вырвать его из ада. И всё наконец закончится. Даби исчезнет, и с ним исчезнет весь этот дерьмовый круговорот боли и разрушения. Но сейчас он лежал на кровати рядом с ним, и всё продолжалось. Даби, хрипло и зло выдохнув, уставился на экран, где выступал его отец. — Я не дождусь того дня, когда станцую на твоей могиле, ты, ебаный мудак, — прошипел он, и облако дыма лениво выплыло из его рта, зависая в воздухе. Кейго молча смотрел на него, наблюдая за этим язвительным монологом, за тем, как огонь сигареты медленно догорает в пальцах Даби. Его правая рука, свисающая с кровати, начала неметь. Он заметил красные следы от ожогов на запястьях — метки от прошлых ночей. «Я убью его этой рукой», — эта мысль вдруг пришла в голову. Не сегодня, но скоро. Когда уже не будет выхода. Кейго лениво сложил пальцы в пистолет и нацелил их в висок Даби, нажимая на невидимый курок. Немой выстрел попал точно в цель — Даби резко дёрнулся, будто и правда что-то почувствовал. Он грязно выругался, швырнул пульт на пол и повернулся к Кейго. — Иди сюда, — выдавил из себя хрипло он и глубоко затянулся. Его взгляд, тяжёлый, требовательный, пропитанный собственничеством, пылал так же, как и сигарета в руках. Кейго не успел даже вздохнуть, как Даби резко, одним движением опрокинул его на спину. Он с отупелой неизбежностью смотрел, как тот медленно наклонился, а затем грубо вонзил в его губы поцелуй вместе с едким выдохом табачной вони. Сигаретный дым обжёг губы, горло, но Кейго не сопротивлялся. Он всё ещё здесь. Всё ещё с ним.