to nowhere

      Финни все понял с самого начала, просто не хотел признавать.             Впервые это произошло спустя почти два месяца. Два месяца относительно нормальной жизни, пока однажды, ещё даже не начавшийся строиться, карточный домик спокойствия не рухнул. То было утро понедельника – сонное, солнечное, с лёгкой прогорклой дымкой над землей и витающего в воздухе морозного запаха. Гвен ещё спала, в конце концов у неё не было таких проблем со сном как у Финни, который теперь мог ворочаться по пять суток подряд в кровати не сомкнув глаз. Тело изнывало от усталости и как бы Финни не пытался, все было зря.       Снотворное не помогало.       Отец в раздражённой спешке сновал туда-сюда по дому, бубня себе под нос какие-то ругательства. Опаздывал на работу. Пить, вопреки, не перестал, но Финни заметил – вонь перегара значительно сбавилась. Папа действительно что-то делал. И Финни был благодарен. Тогда он сидел на кухне за столом, медленно болтая ногами и с неохотой черпал хлопья из миски. Аппетита не было. Желудок упорно молчал. И это наверное была его нынешняя идиллия.       Пока трель телефона пулей не пронзила висок.       Финни вздрогнул. Ложка выпала из ослабевших пальцев и упала прямо в тарелку, расплескав содержимое по столу. Финни рассеянно думает, что новая скатерть безвозвратно испорчена.       Отец громко чертыхается, но про телефон ничего не говорит. И это напрягает – отец терпеть не может громкие звуки, особенно такие пронзительные и затяжные как этот. Финни сглатывает вязкую слюну и пересохшими губами нерешительно говорит. – Пап! Там...там кажется кто-то звонит.       Теренс неожиданно останавливается. В его глазах смесь удивления и чего-то еще, чего Финни не может понять. Отец поворачивает голову в сторону телефона - хмурится. Проклятый ящик продолжает трезвонить. – Финни, у меня нет времени на шутки.       Что?       Теренс больше не обращает внимания на сына, он слишком занят поиском галстука. Внутри у Финни что-то еле-еле слышно надтреснуло, шепнуло неразборчиво и растворилось прежде чем он успел расслышать. Телефон все заглушил. Тем утром молоко с хлопьями было вылито в унитаз, а Финни ушел в школу так и не решившись взять трубку. Теплящаяся надежда, что все это лишь нелепая случайность, была уничтожена, когда ровно через неделю, все повторилось.

Он тоже слышит телефон.

Просто не хочет верить.

      Лучше бы он умер в том подвале.       В последнее время эта мысль часто язвительным шёпотом появлялась в голове. В конце концов душа бы не замирала при каждом звонке словно олень на дороге, не зная что делать и куда податься, когда опасность фурой мчится на тебя, но пока еще не настигла. Да даже так, их можно было худо-бедно стерпеть.       Кто ж знал, что они станут началом конца. Все катилось куда-то не туда, не туда куда нужно было, не туда куда Финни ожидал. Вся эта усердная игра в нормальность, только для того, чтобы в один день снова встретиться с покрытым полумраком оскалом и с треском разбиться как та мамина ваза.       Финни ненавидит темноту. Не сказать что до этого он был её ярым поклонником, но теперь её почти невозможно было выносить. Боялся ли он ее? Странный вопрос. Но ответ, даже для самого Финни, был ещё страннее.       Нет, он ее не боялся. Не после того что случилось. Не после него.       От Альберта можно было скрыться спрятаться, податься в бега. Но с небольшой поправкой. От живого Альберта. А что делать с тёмной замыленной фигурой в углу своей собственной комнаты – Финни не знает, и готов лезть на стену лишь бы только кто-то кроме Альберта позвонил по телефону и дал понять, что выход есть. Но никто не звонит. И даже убитые мальчики молчат, то ли наконец покинули этот мир, то ли сами без понятия, что теперь делать.       Удивительно горячие (для мертвеца) руки касаются его волос и аккуратно, почти нежно, наматывают кучерявые пряди на пальцы, иногда слегка откидывая со лба.       А вторая рука кажется сжала ему горло. А может и сами лёгкие.       Финни сидит. Сидит на кровати и от душащего ужаса впивается ногтями в простыни, уже успевшими стать мокрыми от холодного пота.       Наверное такими же мокрыми как и матрас от мальчишеских слез.       И все же Финни продолжает сидеть, продолжает комкать несчастную ткань и смотреть куда-угодно, лишь бы только не на него. Внутри все било набатом, он должен бежать, ударить противную ему руку прямо туда куда пырнул в прошлый раз.       Но ведь это уже все было? Какая гадкая ирония.       Финни хочется рассмеяться. Финни хочется упасть замертво.       Альберт жаждет утащить его к себе, сначала хорошенько помучить – завернуть в бесконечный кокон страха, паранойи и безумия, чтобы в один день выгрызть огромными зубами маленькое сердце, разорвав при этом грудную клетку на куски, и , о да, Альберт обязательно позаботиться о том, чтобы Финни увидел все собственными глазами, пока захлебывается предсмертными хрипами. А потом... а потом Финни станет таким же как он. Отголоском того, кто когда-то существовал, тенью, силуэтом видимым лишь немногими. И если когда это случится, Альберт больше не отпустит его.              Финни неглупый мальчик. Финни понимает.       Ему больше некуда бежать.