Струны воспоминаний

      Подходил к концу наш первый год в старшей школе. Я, пропуская уроки для подготовки с холстом бумаги и грифелем, что стирал пальцы, оставляя на них следы, будто от пепла, готовился к своему поступлению. Поступлению в жизнь художника самоучки.       Весенняя пора разбросала по улицам оттёки от недавнего снега, который, впрочем, сразу таял, опадая на землю и листья сирени, что кружились в воздухе, то и дело зацепляясь за ветровку.       В отношениях с «ежевикой», как я стал называть её, указывая на наш первый поцелуй, мало что изменилось. Хоть и иногда витало что-то непонятное, наверное, для нас обоих. Она же не отрывалась от скрипки, и смычок летал в воздухе над струнами, не менее быстро чем карандаш, которым я вычерчивал линии.       Плюс ко всему она оставалась выше меня на пару сантиметров, а если надеть каблуки, то разница в росте становилась ещё более явной. Я чувствовал себя порой беззащитным, мне это нравилось.       Отец получил повышение на работе и стал ещё чаще пропадать из семейного быта, Оля пошла в школу, а эта деревня так и оставалась прежней. Но я к ней начал уже чувствовать что-то родное, тяготящее моё сердце при мысли о скором переезде.       Известные всем сплетни, люди, знающие моё имя на каждом шагу, запах из любимой шаурмичной на углу, да рассеивающийся в воздухе дым из удерживаемых в двух пальцах сигарете именно на этих улицах приносил удовольствие. Всё это создавало какой-то свой образ этого таёжного посёлка.       — О чём задумался, зайчик? — это обращение так и прицепилось ко мне на всю жизнь, словно листок за корягу в ручье.       — Да не о чём, — сказал я, закрывая альбом. Я поймал себя на мысли, что вычерчиваю на шершавом белом холсте женские фигуры, иногда голые, с набухшими сосками, которые отбрасывали маленькую тень на спелую дыньку. Оправдывал себя тем, что это лишь тренировка, развития мышечной памяти для более точного изображения, но всё же показывать подобное не стоит.       — Что у тебя там? — стала интересоваться она, наседая.       Смысла отпираться не было, она взяла мой альбом, перехватив палец, удерживающий страницу, на которой я остановился.       — Ого, — тянула она, совсем не удивлённым тоном, — это даже более подробно чем скетчи рук твои.       Да, я ведь учился рисовать руки с её образа. Просил её повертеть ими то так, то иначе и мы часами сидели друг на против друга, пока я рисовал.       — Знаешь, это личное, такие вещи мне интересны постольку поскольку. Надо же учиться всему этому!       — Что ж, я удивлена, что ты не попросил меня и здесь быть твоей музой.       Я не почувствовал смущения, лишь молча перенял альбом из её рук и продолжил выводить этот злосчастный сосок, ощущая как внутри меня самого что-то набухает.       Мы оставались друг для друга самыми близкими людьми, хоть и были часто заняты своим. Как избежать здесь неловкости? Ведь у нас до сих пор не было ничего больше поцелуев. И почему я вообще думаю о чём-то большем?       — О смотри! Какие пышные, — Полина указала на кусты сирени, что покоились у обрыва дороги на выезде из деревни, — сфоткаешь меня?       Я лишь кивнул и полез в портфель за полароидом. Пару щелчков, вспышка и звук печатаемой фотографии, что изображала девочку, которая запутывалась всё больше в вихри фиолетовых лепестков с каждым таким снимком.       — Как красиво-о, — сказала она, листая снимки, — твои глаза всегда умеют создать прекрасное, что художества твои, что фотографии.       Я всё ещё удерживал в голове тот факт, как она обнаружила, что я рисую голые женские тела.       — Фотографию, или рисунок с такой красивой музой тяжело испортить, — улыбнулся я, накидывая портфель обратно на свои плечи.       Её реакцией было простое и дежурное «ах», как она перестала любоваться фотографиями, и взяла меня за руку.       — Пойдём в лес, — сказала ежевика, уже утягивая меня за рукав в сторону лесных массивов.       — Эй, постой, а как же обед? Я лично есть хочу, а для этого нужно идти в посёлок, а не от него.       — Ну полноте, зайчик, успеешь ещё перекусить, а я хочу гулять! — манерно ёрничала девочка.       — Уж не думал, что прогулка зайдёт так далеко.       И я тогда даже не представлял на сколько.       Губы девочки наседали на меня, будто пробовали, хоть уже и в тысячный раз, но всегда отдаваясь легким волнением и дрожью. Вокруг нас деревья и кусты, здесь будто зима не прошла и где-то виднелся даже лёгкий снег. На мне были свободные брюки, что и подставили меня в такой важный момент.       Поцелуи с этой девочкой начали становится намного более страстными. Сейчас, к примеру, она яростно впивалась в меня, постанывая и мурлыкая, а в мгновении даже положив мою руку к себе на грудь.       Я сжал её, чувствуя безнаказанность и вседозволенность. Почувствовал, как брюки начали сильно оттягиваться, обнажая стояк, что прижался к голому бедру девочки в короткой юбке.       — Ой, — она отстранилась в этот момент. Наверное, почувствовала эрекцию, её взгляд упал от меня к моим штанам, — ого-о, — протянула она вновь, осознав, что случилось.       Природа так и требовала от меня удовлетворить желание. А разыгрывающаяся с каждым днём похоть всё больше и больше поддавливала на серое вещество.       — Прости, — я извинился перед ней, и часто с того момента задумывался за что именно. За то что потёрся членом об её голое бедро?       — Ах, это ведь нормально, я полагаю, — участие в её тоне, вызывало ещё большее смущение, ведь она говорила про мой член, как про какую-то проблему. Может я своей неопытностью вызываю в ней это мерзкое сочувствие? — У мальчиков часто случается… ну то есть… это правда нормально! Ничего страшного.       — Хватит, — я был отвёрнут от неё вполоборота и поправлял свой прибор, ибо возбуждение не проходило, — пойдём уже есть!

Толчки. Толчки. Толчки.

      Этот случай последующие несколько недель не давал мне покоя. Я постоянно думал об этой ситуации. Думал о том как стесняюсь своей эрекции перед своей вроде бы девушкой.       Разве она сама не думает о таком? Или наши отношения, не могут быть раскрыты в сексуальной стезе? Получается я для неё как друг детства? Друг с привилегиями в виде поцелуев и утешений во время её истерик, ах.       Я не знал, что делать. Быть может, тогда и не стоит пытаться дальше развивать свою жизнь вместе с ней. Она ведь даже не хочет меня, или быть может её мысли забиты лишь скрипкой и учёбой?       В тот день был лёгкий апрельский снег, но также и солнце, слегка даже греющее.       Мама тогда собиралась уезжать в Москву к отцу, который уже долго там прибывал, а Оля пропадала у подружек.              Когда дом опустел, а уроки только начинались, я лежал на кровати, обдумывая всё то же, и наконец почувствовал какую-то решительность.              Даже не зная, чего именно хочу добиться, я знал, что должен делать.       Я взял пейджер и принялся набирать сообщение. Полина ведь сейчас только на первом уроке.

привет. приходи ко мне после уроков, скучааю

антон ну ты, конечно, прогульщик. я тебя ждала сегодня

ты придёшь?

      Некоторое время была тишина. Возможно, Полина занята на уроке, а может просто не хочет мне отказывать? Пока я делал себе чай на первом этаже, я услышал звук уведомления на пейджере, исходящий из моей комнаты.       

приду

             Появилась она в моём доме уже ближе к вечеру, в школьной форме, с сумочкой и футляром для скрипки. Вид у Полины был помятый, и зачем я её только пригласил к себе в это время?              Мы с того дня так толком и не общались, лишь ловя мимолётные взгляды друг друга в коридоре школы, на улицах поселка, да перекидывались ничего не значащими фразами за одной партой.              — Как день прошёл? — спросил я, стоя у плиты, пока Полина пила чай, сидя за столом.              — Хорошо, — кивнула она, между нами сохранялась та же неловкость.              — Ты прости меня за то, что было тогда, — сказал я и тут же обругал себя.              Она выдержала паузу.              — За что ты извиняешься?              И действительно за что? Я скорее чувствовал вину перед самим собой, за свою робость и нерешительность, но отчаянно искал её поддержки и инициативы.              — Да я сам блин не знаю! — вспылил я, — не понимаю, что делать и как себя вести.              — Это же естественно, — удивление моей реакцией продержалось в ней лишь на секунду и она теперь снова отпрянула и потягивая чай из кружки.              — Ты ведь моя девушка, правильно? — сказал я что-то совсем глупое, ибо Полина закатила глаза.              У меня не было сил смотреть на неё, а от нерешительности и вовсе становилось тошно, я отвернулся, на глазах проступали слёзы. Она подошла ко мне сзади и обняла.              — Конечно я твоя девушка, и всегда ей буду, почему ты спрашиваешь?              Я всхлипнул.              — Потому что не понимаю как, но хочу, чтобы наши отношения развивались. Потому что мне страшно, что ты не захочешь идти со мной дальше.              Она усмехнулась, и мне это показалось неуместным.              — Я уже видела твою прыть, как сильно ты хочешь их развить, и я не против, — она явно улыбалась, хоть я и не видел её лица. Желание захлестнуло нас. Я обернулся и поцеловал её, — пойдём, — простонала она так же, как и тогда, свозь губы.              Шагая по лестнице, я дрожал от незнакомого ощущения предвкушения. Между нами было молчание, хотя мы уже буквально ласкали друг друга. Я положил ладонь на её ягодицы, скрываемые чёрной юбкой.              — А ты, Тош, будь поувереннее и всё, если что не так, я подскажу, говорила девочка, пока я купался носом в её шее, вдыхая аромат духов и подступая к груди, — Ах-х.              Я чувствовал, как мгновенно возбуждаюсь, но теперь к ткани, отпираемой членом, было устремлено внимание ежевики. Она трогала меня в том месте, силясь снять брюки.              — Я хочу посмотреть на твоё тело, — сказал я, топорно, просто показывая желание.              Она молча отпрянула и начала раздеваться. Покидала на пол рубашку и притянула меня к своей груди, округлённой и большой. Я сорвал с неё лифчик.              — Красивее чем твои рисунки? — усмехнулась она.              — Намного, — я был одурманен, лапая её дыньки, чувствовал аромат её тела, она тем временем начала подрачивать мне сквозь одежду.              Наконец я понял, что нужно продолжать и начал раздеваться. Она же в свою очередь скинула с себя юбку, оставаясь лишь в трусиках и гольфах. Её ляжки выглядели слишком аппетитно в таком образе.              Я вошёл в неё, оттянув белые трусики. Толчки, толчки, толчки.              — Он у тебя правда большой, — сказала Полина, разглядывая педикюр взведённых ступней тридцать восьмого размера к потолку, — Не показалось мне тогда, а-ах!              Я вставил сильнее, и её спокойный тон сменился на прерывистый, толчки сопровождались её стонами, и меня начало трясти, ноги подкосились, от чего член выпал из неё.              Она вертелась на кровати в удовольствии, поглядывая на меня. После встала, беря на себя инициативу и кинула меня на кровать, собираясь делать минет.              Ёрзая некоторое время перед моим колом, она взяла его в рот. Мне было страшно и тело захлестывала паника, заглушая приятное чувство, но вскоре её пальчики, которыми она водила по моему торсу меня расслабили, и я отдался удовольствию.              Было ощущения, что я готов спустить горячую сперму прямо ей в ротик, что меня резко вернуло в реальность. Сильно хотелось ещё раз войти, ощутить её тепло.              Я поднял её и, бросив на кровать, от чего заскрипели пружины, принялся ласкать, трогать и изучать её в абсолютно новом для меня ключе. Целовал её тело, будто помечая, что оно принадлежит только мне.              Её ноги в гольфах, груди и плоский живот, аккуратная талия. Всё это было расцеловано. Я взволнованный метался от одной её части к другой.              — Твои изгибы… — начал я, на секунду оторвавшись от сосания розовых сосков.              — Тише-тише, продолжай здесь лизать, мой мальчик, — она с силой подала ладонью мою голову к себе в грудь, — такой послушный каблучок… — говорила она с задумчивостью, ощущая будто власть надо мной.              — Чего? — вновь отпрянул я.              — Ничего, слабак ты, Антоша, — в её взгляде было столько самоуверенности и ехидства, что я вспылил, захотел ей овладеть полностью.              — Договоришься сейчас, — сказал я, намереваясь вставить, старался быть жёстким. Но стоило её теплу вновь поглотить меня, как я почувствовал, что испускаю дух и это отдавалось какой-то скованностью в низине торса. Я кончил ей живот. Белые капельки обрызгали её талию, где были где-то проблески пресса. Словно потёкшая ручка, залила домашнюю работу.              Обессиленный я, ещё совсем горяченькая Полли лежали на кровати. Я закурил.              — Не думаешь бросать? Отец увидит такое устроит тебе, — говорила она, смотря на меня, пока мой отрешённый взгляд был устремлён в потолок.              — Бросишь тут, когда ты такие вещи говоришь, — сказал я без обиды.              — Хотела, чтобы ты был пожёстче со мной.              Мы лежали ещё некоторое время, пока она не залезла на меня, потягиваясь к уху.              — Хочешь ещё?