are we too young for this?
feels like I can't move
softcore - the neighbourhood
***
Боль, что плотно поселилась в измученном сердце, с новым закатом только усиливается. Или, правильнее будет сказать, с новым рассветом?
Невыносимо мучительно было провожать солнца и встречать луну — казалось, что луна — единственное, что осталось у них после… этого.
Сердце разрывается на куски, стоит только взглянуть в небо, которое раньше казалось таким живым и ярким — туманные облака неестественно оранжевого оттенка заслоняли переход между горизонтом, и точно так же постепенно стиралась линия между
вчера и
завтра.
И так же постепенно закрывались глаза.
Старое, потрёпанное кресло неприятно скрипело при каждом движении — нужно будет съездить за новым, — тело побаливало, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось снаружи. Хотелось закрыть глаза, и вместо того, что уничтожило их, увидеть такое привычное, живое. Темнота сейчас равнялась со спасением, но Джисон всё равно не сомкнул сегодня глаз. У них есть ещё минимум один день, а после он сможет проспать несколько часов с чёрной пеленой перед глазами. Всё, лишь бы не видеть свет.
С приходом луны облака рассеялись, что напрямую показывало
его причастность к происходящему. Пальцы, что до этого беспорядочно стучали по другой руке, сомкнулись в кулак, как только небо обратилось в чёрный, погружая всё оставшееся во мрак. Мрак, который казался добрее любого дня.
Волосы оказались убраны за уши, и Джисон поднялся с кресла, отрывая взгляд от окна, которое не помешало бы плотно зашторить.
Это не поможет.
Хватая с тёмного деревянного стола карманный нож, Хан одним движением дрожащей руки убрал его за пояс, быстрым шагом покидая комнату. Джисон всегда носит его с собой.
У него ещё есть время.
Внизу тишина, но Джисон не беспокоится — знает, что все уже давно готовы. Вряд-ли хоть кто-то из них сегодня спал больше пяти беспокойных минут в холодном поту. Холодный пот для них уже давно стал тёплым, и это лучше, чем проснуться и не почувствовать
ничего. Даже страх, отчаяние и безвыходность лучше, чем шум в ушах. Это значит, что они всё ещё живы.
Крыша встретила его лёгким порывом ветра прямо в лицо. Забавно, что днём он был бы уже мёртв.
Воздух с наступлением ночи становился чище, так что можно было не бояться дышать полной грудью и вдыхать в себя сладкий дым, который в другое время был бы ядовитым.
Ни одного луча света — кажется, что там, за тем ржавым забором, нет
ничего и
никого. Бескрайняя тёмная пустота, которая манит сбежать прямо в неизвестность — одна из них настигла их слишком неожиданно, так почему бы не убежать? Зачем оставаться здесь, если можно сбежать в другую неизвестность, которая явно будет лучше?
Ведь хуже быть уже не может.
Джисон тяжело вздыхает, ощущая, как вязаная кофта окутывает его руки вплоть до запястий. Наверное, ему стоит отдать её другому. Тому, кому нужнее.
И дело далеко не в холоде.
Об этом можно будет подумать чуть позже, когда придёт время. Сейчас самое время собраться с силами перед… тем, что их ждёт. Сегодня
особенная ночь.
Джисон снова опускается, садится на поверхность, ощущая её прохладу сквозь плотные штаны.
Они должны пережить сегодняшнюю ночь как все предыдущие — с особыми усилиями, постоянным страхом, который стал их спутником, но пережить, остаться целыми и невредимыми.
Целыми настолько, насколько смогут, потому что их по-настоящему целыми не вернуть никогда.
И почему в свои двадцать пять Джисон вынужден выживать?
Самому старшему из их компании всего двадцать девять, а самому младшему с недавних пор — двадцать четыре.
В этом возрасте они должны расцветать, а не вянуть.
Ветер дует всё сильнее, забирается под мягкую ткань тёмно-зелёного свитера, потрёпанную временем, но это всё неважно, когда перед глазами у Джисона бесконечность. Она не внушает доверия, напротив, вызывает жуткий страх, что разливается по венам как кровь, но так Джисон понимает, что они не обречены. Раз существует бесконечность, значит есть и выход?
— Доброй ночи. — раздаётся где-то рядом мягким, чуть севшим голосом, и Джисон не пугается. Этот голос он узнает из тысячи таких же — сорванных, уставших, прокуренных до того момента, как у них закончился запас сигарет и иссякли случайно найденные в запасах зажигалки. Пришлось бросить — не было выбора, и хотя Хан скурил за всё время только пару штук по чужим советам, он навсегда запомнил умиротворение, которое получил после каждой докуренной сигареты.
— Доброй. — приветствие. Тяжёлые шаги ощущались где-то сзади — он наверняка снова надел свои любимые берцы чёрного, под оттенок волос, цвета. — Ты спал? — Минхо, присевший рядом, совсем не выглядел как здоровый, отдохнувший человек. Когда он последний раз выглядел таким? Джисону хотелось бы верить, что недавно.
— Как я могу спать в такое время? — но бледное безэмоциональное лицо и круги под безжизненными глазами с покрасневшей слизистой говорят о другом.
— Тебе стоит отдохнуть. — сказал, будто Минхо послушает.
— А тебе стоит поесть. — взгляды пересеклись, и у Джисона защемило где-то под грудной клеткой. Минхо хотелось согреть. Дать ему свой свитер, хотя нужнее он всё равно другому, налить горячего чая, что является для них большой редкостью и настоящим деликатесом — это если удача натянула фальшивую улыбку, и на складах остались коробки с запасами пакетиков с чаем, — и нормально покормить. Не консервами, какими-то поехавшими овощами и едой быстрого приготовления с заправок, от которой уже тошнит. — Там как раз осталась порция. — с прошлого выезда они привезли нормальные продукты, из которых на газовой плите приготовили хорошие блюда, но всё хорошее рано или поздно заканчивается.
— Думаешь, я не знаю, что это твоя? — Минхо бы удивился, если бы это застало его врасплох, но нет. Всё как обычно. — Ты сегодня ничего не ел, Минхо. Почему?
— Оставил тому, кому нужнее. — то есть тому, кто ест меньше остальных. Хорошо устроился, можно было бы сказать — и в вязаном свитере, и с дополнительной порцией.
Можно было бы.
— Он не будет есть. — как бы больно не было это говорить. У Джисона снова щемит сердце, заставляя судорожно выдохнуть и поджать под себя ноги, которые до этого свисали со второго этажа их
Дома.
— Почему? Вдруг именно сегодня? — они оба знают, что сегодня этого не произойдёт, но маленькая искра надежды уже три месяца теплится внутри.
— Поешь, пожалуйста. Для него у нас есть запасы, а для тебя нет. — половина этих запасов уже давно просрочена, застряло на языке.
— Он питается по хорошему раз в два дня, да и то какими-то маленькими огрызками. Ты предлагаешь съесть хорошую еду, а ему оставить это? — Минхо
прав, и это ударяет по больному.
— Мы в любой момент можем привезти новую хорошую еду. — Джисон чуть не прыснул от только что им же сказанного. И неверящее выражение лица Минхо он прекрасно понимает.
— Хорошо. — и всё.
Джисон надеется, что после этого «Хорошо» Минхо его поймёт. Надежда умирает последней.
И вновь всё, что можно было услышать сейчас — это неспокойный ветер, который будто предупреждает о чём-то. Даже шелест листьев услышать было просто невозможно, потому что половина из них, если не все, сгнили. Непонятно, как они ещё дышат. Подумать об этом время у них ещё будет.
Они так старательно пытаются выжить, а в какой-то момент всё может разрушиться само — деревья сгниют и перестанут давать кислород, а значит они все умрут в один момент. И всё, что они пережили, будет напрасно.
— Минхо. Давай умрём? — рано или поздно такие мысли должны были вылезти наружу. Они слишком долго
теплились замерзали в голове Джисона.
— Что? — Минхо повернул голову влево, и… в очередной раз убедился, что смотреть в чужие глаза безумно больно.
— Давай умрём. Зачем мы так стараемся, если проще отдаться в лапы смерти, которая ходит за нами по пятам? — снова встретились глазами, и у каждого внутри произошло короткое замыкание. Лучше бы их ударило током.
— Оно только этого и ждёт. — Минхо пытался дышать ровно несмотря на блеклые глаза Джисона, в которых в любой момент может иссякнуть последнее желание жить.
Минхо не может этого допустить.
— Что?
— Оно только этого и ждёт. Чтобы мы умерли. — показывая туда, где какое-то время назад спрятались
оба солнца, Минхо озвучил мысль, которую Джисон держал под запретом долгое время, хотя это и так было понятно.
— Но мы… не можем сделать так, как хочет оно. — глядя вдаль, на тёмное небо, где начинают проглядываться блеклые звёзды, Джисон помотал головой, прогоняя из головы дурь. Они действительно не могут подчиниться тому, кто уничтожил столько жизней.
— Именно. Поэтому давай жить дальше, хотя бы из-за упрямства. — да, упрямство здесь — определённо главное, что держит их на плаву.
Джисон легко усмехнулся, впервые, кажется, за пару дней, этим вызывая улыбку и у Минхо.
Они пытаются улыбаться сквозь боль, пока мир умирает.
Проще действительно всё закончить.
Это произошло полгода назад. Тогда они не были знакомы, и их судьбы никогда бы не пересеклись, если бы не обстоятельства, которые вынудили их сплотиться. Просто в один момент пошло под откос
всё, когда на небо, освещаемое ярким золотистым солнцем, опустилась его копия, кроваво-красного цвета. С этого момента их жизнь превратилась в выживание и борьбу со светилом, которое пришло в этот мир, чтобы уничтожить всё живое. Но они выучили его тактику и теперь умело обходят её, стараясь строить новую жизнь,
которая больше никогда не будет прежней. Это действительно ранит.
— Пора. — Минхо проглатывает ком в горле, не обращая внимания на сердце, что стучит неестественно быстро, а Джисон вздрагивает, потому что в собственных ужасных мыслях теплее, чем снаружи.
Пора сталкиваться лицом к лицу с тем, что нанесло на всех них огромный отпечаток. Что разбило всё то, что они строили адских три месяца, и теперь им нужно будто учиться выживать заново.
Это сломало их, и они вряд-ли когда-то смогут это забыть.
Ровно три месяца назад у них забрали частичку их команды, а вместе с ним — и часть их сердец.
26 июня. 05:45
Страх сковывал всё тело, и сделать даже один вдох казалось невозможным — воздух давил на них, на грудь, на лёгкие. Сынмину казалось, что он задохнётся.
— Быстрее, Хёнджин, пожалуйста! — они должны успеть. Ким чувствует, как что-то страшное наступает сзади, но думать об этом нет времени — до рассвета несколько минут, и Хёнджин жмёт на газ в полную силу, сжимая руками руль до побелевших костяшек.
Они не могли вот так прогадать.
Перед выездом они чётко распланировали план действий, как обычно, потому что без определённого плана
они трупы. Рассчитали время рассвета вплоть до секунд, время, которое им понадобится на дорогу туда и обратно и часы, рассчитанные на само задание. Они делали это все вместе, в восьмером, со стопроцентной точностью.
Ошибки были недопустимы.
Теперь они борются за жизнь.
— Хёнджин, твою мать, дави! — Чонин выглядывал через переднее кресло, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Тёмно-голубой цвет неба смешался с оранжевыми облаками, оповещая, что
осталось немного.
— Блять, блять, блять! — руки крепче сжимают руль, будто это поможет машине нестись быстрее.
Ещё совсем немного.
В метрах от них виднеется их Дом с открытой запасной дверью, и где-то там, внутри, их ждут те пятеро, которые борются за их жизни вместе с ними.
05:47
На тормоза Хёнджин нажимает так же быстро, заводя машину в занос, из-за чего чуть не теряет управление. Он попросту не может сделать это сейчас.
Они вылетают из машины, которая только-только остановилась, даже не забирая привезённые вещи — нет времени. На счету каждая секунда, и теперь это не просто какая-то метафора. Ошибись они на одно мгновение — и разрушится
всё.
До двери несколько шагов, и они будут в целости, сохранности и безопасности. Нужно всего лишь добежать, сделать последний рывок, и тогда всё снова будет хорошо.
Хёнджин залетает в дом первый, чуть ли не падая на пол от усталости и адреналина. Его придерживает Чанбин, ведь они все ждали их прямо здесь. Живыми.
Сынмин забегает следом, ощущая, как сердце чуть не пробивает грудную клетку. И да. Они успели.
С е й ч а с в с ё с н о в а
б у д е т х о р о ш о.
05:49
Сынмин слышит неестественно истошный крик позади себя, которого у них по плану точно не было. Но сегодня всё идёт не так.
И Сынмин оборачивается.
Одна секунда.
— Чонин! — кричит так же истошно, потому что Чонин протягивает ему руку, и Сынмин боится не успеть схватиться.
Сынмин тоже тянет руку вперёд, наклоняясь корпусом к выходу. И совсем не понимает,
что на самом деле происходит.
Сынмин видит лицо лучшего друга, исказившееся в ужасе, когда солнечные лучи насквозь проходят через его тело.
Сынмин видит, как пламя вдруг покрывает тело Чонина, замеревшего на месте, полностью.
Сынмин слышит лишь ещё один крик, который вскоре переходит на хрип.
Между их руками несколько сантиметров, и Сынмин может затащить его внутрь. Может схватиться пальцами, притянуть к себе, обнять, как раньше, двумя руками за талию и прижаться головой к плечу.
Но он этого не делает.
От Чонина пахнет гарью; Сынмину хочется закрыть рот и нос, потому что это действительно неприятно. Сынмин думает, что Чонин всё ещё живой человек — у него же есть душа, тело, разум, вот он, перед ним, совершенно такой же, как вчера, как сегодня днём, как месяц назад. Сынмину поэтому хочется забрать его с улицы, где всё настроено против их жизней в Дом. Только на Чонине, почему-то, ярко-красные языки пламени, которые заставляют его кричать от ужаса. Он будто восковая фигура — сначала воспламеняется одежда, затем волосы, и огонь полностью поглощает его.
Сынмин видит,
как его лучший друг горит заживо. Как вспыхивает его тело, погружаясь в безумный жар, как рот формирует букву «О», как в глазах застывает чистый ужас и шок.
Видит, как Чонин тянет к нему руку в последнем шансе на спасение, почти хватается за неё, не обращая внимания на шок, который перекрывает всю адскую боль. Сынмин не хочет, чтобы Чонину было больно, поэтому тянется в ответ.
Сзади, кажется, кто-то кричит. Почти так же громко и истошно, как Чонин, но он кричал сильнее. И кричит не один человек, судя по разным голосам, что отбиваются от черепной коробки Сынмина, заставляя его зажмуриться и потянуться вперёд ещё сильнее —
к человеку, которому Сынмин доверяет больше всего.
— Сынмин, ты умрёшь! — это он слышит отчётливо, даже не представляя, кто и почему мог такое сказать. Голос чем-то похож на голос Хёнджина, такой же сильный и строгий, но с мягкими очертаниями. И что ему от него надо?
Его вдруг оттаскивают назад грубой силой, хватая то ли за шиворот, то ли за плечи. Дверь перед ним захлопывается, и последнее, что видит Сынмин — яркие языки пламени, которые
убивают его лучшего друга изнутри, и его глаза с расширенными зрачками, в которых застряло собственное беспомощное отражение.
Кто-то кидает на его руку какую-то плотную ткань, сильно прижимает, а следом ещё одну сверху — и водят туда сюда, будто сбивая огонь. Но горит то не он, горит Чонин, которого почему-то закрыли на улице. Даже не постарались спасти, хотя можно было, Сынмин уверен. Возможно, ещё не поздно даже сейчас.
— Зачем вы трогаете меня? Чонин, его… Его нужно спасти, он же там! — указывая другой рукой на дверь, Сынмин сам не понимает, как повышает голос. Как кто-то тут же трясёт его за плечи, а руку начинает неприятно пощипывать. Сынмин хочет избавиться от этого странного и неприятного ощущения, что обвило его руку от сгиба локтя до запястья, и пытается скинуть что-то плотное, похожее на полотенце с руки. Но ему не позволяют.
Прямо над ухом снова слышится голос Хёнджина, будто он держал его всё это время. Его куда-то ведут, рядом всё ещё слышатся крики, сильно бьющие по голове — так и хочется зажмуриться и прогнать их, будто надоедливых мошек, — руку всё ещё жжёт, уже сильнее, и Сынмин не осознаёт, что тоже начинает издавать какие-то звуки. На это голос над ухом начинает говорить сильнее, громче и чётче, Сынмин даже может расслышать обрывки слов. Кажется, прямо сейчас с ним что-то не так, потому что в другом случае Хёнджин бы не говорил такого.
Свет за окном тоже больно бьёт по голове, и кто-то, будто прочитав его мысли, задёргивает шторы. Перед глазами всё начинает плыть, чёрный цвет мешается со светлым, превращаясь в кашу, и его всё ещё куда-то ведут — теперь несколько человек, потому что кто-то ещё и тянет его за руку, которую не жжёт.
На фоне расплывчатых цветов и чьих-то голосов Сынмин видит лицо того, кто должен быть рядом прямо сейчас. Кого хочется крепко обнять.
Чьи глаза молили о помощи, которую Сынмин не смог оказать. Карие глаза были полны ужаса, и их постепенно наполняли языки пламени, которые выжигали кожу. А в тёмных зрачках Сынмин видел своё отражение.
Чонин умер спустя несколько минут от удушения углекислым газом, а тело его горело на протяжении всего дня без остановки под запасными дверьми их Дома, оставляя после себя лишь обрубки костей, которые за весь день не сгорели под палящем солнцем.
Они не успели.
Сынмину потребовалось несколько дней, чтобы осознать,
что действительно произошло.
Что-то будто пыталось уберечь его как можно дольше, но в один момент всё сломалось. И теперь не восстановится никогда.
Последующие три дня прошли как в прострации. Сынмин честно не понимал, что произошло в тот вечер, куда делся Чонин и почему ни на ком нет лица. А ещё почему никто не хочет объяснить ему,
что действительно он видел тогда. А потом что-то щёлкнуло.
Вид чужого горящего тела и
родных умоляющих глаз навалился на него так внезапно, что Сынмин чуть не потерялся в собственных воспоминаниях. А когда удалось сопоставить, что к чему — у Сынмина чуть не остановилось сердце. В прямом смысле.
Осознание настигло его за общим обедом во всеобщей тишине. Кто-то уныло ковырялся в тарелке, кто-то ел, но все молчали.
Страшное пробило Сынмина насквозь, и он выронил полуржавую вилку из рук, создавая ещё более тягучую тишину и привлекая внимание всех здесь сидящих, а глаза растерянно забегали по тарелке.
Этого не может быть.
Этого не может быть. Чонин не мог умереть.
Он всё ещё жив, сейчас он спустится к обеду, как обычно задержавшись на последнем, минус третьем этаже в своей комнате, расскажет про новые точки, где можно найти пропитание и товары первой необходимости, что являлось его обязанностью,
а потом они все будут есть, набираясь сил и разговаривая о всяком, может даже шутить будут.
С начала обеда проходит минута. Две. Три. Десять. Чонин не появляется. Сынмин хочет проверить его, удостовериться, что он в своей комнате, потому что
ощущение тревоги, что заполнило его сердце, нарастало с каждой секундой.
Сынмин, ощущая, как начинает дрожать изнутри, подскакивает со стула и выбегает из кухни на ватных ногах под шесть пар взглядов.
Сейчас. Это произойдёт сейчас, спустя три мучительных дня.
Они не смогли уберечь одного,
значит уберегут того, кому сейчас нужна помощь больше всего.
Молчаливые взгляды за прямоугольными деревянным столом не требовали слов. В зрачках каждого читалось то, что они хотели бы никогда не чувствовать, потому что это слишком больно.
Хёнджин не выдерживает первый.
Он подскакивает следом, и с тихим ругательством под нос бежит за Сынмином, прекрасно догадываясь, где он сейчас может быть.
Его нельзя оставлять одного.
Сынмина накрывает паника. Чонина нет в комнате.
Он смотрит на
безжизненную комнату с заправленной кроватью, чуть приоткрытой чёрной сумкой на полу —
Сынмин помнит, как Чонин не закрыл её перед выездом из-за недостаточного количества времени, — плотно зашторенным окном и очками на столе,
которые Чонин снял перед тем, как поехать на задание.
Сынмин смотрит на это с прохода, ощущая, как паника проглатывает его с потрохами. Всё это вместе с воспоминаниями Сынмина, с тем,
что он видел, начинает поглощать, тащить на дно, медленно, мучительно.
На груди тяжелейшее ощущение
страха, сердце скоро действительно остановится — Сынмин не чувствует, что оно бьётся, но каждый его редкий удар отзывается болью и звоном в ушах, а руки дрожат в агонии и хватаются за ближайшую поверхность — косяк двери.
Сынмин не слышит, как кто-то подходит сзади. Не слышит, что его зовут, что ему говорят. Он слышит лишь чужой голос, который твердит одно и то же:
«Ты оставил меня».
Чонин умер у него на глазах. Он умер из-за него.
— Это из-за меня… — Сынмину неважно, кто стоит сзади него и кто это услышит, ведь это действительно
из-за него.
Он не смог его спасти, хотя Чонин протягивал ему руку в безмолвном крике. Сынмин убил его.
— Сынмин, дыши. Оставайся на связи, слушай мой голос. Я здесь, слышишь? —
не слышит.
— Это из-за меня, Хёнджин. Я убил его. Я убийца, я убил своего лучшего друга! — Сынмин понимает, кто стоит сзади него и пытается найти поверхность, которую можно сжать, лишь бы избавиться от боли, которая пронзает его сердце насквозь, заставляя согнуться пополам. Избавиться от нарастающего ужаса, от звона в ушах, от удушения.
Сынмин пытается исчезнуть.
— Сынмин, Сынмин, Сынмин, пожалуйста, не отключайся. Я здесь, рядом, слушай мой голос, дыши, хорошо? Вдох, выдох, Сынмин. Давай. — он прижимается к стене спиной, дыша глубоко и часто, а перед глазами пелена из слёз.
Сынмин не плакал с начала их выживания, а сейчас не контролирует ничего. Руками он пытается нащупать хоть что-то, кроме стены, скатываясь по ней вниз, и тут чувствует тепло на левой ладони.
—
Я смотрел, как он умирает. — голос ломается, переходит на шёпот, смешанный с хрипом, когда Хёнджин садится на корточки перед ним, одной рукой сжимая одну ладонь, а другой — пальцы второй руки, аккуратно, чтобы не задеть то, что
вряд-ли когда-то заживёт. — Он просил у меня помощи, Хёнджин, а я просто стоял и смотрел. Я должен был… Я должен был умереть вместе с ним… —
Хёнджин тоже видел. Тоже видел всё, но стоял сзади, из-за чего не увидел картину полностью. Но тело их друга, что горело заживо, осталось в его глазах страшной и ужасной картинкой.
Хёнджин успел оттащить Сынмина, когда он попал на солнце и тоже был на волоске от смерти. Хёнджин видел последние секунды жизни Чонина и спас жизнь Сынмина. Он тоже мог спасти обоих.
А дальше туман, такой же оранжевый и липкий, как по дням, и чужое «Нет, нет, нет!» где-то на волоске сознания.
Сынмин в свои двадцать четыре не умер вместе с ним, и теперь расплачивается.
Он не помнит, как Хёнджин перенёс его в его комнату. Не помнит, как к нему заходили Чан и Джисон, смотрели на его бледное, слегка красное лицо от слёз с застывшей болью на нём, и как к нему пришёл Феликс после нескольких часов сна, чтобы провести все нужные действия с ожогом. Сынмин лишь помнит, как проснулся из-за адской боли, которая пронзала его руку от сгиба локтя до запястья полностью.
Но моральная боль затмила всё.
С того дня Сынмин просто не подпускал никого к ожогу, не считая нужным хотя бы обработать и забинтовать руку.
Потому что Чонин жив, и никакого ожога и не было. Все слова Феликса, Чана и остальных он верно игнорировал, даже не ощущая боли, которая в итоге чуть ли не разрослась по всему телу.
Сынмин начал часто носить кофты.
Сейчас, лёжа с перебинтованной и неприятно пульсирующей рукой, ощущая острую боль по всей конечности, Сынмин не плачет. Не плачет, не говорит, не чувствует, не ест, не встаёт,
не дышит.
Он больше не дышит.
26 сентября. 23:15
Они спускаются на цокольный этаж по старой скрипучей лестнице, и у Джисона в голове могла бы появиться мысль, что им давно пора отремонтировать два наружных этажа, потому что внизу всё более приемлемо.
Могла бы, но сейчас он не может думать ни о чём другом.
Спускаются в молчании, даже не смотрят друг на друга — знают, что зрительный контакт приносит слишком много боли. Каждый шаг сопровождается ударом сердца, тихим скрипом лестницы и облачной тишиной. Всё так же тихо, но они знают, что все уже на месте.
Цокольный этаж не кипел жизнью, но на нём находились все, кто живёт в Доме.
Они будто медленно умирают.
— Все готовы? — Джисон оглядывает взглядом всех присутствующих, кроме Минхо — Чану никто не отвечает, но он видит
по глазам, что быть готовым к
такому невозможно.
Они не разговаривают. На них нет лица. Все поникшие, но при этом двигаются, собираются с мыслями. Чан проверяет сумку, застёгивает её; Феликс поправляет бандану, Чанбин натягивает пошарпанную джинсовку, сохраняя маску холода на лице, но Джисон знает, что
больно всем.
Сынмин, кажется, даже не моргает — Хан смотрит на его лицо и не видит ни одной эмоции, что заставляет его сердце сжаться. Хёнджин стоит рядом с ним, и Джисон видит этот немой жест — они с Минхо
переглядываются, понимая, что между ними слишком много боли, которую они разделяют вместе. Джисону больно за них обоих.
— Пора. — Чан говорит, и все будто по щелчку, как роботы, очнулись и пошли за ним.
Прошло столько времени, а страх выйти на улицу ночью до сих пор не прошёл. Физику второго красного солнца так никто и не знает. Вдруг в один момент оно не зайдёт с наступлением ночи?
На улице сыро. Именно таким воспринимает Джисон всё вокруг, шагая где-то в середине всей толпы по левую руку от Минхо.
Даже сейчас они ненароком стараются держаться вместе, уже давно осознав, что так справляться проще. Хёнджин и Сынмин теперь пользовались этим же способом.
Сыро, мокро, грязно, хотя дожди не шли уже очень давно, а из грязи была только полусгнившая земля под ногами, слишком мягкая, чтобы спокойно идти, но твёрдая, чтобы проваливаться.
Природа тоже скоро не справится.
Но лучи красного солнца действуют сполна только на человеческую плоть. Они умрут быстрее, чем природа.
Развалины небольших зданий вокруг тоже отталкивали. Люди в этих зданиях пытались спасти, круша и ломая всё на своём пути, но
красное солнце не дало им сбежать. Джисон даже представлять не хочет, что по этой же земле некогда ходили живые, счастливые люди. А теперь счастливых людей не осталось совсем.
За рулём в этот раз Минхо. Он молча сел за руль, сам выбрал себе задачу водителя, а Чан лишь присел рядом на пассажирское сидение, краем глаза через зеркало проверяя состояние остальных.
Джисон сел у окна, а рядом с ним расположились Хёнджин и Сынмин.
Он видел, как Сынмин судорожно натягивал рукав толстовки на правой руке до пальцев, сильно хватаясь за ткань другой рукой. Джисон чувствовал, как его сердце в очередной раз обливается кровью.
Джисон видел его ожог только один раз —
в тот самый день, когда все они были свидетелями смерти того, кого
они не смогли спасти. Но если они видели со стороны и лишь часть, то Сынмин
видел всё. Смотреть на то, как солнце покалечило его, было невыносимо.
И Джисон представляет, как больно Сынмину смотреть
на себя же. Глядеть в зеркало или просто на руку — бинт, который ещё и нужно регулярно заменять, скрывал то, что останется на теле Сынмина
до самой его смерти.
Сынмин не носит футболки, которые позволяют ему во всей красе увидеть наполовину перевязанную руку. Это было только
один раз, который Сынмин не хочет повторять больше никогда — тогда надеть было совсем нечего, и подняться на завтрак Сынмину пришлось в футболке.
Это было похоже на пытку, которая длилась всё утро.
Джисону невыносимо больно было смотреть, как Сынмин с застывшими слезами на глазах пытался прикрыться, будто сидел полностью оголённый — Хёнджин тогда весь завтрак просидел рядом с ним, а Чан не выдержал и дал ему одну из своих кофт после окончания трапезы, за которую Сынмин сделал всего несколько глотков и совсем ничего не съел.
Они не имели права насильно заставлять его есть, но всегда предлагали и надеялись, что ответ будет положительный.
Вторая самая ужасная ночь после того вечера — ночь, когда останки в виде костей пришлось хоронить.
Это было похоже на их собственную смерть.
Закапывание на следующий день после перевязки руки Сынмина проводили те, кто хоть как-то был к этому готов. Феликс поехал как врач, который много всего повидал; Чанбин и Минхо поехали как часть отряда силовиков и прошедшие армию, а Чан поехал как неофициальный лидер их команды. Хёнджин, тоже являясь частью отряда силовиков и прошедшим армию, остался в Доме, рядом с Сынмином, который тогда всю ночь прорыдал у себя в комнате, делая небольшие перерывы на дыхание и боль от ожога, после засыпая с ужасной головной болью. А Джисона попросту не пустили на похороны под предлогом «Не нанести ещё бо́льшую травму».
Что из этого ещё было большей травмой, если из комнаты Сынмина он слышал только всхлипы, наполненные горечью и болью? Сынмин будто пытался выплюнуть всё, что душило его, специально не доводя до смерти, чтобы тот почувствовал всё во всей красе.
Похороны обгоревших на красном солнце костей
некогда живого человека продлились несколько часов, после чего все вернулись домой с застывшей скорбью на лице.
Они не разговаривали друг с другом несколько дней.
И только луна видела, что происходило на кладбище в ту вторую роковую ночь.
Кладбище, что находилось в получасе езды от Дома, было не в самом худшем состоянии — расположение в глуши рядом с лесом делало своё дело, и единственное, что его уродовало — полусгнившая земля, растения и деревья неестественно грязных оттенков.
Оно не щадит никого.
Находиться в этом месте было жутко даже не от осознания, что это кладбище — сгнившие листья на деревьях и ненормально мягкие стволы, что ещё немного, и начнут свисать прямо к такой же мягкой земле напоминали,
что сделало их такими.
Они боятся, что в скором времени всё станет ещё хуже.
И где-то там, в окружении протухшего воздуха и грязной земли похоронена частичка их общего сердца, которое начало биться как только они встретились. Это как заживо снимать кожу с человека, только всё это — внутри.
Джисон пытался не смотреть по сторонам, шагая ровно за Чанбином. Он не знает, сколько им идти и куда
не смотреть, ведь сегодня он
впервые побывает на могиле своего друга, как и Хёнджин и Сынмин. Джисону страшно за них всех. Джисон не хочет, чтобы кому-то из их команды было больно, но они пытаются делить эту боль на всех.
Только у Сынмина не получается разделить её и отдать кому-то другому.
Воздух будто стал холоднее и густее по мере того, как они приближались к месту вечного сна Чонина. Идти было не совсем легко, но гораздо легче, чем осознавать,
где они и
почему так произошло. Джисон чувствовал, как сердце замерзало, а руки неконтролируемо подрагивали.
Он должен держать себя в руках хотя бы ради остальных.
Чан, шедший впереди, резко остановился, из-за чего все шагающие за ним тоже замерли. Джисон не думает, что кто-то из них готов к этому, но их никто не спрашивал.
Второе солнце тоже не спрашивало разрешения, чтобы спуститься на землю.
Они ненароком выстроились полукругом, не поднимая голов. Вокруг было много таких же надгробий, многие из них уже пошарпанные — настолько, что не различить ни имён, ни дат, ни тем более фотографий. Длинные ветви деревьев, будто когтистые лапы, свисали сверху, угрожая схватить и не выпустить из своих путов, и Джисон честно предпочёл бы это. Луна, что смотрела на них сверху вниз, давала лишь немного света — как раз, чтобы не заблудиться в этом страшном месте, а остальное они должны были сделать сами.
Как всегда.
Никто из них так и не сказал ни слова.
Пришло время оголять души.
Чан, сухо сглотнув, маленькими шагами вышел вперёд. Он, как всё ещё неофициальный лидер, должен был принести Чонину что-то, что ему нравится, и положить в знак того, что они его помнят.
Не помнить невозможно.
Присев на корточки прямо перед чужой надгробной плитой, Чан старался контролировать дыхание. Руки, в которых находился предмет, дрожали, и за этим молча наблюдали шестеро, мысленно находясь там же, где и Чан.
Чонин всегда носил лёгкие чёрные перчатки, которые скрывали его, как он говорил, ужасные шрамы на ладонях после болезненного прошлого. Его нельзя было представить без них, и кто они такие, чтобы не отдать Чонину то, что принадлежит ему?
Чонин заслуживал самых райских условий на небе после такой ужасающей смерти.
Чёрные перчатки с вырезами для пальцев и
очки, которые Чонин так и не надел обратно, остались на дряхлой земле, а Чан отошёл от надгробия, вставая к остальным.
Подобие надгробия пришлось делать самим из подручных материалов.
Они не могли оставить его могилу безымянной, поэтому сделали всё возможное, чтобы сохранить память о нём как можно дольше.
Вторая дата в его жизни не должна была появляться.
Джисон чувствовал, как захлёбывается в боли, которая разрывает его изнутри острым концом
света ножа.
Он пытается не дрожать, устоять на месте, ощущая, как к горлу подходит ком, и сжимает опущенные ладони в кулаки.
Из глубины души выходит что-то, что хотелось бы запереть на железный замок, выворачивая наизнанку и заставляя сердце болезненно сжаться. Оно просто скоро лопнет.
В холоде кладбища и продуваемой кофты Джисон чувствует тепло на левой ладони, что заставляет его ощутимо вздрогнуть. Ему не нужно поворачивать голову, чтобы понять, что происходит — Минхо берёт его ладонь в свою и будто греет, появляясь рядом в такой нужный момент, пусть он всё это время и стоял по левую руку.
Пытается быть рядом несмотря на собственную боль. Джисон обязан ответить ему тем же, ведь они действительно договорились быть рядом.
Ему нельзя плакать сейчас. Плакать и нарушать кромешную тишину скорби, которая стоит перед ними. Они все смотрят на могилу, вспоминая того, кто не давал им умереть, но не сдержал обещание сам.
Сынмин всё ещё думает, что это из-за него.
Сынмину жарко, сыро и противно ощущать, как его сердце кромсают прямо сейчас.
Он знает, что его буквально хотят распилить на части. Распилить, скрутить, разорвать и выкинуть туда же, куда попал Чонин, но мучают специально, делая всё очень, очень медленно, со вкусом боли.
Сегодня Сынмин впервые увидел могилу своего лучшего друга. Это даже звучит, как полнейший бред и выдумка. Сынмину всё ещё кажется, что всё это — либо длинный сюжетный сон, либо розыгрыш.
Он отдал бы всё, лишь бы ещё раз увидеть его. Вживую, не во снах, после которых Сынмин просыпается со слезами, скатывающимися по щекам и желанием вырвать себе сердце. Вживую, чтобы прикоснуться и понять, что он жив.
Сынмин рвано дышит, в агонии хватаясь за что-то поблизости — снова слишком больно, чтобы справиться самому, — и ощущает на своих пальцах что-то тёплое. А потом Хёнджин переплетает их пальцы, аккуратно хватая чужие в свои, и большим пальцем
поглаживает край бинта у запястья. Намекает, что знает о том, что произошло, и продолжает оставаться рядом даже с наличием ожога.
Лучше бы не знал и не продолжал.
Была бы возможность — Сынмин бы
никогда, никогда не показывал никому ужасный, отвратительный красный ожог с коричнево-красной корочкой и оранжевыми разводами по всей руке от локтя до запястья, который будто заменил его кожу, плоть и кости собой полностью. Он болит до сих пор, отдавая ужасным жжением в области повреждения — ужаснее было лишь его существование, которому Сынмин никак не мог помешать.
Он хочет отодрать его от руки или отрубить руку полностью, лишь бы избавиться от того, что уродует его и его тело.
Несколько раз
его ожог видели только два человека — Феликс и Хёнджин. Феликс, потому что именно он проводит перевязку руки и всё нужное лечение с самого начала, а Хёнджин, потому что он является
вторым человеком, которому Сынмин доверяет больше всего. Сынмин не мог закрыться от него, хотя очень хотел. Хёнджин бы не позволил. Он понял практически сразу, что обязан находиться рядом любой ценой, чтобы хоть как-то поддерживать чужую жизнь чужое выживание, не обращая внимание на собственные чувства. Ему тоже больно, но Сынмину больнее.
Лучше бы Сынмин умер тогда вместе с ним.
Эти мысли
снова проносятся в его голове, когда глаза заполняют слёзы, и Сынмин искренне пытается сдержать болезненный всхлип, чувствуя нежные касания к краю того, что Сынмин хотел бы
уничтожить.
Хёнджин со всей нежностью прикасается к тому, на что Сынмин смотрит со слезами и отвращением.
Сынмин хочет исчезнуть.
Домой они тоже ехали в полной тишине. Каждый справлялся с болью по-разному, но их объединяло одно — тишина тогда, когда она нужна.
Пока есть время, им нужно пользоваться, потому что потом его не будет — поэтому практически сразу после поминок у них новое задание. Впереди вся ночь, которая не обещает быть спокойной.
Но её же просто нужно пережить, верно?
Пережить как все предыдущие, потому что прошло уже полгода, а они всё ещё живы — нельзя утверждать, что они не планируют умирать,
ведь Чонин тоже не планировал, но жить, пока есть возможность, нужно.
Пытаться не выживать, а жить.
В Доме холодно, или это свитер больше не согревает. Скоро зима, и Джисону даже думать страшно, как они будут справляться с холодами — остаётся надеяться, что в одну из таких вылазок, как сейчас, они найдут тёплые вещи и утеплят Дом,
иначе они умрут раньше, чем планировали.
Никто так и не промолвил ни слова. Но так или иначе, пора возвращаться в прежнее выживание, как минимум отряду силовиков — у них даже нет времени, чтобы отойти от поминок, потому что
солнце с наступлением рассвета ждать не будет.
В этот раз Джисон едет вместе с ними. Иногда вместе с отрядом силовиков на задание выезжает кто-то другой, чтобы чем-то помочь, и сегодня Джисон напросился сам.
Они забежали в Дом только для того, чтобы взять всё нужное. Точнее Минхо, Чанбин и Джисон. Хёнджину же нужно было сделать кое-что ещё.
— Едем? — тихо спросил Джисон, сделав шаг к Минхо и не смея нарушать тишину, которая обвивала их.
— Да. — так же тихо ответил Минхо, наблюдая, как Чанбин поднимается на цокольный этаж с сумкой в руке.
Хёнджин зашёл в Дом не за вещами. Ему ничего не нужно было, он мог поехать в один из заброшенных районов прямо сейчас, но
что-то же держало его здесь.
Джисон наблюдал, как Хёнджин подошёл к Сынмину, который тихо стоял в одиночестве, оперевшись на столешницу на открытой кухне. Подошёл, что-то сказал на ухо, чем заставил Сынмина взглянуть ему в глаза, а потом крепко обнял.
Джисон переглянулся с Минхо, который тоже видел этот немой жест поддержки. Сынмин не обнимал в ответ, не отталкивал, не двигался, но сильно дрожал, уткнувшись головой в чужое плечо.
Наблюдать за этим было слишком больно, и Джисон поспешил отвернуться. Он будто наблюдал за чьей-то слишком личной и интимной жизнью, поэтому лишь молча пропустил всё мимо глаз.
Наконец они все снова собрались в машине. За рулём снова Минхо, на переднем сидении — Чанбин. Джисон с Хёнджином расположились рядом, но никто не планировал начинать разговор. Все были слишком заняты собственными мыслями, а ком в горле не давал нормально не то что говорить — не давал нормально думать, поэтому всё, что Джисон слышал во время пути — звук колёс, разъезжающих по грунтовой дороге.
Смотреть на развалины и гниющую природу всё ещё больно, и Джисон отвёл взгляд, стараясь концентрироваться на чём-то ещё.
Глаза зацепились за профиль Минхо, и всё — Джисона было уже не оторвать.
Минхо выглядел слишком уставшим. Джисону снова захотелось забрать его в тепло, хорошо накормить и убрать с его лица эту бледноту,
что делало его похожим на мертвеца.
Исхудавшие черты лица, бледность, неживые глаза, морщинки у бровей и потрескавшиеся губы —
Джисон видел, как смерть и жизнь борются в нём, и не мог допустить, чтобы выиграло то, что пришло за Чонином.
Стало ещё больнее. Джисон не мог дышать.
Сердце болезненно трескалось, и
Джисону было страшно не за себя. Джисон чувствует слишком много всего и слишком дорожит, чтобы допускать ошибки. Джисон должен быть с ним так же, как Хёнджин есть с Сынмином, чтобы не случилось ничего страшного.
Минхо хотелось обнять.
Он смотрит неморгающим взглядом вперёд, холодными глазами следит за дорогой, а Джисон продолжает взглядом
прожигать просверливать его правую сторону лица и часть чёрных, как смоль, волос.
Минхо говорит, что силён из-за работы полицейским, но в таких условиях сломается любой. Джисон это знает, видит и хочет уберечь, пускай Минхо чаще всего сам его оберегает.
Если они будут вместе — возможно, смогут победить то, что их уничтожает. Они оба знают, что это их главное правило.
Приехали они на нужное место через двадцать минут — на поиски пропитания у них есть вся ночь, но желательно приехать в Дом через несколько часов, чтобы успеть сделать ещё что-то.
Временем никогда не стоит разбрасываться просто так.
Прежде чем пойти на поиски, они разделились на пары. Джисон случайно попал к Минхо, хотя шансы были одинаковые.
Это явно не просто так.
Заброшенная фабрика, которую Чонин нашёл незадолго до своей кончины — Джисон действительно старался не вспоминать об этом и не поддаваться тяжёлому сердцу — оказалась немаленькой. Там явно можно будет найти немалые запасы пропитания и нужных для нормального выживания вещей, если сильно постараться.
Хёнджин и Чанбин пошли налево, а Минхо и Джисон — направо. Перед ними стояла единственная задача — увезти всё, что может пригодиться в дальнейшем.
Экономить нельзя было ни на чём.
Джисон снова погрузился в пустоту в голове, которая порождала всё больше
неправильных мыслей, и на автомате перешагивал через все пороги, обходил обвалившиеся потолки и облезлые стены семиэтажного здания в поисках чего-то.
Нужно было акцентировать внимание на внешних факторах.
— Минхо? — Джисон слишком поздно понял, что всё это время шёл один. Он стоял в одиночке посреди обломков, будучи уверенным, что Минхо идёт за ним.
Он не шёл. — Минхо? Ты слышишь меня? —
Разделяться, когда никто не знает, что к чему — ужасная идея.
Теперь Джисон наворачивает круги по одинаковым комнатам в поисках Минхо — он наверняка в один момент свернул в другую сторону и теперь бродит где-то поблизости.
Им просто нужно снова встретиться.
С е й ч а с в с ё с н о в а
б у д е т х о р о ш о.
— Минхо! — Джисон не кричит, но всё равно нарушает устоявшиеся здесь порядки. Это неважно, когда
ощущение тревоги вдруг захватывает его сердце, и он ещё сильнее погружается в поиски.
Минхо где-то неподалёку.
Джисон оборачивается, слыша треск пенопласта и старых досок позади себя. Видит фигуру знакомого, широкого телосложения и выдыхает. Минхо правда был неподалёку.
Стоит Минхо полностью выйти из-за угла — как Джисон кричит от ужаса, что проглатывает его с головой.
Джисон не смог.
