Донос

Ничто не может испортить сие чудесное лето. Ни дуэль, отгремевшая на краемке леса с неделю назад, ни ежедневные маневры, ни стоны Миши, что ему осточертело это захолустье и очень хочется вернуться к столичным дамам. Я посмеиваюсь, что и в глуши можно найти алмаз, а в мыслях добавляю, что когда-то нашёл здесь солнце. Паша, Паша, мон амур, мой герой. Его сумасбродные выходки когда-нибудь сведут меня в могилу, но, Господи, прости меня, с каждой встречей я убеждаюсь всё сильнее, что жить без него не могу. Павел Пестель солнце — истинное, палящее, обжигающее. Его орлиный взгляд, воинская стать, удалая улыбка. От него веет силой. Уверен, будь у Пестеля шанс, он превзошёл бы Бонапарта. С Пашей я чувствую себя живым. Нужным кому-то не потому, что я великий князь, а потому что любят меня настоящего. Шарлотта тоже любит, но она не в счёт — она жена и должна меня любить. А Паша понимает меня и близок мне как никто. Я уже почти не придумываю поводов для свиты, почему я вновь провожу вечер в компании Пестеля. Пусть знают, что он мой друг, о большем, думаю, никто даже во сне не задумается, я, по крайней мере, на это надеюсь. Вновь я в пашином скромном, но педантично чистом и уютном доме, слушаю его бархатисто сиплый голос. Павел любит философствовать о внешней политике и истории, я люблю его слушать. Порой его мысли кажутся мне чересчур крамольными, отчего периодически меж нами возникают жаркие споры, доходящие чуть ли не до битья посуды, но мы не первый год вместе и уже научились вовремя останавливаться. Я с трудом свыкся, что Паша вольнодумец, а Павел… он просто меня целует, и просит прощения, что погорячился. В объятьях Паши мне становится очень спокойно, и я просто его прощаю. И сейчас Павел гладит меня по голове и растрепывает кудри, шепчет что-то про прогрессивность кодекса Наполеона, а меня клонит в сон. На столе стоят пустые бокалы, в голове лёгкий туман. Я шепчу Паше в шею какой-то бред, что это он мой Наполеон, что не нужен России никакой кодекс, лишь бы все царю служили, да богу молились. Павел в ответ на это сипло хохочет. — Ты застрял в прошлом веке, Ники. Время неумолимо идёт вперёд и требует перемен. — Я хочу остановить время, чтоб мы остались тут с тобой навсегда, — я слегка щипаю его за подбородок. У меня нет настроения размышлять о проблемах грядущего. У нас ещё будет время подумать об этом, когда я стану императором. Придёт день, я скажу об этом Паше. Мягкий поцелуй в губы. Я чувствую, как меня наполняет энергия жизни. Паша… мой герой, моё солнце. Будь моя воля, я бы забрал его с собой в Петербург, чтобы мы были вместе. Навсегда. ~~~ Перед глазами желтоватый листок и я долго не могу понять смысл прочитанного. — Полковник Пестель — лидер заговорщиков, — облегчает мне задачу Майборода. — Что?.. — только и могу ответить я, продолжая по пятому кругу перечитывать донос. Мозг упорно отказывается сопоставить фамилию «Пестель» со словом «заговор». — Я спешу сообщить вам, Ваше Императорское Высочество, что полковник Пестель и ряд офицеров замышляют бунт! Меня бесит его хрюкающий голос и мне все больше кажется, что это какая-то шутка. — Капитан, коль это наговор на командира, последствия для вас будут серьёзными. — Я говорю правду, Ваше Высочество, — Майборода обиженно поджимает губу. — Пестель заодно с арестованным недавно Раевским. Более того, Павел Иванович намного сильнее и злее его! В своём программном документе он провозгласил идеи цареубийства и республики! Словно гром оглушает меня. Такого просто не может быть! Чтобы Паша и цареубийство?! Тот самый Паша, который буквально вчера гладил и ласкал меня, целовал в губы и говорил о любви? — В каком ещё документе? — рычу я, считая, что этот капитан совсем свихнулся. Видимо желает скорейшей отставки командира, чтобы самому получить чин повыше. — «Русская Правда», Ваше Высочество. Наказ временномy верховном правлению. Я её не читал, но Павел Иванович часто демонстрирует её на собраниях. Она хранится на нижней полке книжного шкафа в его кабинете. Сам видел, как Павел Иванович её туда убирал. Пока он ни о чем не подозревает, вы вызовите жандармов, они мигом найдут её и скрутят злодея. — Что делать, я решу сам, капитан, — говорю твёрдо и чётко. В последний раз провожу взглядом по листку. Нет, такого просто не может быть… — Я приму к сведению ваши показания. Вы можете идти, потом с вами свяжутся. И ещё… Никому более об этом не говорите, дабы заговорщики, если это действительно они, ничего не заподозрили. — Разумеется. Честь имею, — Майборода с самодовольной улыбкой по-военному кивает и покидает комнату. С губ срывается нецензурная брань. Как Павел мог! Заговорщик?! Предатель?! Какая ещё республика! Нет такого не может быть! Паша, Паша любит меня, а я великий князь! Цареубийство?! Вспоминаю грозный взгляд Пестеля на дуэли. Как он беспощадно целился в меня. «Пестель угроза» — отпечаталось в сердце. — Нет, не может быть. Хоть убейте, не верю! — восклицаю в сердцах. Вновь перечитываю донос, затем кидаю проклятый листок на стол. — Наверняка есть другое объяснение… Я собираюсь, привожу себя в порядок. Я всё выясню сам, загляну в этот чёртов шкаф. Наверняка, нет там никакой «Русской Правды» и Павел не заговорщик. Паша, мой любимый Паша, никак не может замышлять цареубийство! Проведя ненастный день в суете маневров и с трудом дождавшись вечера, я, сообщив свите новую отговорку, что еду «развлекаться» к одной белошвейке, оседлав гнедого коня, спешно поскакал к дому Павла Ивановича Пестеля. Без охраны, без ничего, как обычно, словно бы и не было никакого доноса, но поводья я сжимал чересчур сильно… Паша встречает меня как ни в чём не бывало, обнимает, целует в губы. Рядом с ним мне всё более кажется, что утренний донос лишь бред сумасшедшего. Пока Павел разливает душистый чай, я бросаю быстрый взгляд в дальнюю комнату, куда ранее никогда не заходил. Судя по слегка видневшемуся письменном столу с какими-то бумагами и перьями, там его кабинет… мне нужно узнать правду. Пашин голос обрывает мои мысли. — Николь, мон амур, как прошёл твой день? Я собираюсь, как ни в чем не бывало перевожу взгляд на удалого Павла. — Артамон Муравьёв со своими гусарами любого в могилу сведет, — цокаю я, отпивая глоток душистого чая. — Да, знаком я с ним — редкостный индюк, — хмыкает Пестель. — Мне ближе по духу его кузен, Сергей Муравьёв-Апостол. — Это который ранее был в Семёновском? Пестель смурно кивает. — Да, сослали сюда, думаю, ты знаешь эту историю. — Угу… — тут я решаю аккуратно начать копать. — Что думаешь об этом возмутительном неповиновении? Павел задумчиво отпивает чай, хмурит брови. — Насколько я слышал, солдаты возмутились чрезмерно жестоким наказаниям от полковника. Считаю, муштра необходима, но в меру, чтобы держать солдат в узде, но, если перегнуть, — полковник сделал жест рукой, — глядишь, как бы самого не задел беспощадный русский бунт. Мы, Ники, сидим с тобой на пороховой бочке. Нужна лишь искра, чтобы все заполыхало. — Искра? — напряжённо переспрашиваю. Павел хмыкает, но тему не продолжает. — Бог с ними, с Муравьёвыми, — полковник машет рукой, — дела минувшие. А у меня, Ники, скажу тебе по секрету, офицеры совсем распоясались! Тот же Майборода, ты его не знаешь, на той неделе взял из полковой кассы 8 тысяч рублей для закупки новых полковых лошадей, а что в итоге — ни денег, ни лошадей! А мне с этим разбираться… Не вернёт через неделю — покатится к чёрту на трибунал, сил моих больше нет! От этих слов с моей души словно сваливается огромный валун. Конечно, вот она разгадка! Наговорить на командира, чтобы не возвращать долг! Ну этот сказочник у меня получит! Я уже с лёгким сердцем пью чай, гляжу на дорогого Пашу. Думаю, как славно было бы его видеть в своём Измайловском полку — хоть помог бы мне разобраться с этими расхлябанными свиньями, непонятно, как и где заполучившими мундиры. Да и генералом Павел будет отменным. Вот придёт время моего царствования… Беседа наша продолжает течь, как река. Я уже не думаю о доносе, с интересом слушаю о тонкостях боевого пехотного построения. В Вятском полку Павел применяет наполеоновские практики, предлагает в дальнейшем преобразовать всю армию на тот же лад. Я согласно киваю, ведь Наполеон и в правду был великим полководцем. Даже жалею, что мне не довелось увидеть его вживую. А Паша видел. Право, он словно сам стал воплощением Наполеона. Моим личным Бонапартом. После я охотно отвечаю на пашины поцелуи, поддаюсь поглаживаниям и страсти. С удалым полковником Пестелем я самый счастливый человек на свете… Старинные маятниковые часы мерно тикают на стене. Павел, утомившись за день, уже мирно заснул, уткнувшись шершавой тёплой щекой мне в плечо. Я тоже хочу спать, но всё-таки смутные мысли не дают покоя. То и дело пред глазами мелькает дверь в пашин кабинет. Я почти уверен, что капитан Майборода соврал, но всё же… Даже имея существенный личный мотив, было бы глупо обвинять полковника голословно. Что, если… Я трясу головой. Нет, Павел не стал бы скрывать от меня такое. Да что говорить, он бы и участвовать в таком не стал! «Нужна лишь искра, чтобы все заполыхало.» Меня обуревают сомнения. Правда, дело государственной важности, я всё-таки должен убедиться. Я аккуратно встаю. В темноте нащупываю на полу рубашку и кальсоны, одеваюсь. Тихо, как мышь, крадусь по предательски скрипящим доскам в таинственный кабинет. Обычно Павел занавешивает окна тёмными шторами, а сюда же, наоборот, в эту ясную лунную ночь удачно льётся мерцающий серебряный свет. Кабинет небольшой, письменный стол у окна, а в углу расположился большой книжный шкаф. Какие же тайны скрывает полковник Пестель? Господи, вот бы не было никаких тайн… Моя рука медленно тянется к высокой вычурной дверце. Начинаю отворять, тихий скрип. Я замираю, как вор, услышав за спиной лёгкий шорох одеяла. Затем всё стихает. Наверное, Павел просто повернулся на другой бок. Затаив дыхание, я медленно открываю громоздкий книжный шкаф. Нижняя полка в тени, но я вижу там какой-то ящик. Сердце ускоряет бой. Через минуту я тихо ставлю его на стол, под серебряный лунный свет. Внимание тут же привлекает толстый кожаный портфель, скрепленный ремнем. Внутри него, наверняка что-то есть, может бумаги. Я аккуратно достаю портфель, затем извлекаю оттуда толстую рукопись. «Русская Правда или наказ временному верховному правлению» — Николай! Я подпрыгиваю, как ошпаренный. Пестель стоит на пороге, сверкая чёрными, как ночь, глазами. Как он сумел подкрасться так незаметно?! Павел лихо бросается к рукописи и прижимает толстый документ к себе, пока я пытаюсь перевести дыхание. — Павел, Паша… Что это? Кто ты? — лепечу я, в ужасе глядя на него. Пестель глухо смеется, скалит зубы. — Просто так ты бы её не нашёл. Тебе донесли, да? Прав был Пален, когда говорил, что коль наберёшь в общество двенадцать человек, двенадцатый окажется предателем. Кто донес? Впрочем, неважно. Что тебе рассказали обо мне, lieber? В ночи Павел похож на демона, я смотрю на него во все глаза. В голове вновь слышится хрюкающий голос капитана Майбороды. «Полковник Пестель и ряд офицеров замышляют бунт!» «Провозгласил идеи цареубийства и республики!» Я собираюсь, натягиваю суровую монаршью маску. — Мне донесли, что ты лидер тайного общества, имеющего целью бунт и установление республиканского строя. Объяснитесь, полковник! — грозно чеканю. Пестель нервно переступает с ноги на ногу, покусывает губы. — Что ж… На самом деле, я давно собирался тебе рассказать, но думал, хм, обстановка будет другой. Пойдём в столовую, посидим, разожжём свечи, что мы стоим тут, как два призрака… — Отставить, — резко обрываю я. — Говори здесь! — Николь, — Павел смотрит мне прямо в глаза. — Я всё скажу, правда. Давай посидим, успокоимся. Я надеюсь, ты не хочешь прям сейчас бежать вызывать жандармов. — Я думаю об этом. — Ники, — Павел делает шаг ближе. Мягко протягивает руку, по-прежнему прижимая к груди «Русскую Правду» — пойдём, любимый, выпьем чаю, спокойно поговорим. «Павел, Паша, что же ты творишь со мной» — Хорошо, но я жду от тебя объяснений! — рычу я. Большими шагами направляюсь к столу, где ещё с вечера остались стоять белоснежные чашки. Чинно заняв своё место, хмуро гляжу на Пестеля, который, отложив драгоценную «Русскую Правду» на бархатное кресло, разжигает золотые свечи. Вскоре комнату окутывает тёплый уютный свет. Тяжёлая тишина. Пестель молча готовит чай. Напряжённая атмосфера. — Что я скажу тебе, Николай, принять будет не просто. Прежде всего, ты должен знать, что я истинно люблю своё Отечество, я желаю его счастья с энтузиазмом. Пестель с гулким стуком ставит кружки на стол. В темно-серых глазах отражаются отблески свеч, словно это горит внутренний огонь Павла Ивановича. — Меня возмущает несправедливость нынешнего положения дел, когда человек может продать человека как товар, когда существуют военные поселения, когда кругом бесправие и беззаконие. Мы, круг офицеров, не желаем мириться с сим раскладом вещей. Мы мечтаем о парламенте и Конституции, об отмене крепостного права и благоденствии России! Помнится, Его Величество, также когда-то мечтал о том же. Не он ли обещал ввести Конституцию? А после свернул реформы! — Вероятно, у него были на то причины! А что замышляешь ты, это измена! — Это не измена, а служение Отечеству! — Служение Отечеству — это служение царю, а не вероломные размышления о «временном верховном правлении». — Царя не заботит благоденствие России! Ему лишь бы колесить по конгрессам в Европе! — Думаешь, ты бы справился лучше? Полковник Вятского полка? — Один великий француз тоже когда-то был полковником, — выпалил Пестель. Ныне Павел предстал передо мной в совершенно ином обличие. Демон, что рвется до власти, прикрываясь словами о благе Отечества. Когда сравнивал его с Наполеоном, я ж не думал, что окажусь настолько близко к правде! Ладно это… А мне-то что делать? Арестовать? Два года назад, если б мне донесли о подобном, я б свершил это с чувством выполненного долга, но сейчас… После всего, что мы пережили вместе… — Что делать будешь, Николай? — с толикой насмешки спрашивает Павел Иванович. Я провожу взглядом по его лицу. Сей человек и мой любимый Паша, и, в то же время, кто-то другой — дикий, беспощадный. Разум твердит мне немедленно арестовать заговорщика, а сердце молит о другом. — Мы поступим следующим образом… Ты сдаёшь мне рукопись, пишешь имена прочих заговорщиков. Завтра приходишь в штаб и сдаешься. Я оберну дело так, что ты сам во всем признался, без доноса, что смягчит тебе наказание, может даже его вообще не будет. — Ты предлагаешь мне бесчестье, я никогда в жизни так не поступлю! —Пестель хлопает кулаком по столу. — А иначе я вызову жандармов и тебя упекут за решётку как недо-Робеспьера! — кричу я в ярости. — Я не позволю этому свершиться! — Не позволишь? И как же? Я великий князь! Пестель вскакивает и через секунду направляет на меня кремниевый пистолет. К иронии, замечаю, что это тот самый, что я подарил Павлу на день рождения. Пестель глядит бешено, беспощадно, как во время минувшей дуэли, но я его не боюсь. — И чего вы этим добиваетесь, полковник? — грозно рычу, поднимаюсь. Пестель упирает пистолет мне в грудь, но я знаю, что он не выстрелит. Хотел бы выстрелить, убил бы ещё на дуэли глупого великого князя, поверившего байкам о любви. От напряжения на виске Павла начинает пульсировать вена. Наконец Пестель отстраняется, зажмуривается, рычит от боли. Я буравлю его суровым взглядом. — Да, пошли вы все к черту, — слышу от полковника. — Блять, как больно… Я знаю, что это приступ контузии. Хватаю его под руку и тащу в спальню, а то грохнется в обморок прям здесь — этого ещё не хватало. Дотащив, резко толкаю на кровать. — Слушай сюда, мятежник, я изымаю твою книгу и, если ты завтра не явишься с повинной или попробуешь сбежать или сделаешь что-либо иное ещё, я обрушу на твою голову всех жандармов империи, и уничтожу вас всех, проклятых заговорщиков. Усек? А коль придёшь, я ещё подумаю, как можно смягчить эту ситуацию, но не надейся, что я оставлю это без внимания. До скорой встречи, Павел Иванович. Громко захлопываю дверь и, прихватив с собой «Русскую Правду», покидаю проклятый дом. ~~~ — Думаешь, придёт? Я не мог не рассказать о доносе Мише, любимому младшему брату, оттого мы сейчас вместе пьём чай в штабе второй армии, периодически поглядывая в окно. — Думаю, да. Не в его характере бегать как трусу. Замечаю, что на губах Миши мелькнула странная улыбка. — Это ж с ним вы стрелялись? Я ещё тогда почуял, что в нём что-то нечисто. Так смотрел на тебя, уух. — Что ты имеешь в виду? — напрягаюсь. — Как бонапартовский француз на русского, — Миша хохочет, да и я прыскаю, качаю головой. — К слову, как вы познакомились? Явно ты его выделяешь среди прочих полковников. Да и в Петербурге, я не припоминаю, чтобы ты так часто посещал кого-то с визитом, если это не симпатичная дамочка, разумеется. Я делаю глоток душистого чая с мятой и думаю, как бы аккуратно ответить. — Мы познакомились два года назад на смотре второй армии. Хоть в полковниках он недавно, но его полк определённо наилучший, что привлекло тогда моё внимание. Потом мы много беседовали на разные темы. Пестель уж точно человек незаурядный. В какой-то момент я им проникся и даже могу сказать, что начал считать своим другом. Потому я сейчас дал ему шанс прийти самому. На столе пред нами лежит раскрытая «Русская Правда». Я прочёл несколько страниц и этого хватило, чтобы повергнуть меня в ужас. Как я мог не замечать его радикализма… Нет, я всегда видел, что Пестель вольнодумец, но не думал, что настолько. — Н-да, Никс, так сильно не разбираться в людях надо ещё постараться. Радуйся, что он тебя до сих пор не прибил, — смеётся Миша. — Не говори ерунды, — обрываю я, а у самого в памяти мелькает грозный Пестель с пистолетом. — Ладно ж, не мне ведь «править после», — Михаил примирительно поднимает руки. Бросает взгляд в окно. — Ты гляди, не твой ли заговорщик там идёт? Встрепенувшись, я взволнованно выглядываю в окно. Действительно, это Павел Иванович Пестель — один, в двууголке в закатном солнце похожий на Бонапарта — глядя ровно вперёд, спокойно пересекает внутренний двор. Сердце моё предательски заливается жаром. Люблю я этого демона и ничего не могу с собой поделать. — Ну-с, скоро мы узнаем много интересных подробностей, — протягивает Михаил. — Наконец-то хоть что-то скрасит отпуск в этом захолустье. Я качаю головой и, прихватив «Русскую Правду», иду встречать Пашу арестовывать заговорщика Пестеля. ~~~ Допрос идет уже пару часов и в основном заключается в выяснении программных положений и намерений заговорщиков. Пестель отвечает то коротко и сухо, не вдаваясь в подробности, то подробно и рьяно, когда дело касалось проблем в стране и причин его либеральных политических взглядов. — Теперь пишите имена. Пестель сумрачно смотрит на листочек и белое гусиное перо. Затем, ухмыльнувшись, начинает что-то строчить. — Извольте, Ваше Высочество. Видите, я охотно сотрудничаю со следствием. Я прохожусь взглядом по скромному списку. Никого более, чем указал в доносе Майборода Пестель не раскрыл. Павел глядит на меня с удалой улыбкой, словно и не на допросе вовсе. — Это все? — спрашиваю я. — Да, Ваше Высочество. Мы просто собирались вечерами, обсуждали жизнь за бокалом шампанского, вот и всё. А «Русская Правда» лишь мои размышления как можно было бы улучшить страну. Разве в нашей стране наказывают за простые размышления? — За такие размышления — да! — горячо восклицаю. — Что значит временное верховное правление? Неужто сами метите в Наполеоны? — Упаси Бог, — горячо возражает Павел. — У нас такие прекрасные великие князья. Россия в надёжных руках! Пестель даже не старается скрыть иронию. Так и хочется сбить эту нахальную ухмылку. — То, что вы замышляли, безумно и зловредно для Отечества, но, так как вы сами пришли и сдались, Его Величество, возможно, смилуется над вами. Я протягиваю Пестелю другой листок. — Пишите о своём раскаянии и просите Его Величество о милости. Улыбка спадает с губ Павла. Полковник хмурит брови, выглядит недовольным. Медленно взяв в руку перо опускает в чернильницу, затем останавливается. — Мне не в чем каяться, Ваше Высочество, — Пестель откладывает перо. В глазах грозовые тучи. — Вы должны раскаяться в ваших безумных идеях и просить милости у Его Величества! — Я не раскаиваюсь и не собираюсь писать это унизительное письмо. — Павел Иванович… — Николай Павлович, вы же видите, что этот заговорщик и не думает каяться, — вставляет слово Михаил. — Пусть так. В Сибири ему самое место. Сверкнув глазами в сторону младшего великого князя, Пестель молча скрещивает руки на груди. «Господи, за что мне это наказание» — думаю я. — На сегодня допрос окончен. Солдаты подходят к Пестелю, и полковник покорно поднимается. В последний раз мы пересекаемся взглядами — вижу в глазах Паши родное сердцу тепло — затем Павла Ивановича уводят в комнату ставшей временной «камерой». Я устало подношу пальцы к вискам. Надо писать докладную Его Величеству обо всей этой ситуации. У меня нет полномочий по своему разумению начать масштабные аресты даже тех людей, что упомянуты в списке, не то что тех, кого Пестель покрывает, а их может быть много. Да и действительно, что им сейчас предъявить? Собрания и разговоры о политике? Тем кишит весь Петербург. Необходимо, чтобы император поручил развернуть полномасштабное следствие. Решено, буду писать, а там будь что будет. Я постараюсь смягчить участь Павла даже без его раскаяния. Я не хочу, чтоб он остаток жизни провел в Сибири… О Боже, вернуть бы те дни, когда я ещё ни о чем не знал и просто был Ники со своим любимым Пашей. ~~~ Я ожидал какого угодно ответа от Его Величества, но только не такого: «Пестеля отпустить. Оставить без внимания» И всё… Весь ответ, на моё многостраничное письмо о заговоре, зреющем в частях второй армии. Я задумчиво вожу пальцем по императорской подписи. Неужто Его Величество не считает заговор чем-то серьёзным? Или может я перестарался в выгораживании Пестеля? Но как же другие заговорщики? Как же «Русская Правда» с республиканскими идеями? В частях второй армии зреет бунт, а Его Величество велел оставить все без внимания… Странно. Возможно, Александр знает больше меня. Кто я такой, чтобы идти против воли государя… Я решаю сам говорить с Павлом, оттого, пройдя мимо двух охранников, вхожу в небольшую скромную комнату, являющейся «камерой» Павла Ивановича. Пестель, без мундира, в одной рубашке в это время читает какую-то книгу. Как только я вошёл, он удивлённо поднял темно-серые глаза. — Ваше Высочество? Я закрываю за собой дверь, дабы никто не мешал нашему разговору. — Я получил ответ от Его Величества с указаниями касательно вас, Павел Иванович, — говорю я ровно, без лишних эмоций. Пестель тут же взволнованно поднимается. — Ты писал ему обо мне? О Боже… И что же он ответил? Отправит за решётку как Раевского? Или в Сибирь? — истеричный смешок, — Много что можно ожидать от этого… — Пестель, видимо, решает не заканчивать мысль. — Его Величество Александр I, — медленно говорю я, Павел мнется в нетерпении, — Велел оставить всё без внимания, — последние слова как выстрел. У Павла в глазах сначала неверие, затем он прыскает, задорно хохочет. — Неужто сие правда, Ники? — Пестель игриво наклоняет голову. — Да… — говорю в замешательстве. — Я сам не знаю отчего… — Тшш, — Павел начинает мягко гладить меня по локтю. — Коль так, тебе нечего бояться меня и нечего держать здесь. Я желаю Отечеству благо. Возможно, Его Величество понял меня, и ты пойми, Ники, — Павел уже двумя руками держит за плечи. Я провожу взглядом по его тёмным как грозовые тучи глазам, по его чуть смугловатому лицу, опускаю глаза на пухлые губы. Вижу, как они расползаются в манящей улыбке. Вновь передо мной мой милый любимый Паша, моё солнце. Сердце заливается теплом. Павел привстаёт на носочки и целует меня, а я тут же отвечаю и сливаюсь с его жаром. Павел, Паша… Кто же ты, mon amour? Неужто и в правду революционер, желающий свершить цареубийство и построить республику? Но разве тогда ты целовал бы меня так? Почему мы вместе? Почему я тебя люблю? Павел обнимает меня крепко, как никто и никогда, и я вновь просто его прощаю. Моё солнце. Мой Наполеон. ~~~ Его Величество умер. На Сенатской пролилась кровь неудачного восстания. Южное общество было разгромлено в бессмысленном бунте Черниговцев. Павла Пестеля привезли в Петербург в цепях, но моим первым указом было снять их. Какая глупость держать его за решёткой с этими мерзавцами, когда сам Павел не сделал ничего. — Вы должны присягнуть мне на верность, полковник. И Павел Иванович присягнул. Сначала я сомневался в его верности, но он ни разу меня не подвёл. Летом я отправил декабрьских бунтовщиков в Сибирь, а после мы открыли новую главу нашей жизни и истории России. Какой она будет, покажет время, однако уже сейчас на моем столе в кабинете Зимнего дворца лежит и кодекс Наполеона, и «Русская Правда».