Неожиданное

Как же эти двое заебали. Ян не дурак, далеко не. Он видит всё. Видит взгляды Лёвы, устремлённые на Шуру — что-то среднее между побитой собакой, настойчивой шлюхой и уже едва любимой, но до тошноты родной женой. Видит ответные взгляды Шуры — то задумчивые, то откровенно похотливые, то чёрт знает какие вообще ещё. «Снимите уже комнату, да и дело с концом», — хочется сказать Яну, только вот прикол в том, что тянется эта телега, страшно представить, не один десяток лет, и того самого конца и близко не видно. Ян не дурак, но он никак не может понять, было ли что-то между Шурой и Лёвой когда-нибудь. Впрочем, на самом деле это не так чтобы важно. Разве что атмосфера в коллективе иногда страдает, ну и вот рука Шуры снова тяжело лежит на Яновом плече. Снова-здорово. Реально затрахали, черти. Жаль, что не друг друга. Пьяная послеконцертная вечеринка плавно подходит к своему завершению. Все понемногу расползаются по своим номерам, Ян и не заметил, как из членов группы остались только он и Шура. На столе перед ними то ли восемь, то ли десять пустых бутылок из-под алкоголя различных видов. Яну вообще-то не так много перепало, он в принципе не стремился надраться до зелёных соплей. Наверное, и сидящий рядом с ним Шура не стремился, но, как бывало слишком часто, в итоге напился в хлам. Проблемы с алкоголем как они есть. Увы и ах. Пальцы на плече Яна приходят в движение. Он чувствует мягкое, но настойчивое поглаживание, и слегка поворачивает голову в сторону Шуры. Карие глаза в полумраке комнаты, освещаемой только разноцветными бликами мигающей лампы, кажутся совсем чёрными. — Яник, — начинает Шура, и Ян ощущает на своём лице горячее пьяное дыхание. В свободной руке Шуры тлеет сигарета, мерцая оранжевым огоньком и роняя пепел прямо на пол. — Я-а-а-ник... Голос Шуры понижается и становится медово-ласковым. Ян знает, что за этим последует. Они проходили это не раз, но ни разу не доходили до того, чего Шуре хотелось. Действительно ли хотелось? Хуй его разберёт, этого Шуру. Иногда Ян думал, что на самом деле тот абсолютно не представлял, чего хотел, и сбегал от самого себя (и Лёвы) в бесконечные сайд-проекты и решение административных вопросов. Блядский деловой кабанчик. Ян отмечает, что Шурина рука перемещается выше и начинает массировать его шею. Слишком уверенно для того количества алкоголя, которое сейчас плескалось у него внутри. — Знаешь, а ведь мы могли бы... Могли бы, конечно. Уже давно могли бы. Но каждый раз, в любом состоянии, Ян спрашивал себя: а зачем? Зачем ему становиться частью и без того непонятных взаимоотношений Шуры и Лёвы? В том, что мотивацией и триггером Шуры был именно Лёва, сомневаться не приходилось. Со всех сторон ебаная ситуация, как ни посмотри. Яна это едва ли задевало — он, в отличие от этих двоих, довольно крепко стоял ногами на земле и в целом считал себя более-менее морально стабильным. Он всегда мог сделать вид, что поддаётся на Шурины провокации, и трахнуть его. Или дать ему трахнуть себя, тоже так-то не проблема. Но был ли в этом какой-то смысл? Единственно правильный ответ — нет, абсолютно никакого смысла, ни на грамм, ни на сколько-нибудь вообще. Это простое понимание действительно всегда останавливало Яна. Не то чтобы в этот раз что-то ломается. Да, выпили, но будто бы такого никогда не случалось. Да, в какой-то момент никого больше в комнате не осталось, но для вменяемого человека, коим Ян себя всегда считал, это не было поводом творить херню. Ничего нового, вот вообще ничего. Однако давление Шуриных пальцев на шее ощущается слишком приятно для того, чтобы просто взять и уйти. На мгновение взгляд Яна залипает на тлеющим огоньке сигареты, и в голове вдруг таким же неверным мерцанием брезжит озарение: никто не сможет усложнить всё настолько, насколько уже не первый десяток лет усложняют эти двое. Ян, в конце концов, не святой и никогда не претендовал на это высокое звание. А Шура откровенно затрахал. Жаль, что не Лёву, но это уже их личные проблемы. — Окей. Погнали, твою мать. Движение руки на шее резко и как-то неловко обрывается. Ян не может сдержать смешок, когда Шура непонимающе нахмуривает брови — забавно, он будто не ожидал такой реакции. Ну что ж, как известно, если долго тыкать спящего льва палкой, рано или поздно он проснётся. Вот, собственно, и да. — Что?.. — Что слышал, — не отрывая взгляда от ошалелых и будто даже немного прояснившихся глаз Шуры, Ян отбирает у него сигарету и затягивается. Следующие слова он выдыхает вместе с горьким дымом прямо Шуре в лицо: — Доигрался ты, Шурик. Теперь не жалуйся. Шура и не жалуется. Откровенно говоря, проблематично высказывать какие-то претензии, когда твои губы самым банальным образом затыкают поцелуем. Качественным таким поцелуем, многообещающим, хоть и пьяным. В своих способностях Ян вполне уверен. Чуть меньше он уверен в правильности дороги до своего номера, но когда в итоге ключ-карта касается датчика, и тот издаёт писк, все сомнения рассеиваются. Шура секунду как-то странно мнётся на пороге, но под вопросительным взглядом Яна всё же шагает внутрь. «Как же тебя пидорасит, пиздец просто», — думает Ян, но не даёт этой мысли развернуться в полную силу. В конце концов, Шура и все эти пляски с бубном его действительно затрахали. А терпение у него хоть и солидное, но всё же не железное.

***

Во рту с похмелья мерзко сухо и кисло, внутри черепной коробки медленно ворочаются даже не мысли, а скорее какая-то маловнятная муть. Шура приподнимается на локтях на кровати и тут же жалеет об этом — за прошедшую ночь ему так и не удалось окончательно протрезветь. А ещё ощутимо болит и ноет тело, причём не так чтобы обыденно, а весьма характерно и во вполне определённых местах. Шура осторожно поворачивает гудящую голову и натыкается взглядом на спящего рядом с ним человека. Пара секунд загрузки, и человек идентифицируется мозгом как Ян Николенко. В этот момент сквозь мутную пелену в сознании отчётливо проступают целых три фразы. Первая — «о, ого», вторая — «вот это нихуя себе», третья — «ах ты ж ёбаный ты в рот». Постепенно всплывающие воспоминания говорят, что последнее — это буквально характеристика того, как Шура провёл ночь. Или, если точнее, одна из характеристик. Он снова откидывается на кровать — слишком резко, не рассчитывая силы. Кажется, воспоминания на мгновение зависают в воздухе в том месте, где только что была голова Шуры, а затем падают ему на лицо, накрывают, просачиваются сквозь кожу. Щекам становится горячо. Шура давно преисполнился в искусстве самообмана, но списать это на очередной симптом похмелья просто не получается. С какой-то странной смесью стыда, ужаса и едва различимой долей восторга он осознаёт, что ему впервые за очень долгое время было... хорошо. Не на физическом уровне — хер бы с ним, это дело нехитрое. Шуре было хорошо морально. Он слишком давно забыл, каково это — быть ведомым, подчиняться кому-то, кто сильнее, кто знает, что нужно делать, кто готов направить или даже заставить, если нужно. Шура приставал ко многим. Просто потому что был пьян, просто потому что мог, но главной причиной, как ни крути, было желание забыться. Шура ненавидел себя за это. А ещё иногда он ненавидел и всегда до безумия любил Лёву — как близкого друга, как брата, ответственность за которого он взял на себя многие годы назад, как талантливого поэта, как человека, с которым никогда не было и не могло быть легко. Лёва тонко чувствовал, бесконечно драматизировал, падал на самое дно и воспарял, чтобы потом упасть снова. Привыкнуть к этому было просто невозможно. Шура хотел Лёву. Безусловно, хотел. Но сейчас на его шее, груди и плечах — «ёбаный пиздец» — неровными пятнами багровели засосы, оставленные совсем не объектом его многолетних желаний и страданий. И ему было хорошо, несмотря на отвратительную пульсацию в голове и сушняк. — Доброе утро, — раздаётся сбоку хриплый сонный голос. Шура наблюдает, как взъерошенный Ян отлипает от подушки, и взгляд цепляется за красноватые полосы на его щеке. Шуре хочется пить и застрелиться, но ещё внезапно хочется сказать что-то, похожее на «спасибо». — Так себе доброе, — вместо этого говорит он. Ян хмыкает и, подперев щёку ладонью, смотрит на него с нечитаемым выражением лица. — Неплохо так я тебя разукрасил, — не вопрос, констатация факта. От уверенности в его голосе внутри у Шуры что-то переворачивается. — Блять, Яник, иди в жопу. Не «спасибо», даже не близко. Но Ян будто бы понимает. И смеётся. — Сам иди. Только кофе мне сначала принеси. Шура отвечает на это средним пальцем. Потрясающе красноречиво и остроумно, однако для большего просто нет сил. Кофе Ян в итоге заказывает в номер. В это время Шура одевается, то и дело морщась от простреливающей голову боли. В некотором смысле можно считать её благом — непонятные чувства и мысли отодвигаются на второй план. Перед тем, как выйти в коридор, Шура цепляет сигарету из лежащей на столе открытой пачки. Курит он уже у себя, стоя на балконе и отстранённо наблюдая за тем, как внизу по тротуару спешат по своим делам люди. Постепенно начинает действовать таблетка обезболивающего, в кармане вибрирует телефон, уведомляя о сообщениях, которые требуют немедленного внимания большого босса Шуры. В дверь номера стучат. На пороге Шура обнаруживает работницу отеля с чашкой кофе и бутылкой минералки. Ничего такого он не заказывал. Возможно, этой ночью Шура неожиданно для самого себя действительно доигрался. Доигрался, вытащив на поверхность то, что давно и упорно подавлялось, скрывалось в самой глубине души. И, что самое страшное, ему вдруг наивно захотелось поверить, что кто-то способен принять эту его сторону. Пускай даже это будет не Лёва.