N-A-M-E-S

Юджин в первую очередь был, конечно же, «братом». По его мнению, он не мог быть никем другим. Ну, может, только ещё «другом» Юхёна, его «нянькой», «парикмахером», «учителем» и «решебником», «репетитором», «кухаркой» и «фокусником», «слугой» Юхёна, его «плюшевым мишкой» и «грелкой». Короче, Юджин был тем, кто просто заботился о Юхёне. Юджин был «защитником» Юхёна, он заменил ему сперва отца, потом и мать, а затем стал самым важным, как ему казалось, человеком в жизни своего младшего братишки. Юджин был и «кормильцем семьи», работая до изнеможения, лишь бы только Юхён ни в чем не нуждался. Он был «братом» Юхёна, пусть в какой-то определенно не радостный момент ему и пришлось стать заменой и родителей, и бабушек с дедушками, и тёть и дядь. Юджин был «ездовой лошадью», которая пахала и пахала, чтобы добыть еду для Юхёна, чтобы иметь возможность покупать своему любимому младшему брату хорошую одежду и обувь, покупать пособия и тетради, чтобы Юхён не чувствовал себя обделённым. Он заменил Юхёну друзей и подруг, репетиторов и много кого еще. Но даже так Юджин был счастлив, тратя все до последней копейки на младшего брата, иногда даже оставляя свою порцию еды Юхёну, чтобы тот наедался досыта, он был счастлив видеть, что его младший брат растет здоровым и сильным. Юджин да, был «обычным братом», работающим на двух, трёх, четырех подработках, на которых платили откровенно паршиво и обращались с ним по-скотски, но уволиться и найти «нормальную» работу Юджин по очевидным причинам не мог: кому нужен недоучка, который кое-как окончил среднюю школу с минимальными баллами? Да, Юджин мог быть «продавцом в секонд-хенде», «официантом» и «грузчиком», «барменом» и «консультантом в магазинах бытовой техники», он мог быть «бариста» (недолго) или даже «уборщиком в кошачьем кафе», где ему приходилось чистить шерсть и убирать кошачьи какашки с пола, столов и иногда даже блядских стен. Но в первую очередь Юджин оставался «единственной семьёй» для своего младшего братишки, пусть тот, кажется, перестал ценить все жертвы, принесенные Юджином, в тот самый момент, когда… Ну, когда случился прорыв, когда произошли все эти бух, бабах и «блять!», когда случился тотальный такой пиздец. И когда жизнь вечно усталого, но все равно счастливого Юджина, глупо верящего в то, что все будет хорошо, разделилась на «до» и «после». На «до» того, как Юхён стал пробужденным S-класса, и «после» того, как этот паршивец ушел, бросив единственную свою семью на произвол судьбы, оставив его на съедение самому гадкому монстру, которым стал сам Юджин, погрязнув в мерзкой ненависти и зависти, которую он никогда прежде не ощущал. О да, в самую первую очередь Юджин был именно «братом» — не «мойщиком посуды», не «мальчиком на побегушках», не «консультантом в отделении сотовой связи», не «продавцом секс-игрушек», не «доставщиком чего только можно и нельзя», а именно «братом». Братом тому, кто срать на него хотел с тех пор, как пробудился как блядский S-класс, которых во всем мире раз, два и обчелся! Короче, вы поняли — в первую очередь Юджин был «братом». Это потом уже он мог быть и «курьером», и «рядовым сотрудником популярной сети быстрого питания», и «начинающим вебкамщиком», который не получал ни единого просмотра и монеты по разным причинам, одной из которых была его заурядная внешность, которая все меркла и меркла с течением времени. И уже потом, в самую последнюю очередь, он мог бы назвать себя «человеком». Хотя, ну какой из него человек? Из него, который самого близкого человека не смог удержать? Который вел себя как мусор? Который почти сразу же наткнулся на мошенников, из-за которых Юджин пробудился как долбанный F-класс? Как мог он, идиот, требующий денег с родного брата, который ясно показал свое истинное отношение к нему… Как мог он называться «человеком», когда даже его родной младший брат отвернулся от него, осознав наконец после своего пробуждения, что Юджин недостоин того, чтобы стоять с ним плечом к плечу? Юджин до последнего почему-то думал, что в первую очередь он «брат S-класса», пусть этот ярлык он сам на себя и напялил… А потом этот его «младший братишка», которому он менял подгузники и который пару раз писался прямо на него, никак не помог ему со сломанной ногой. Оставил его калекой. Сделал его… Даже более беспомощным, чем Юджин уже был, нося ублюдский ярлык отброса, который паразитирует на родном брате и который все путается у него под ногами, не давая красавчику Юхёну раскрыться полностью (между прочим, прямая цитата из многочисленных газет и журналов, разнюхавших, что Юджин опять просил денег у брата). С момента, когда Юхён стал одним из сильных мира сего, когда Юджин в очередной раз перешёл черту, сквернословя и кидаясь в Юхёна ругательствами… Юджин перестал, казалось, быть его братом. Он перестал быть самим собой. Тем, кем он себя считал всю жизнь. Он перестал быть братом Юхёна. Снова, в очередной раз стал не более, чем мусором, который впору было бы выбросить за ненадобностью… Впрочем, о Юджина всю жизнь вытирали ноги — просто в один момент к тем, кто отворачивался от него снова и снова, потому как всех его стараний было недостаточно, присоединился и его брат. А точнее пробужденный, каким его брат стал, при этом оставив Юджина позади, валяться на коленях в грязных лужах после каждого раза, когда бугаи из гильдии Юхёна выбрасывали Юджина, как нашкодившего котенка, не чураясь плевать ему в лицо и иногда кидая его прямо в мусорные баки, чтобы Юджин наконец понял, где его место. Понял, что он не более, чем отброс. И как Юджин мог считать себя человеком или кем-то ещё, когда он даже как он сам, как Хан Юджин, как «брат Юхёна» и вроде как «воспитатель S-класса» не преуспел? Может, он и был кем-то вроде человека, но только в самую последнюю очередь, после ярлыка «мусора», «придурка», «паразита», «бомжа» и долбанной «жертвы». Вот только… Он ведь тоже «пробужденным» был. У него имелись в запасе скиллы, которые опять же помогали ему разве что жить за счёт других, у него были способности, которые только вызывали рвотные позывы каждый раз, когда Юджин выходил из очередного подземелья в одиночку, и все потому что его скилл срабатывал только тогда, когда умирал его «воспитанник»… И как же Юджин мог зваться человеком, когда он был пусть на самую малость, но все же быстрее, ловчее и сильнее любого человека без способностей? У него же была выносливость, насыщенный опыт в подземельях, мана и прокачка уровня… Вот только «выносливость» эта была так низка по сравнению с остальными пробужденными, что он отставал от каждого первого в командах, собиравшихся для фарма подземелья, опыт он заработал в подземельях низшего ранга, потому как в другие его не брали, а сила, ловкость и все остальное делали его в глазах даже Е-ранга похожим на муравья, таракана и моль, которую можно раздавить одним пальцем. Короче, да, Юджин в конце концов стал просто отбросом, не «человеком» даже, не «братом одного из сильных мира сего», а обычным «калекой», который даже после смерти Хан Юхёна (уже не «младшего брата») смог нажиться на нем, победив ползучего гада и получив несколько ачивок и умений легендарного уровня. Даже когда он загадал желание и перенёсся на пять лет назад, во времена, когда он вроде как всё ещё был «братом» Юхёна… Юджин все равно оставался ублюдком, который только и мог, что хотеть все больше и больше, гнаться за химерами и желать откусить больше, чем он смог бы проглотить. Юджин оставался неполноценным F-классом, которого нужно было защищать и которому разве что светила золотая клетка без шанса на побег. А потом он встретил Хёндже — и тот какого-то черта нацепил на него ярлык сперва ничего не значущей «вещи», потом он называл его «побрякушкой» — «занятной вещицей», но не более того — потом Хёндже придумал ему прозвище «игрушка», которое опять же не несло в себе никаких чувств — затем Юджин стал для него «принадлежностью» или же «собственностью», стал словами с привкусом ревности и желания обладать. А потом Юджин превратился в «драгоценность». Он был уже не «братом», не «калекой», не «отбросом» и даже не «вещью», которую после использования можно выбросить за ненадобностью. Он наконец приобрел какую-то ценность. И все благодаря человеку, ещё большему отбросу, чем сам Юджин. Тому, кому и сам Юджин давал бесчисленное количество ярлыков: сперва Хёндже слыл для него «сумасшедшим», затем — «придурком» и «кошельком», чуть позже «ублюдком без тормозов», «пришибленным психом», «чудовищем» и «ничтожеством». Потом они каким-то образом стали «союзниками», вроде как связанными контрактом, потом чем-то вроде «врагов», когда Хёндже забыл о нем напрочь… Затем между ними настала пора «перемирия», во время которой они обменивались колкими язвительными замечаниями, соревнуясь в смекалке и остроумии, а затем Хёндже перестал быть таким уж пугающим. Правда, он остался все таким же раздражающим ублюдком, которого Юджин продолжал называть ласково «идиотом», «мазохистом» и «животным», когда Хёндже позволял себе переступить черту их «недо-дружбы» в очередной раз. — Вина? — и когда предлагал такие вещи, прекрасно зная, что Юджин не сможет устоять перед красным вином, одна бутылка которого стоила, как две его почки и все остальные органы вместе взятые. — Ага, давай, — вот и в этот раз, следуя знакомому сценарию, Юджин согласился, прекрасно зная, что произойдет потом. Они уже не раз и не два зачем-то давали себе и другие прозвища, отличные от тех, к которым привыкли за то время, которое провели вместе. Юджин не знает, как и когда это произошло, но просто в один момент они стали не просто «союзниками» или (пф!) «друзьями». Они навесили друг на друга ярлыки «любовников». Хёндже улыбнулся ему знакомой хитрой улыбкой, как будто Юджин уже подставлял ему задницу, призывно скуля и матерясь тихо сквозь стиснутые до боли зубы. Юджин сразу же почувствовал желание встать и уйти, громко хлопнув дверью прямо перед лицом этого ублюдка, который уже наливал ему вино цвета крови в прозрачный бокал на тонкой хрустальной ножке — в один из десятка таких же, подаренных Юджином на очередной ничего не значащий праздник и стоящих меньше пятидесяти тысяч вон каждый. — Ты не устал делать такое выражение лица, словно в самом деле хочешь сказать мне «нет»? — Хёндже продолжал улыбаться ему своей этой улыбкой, в которой читалось превосходство, сполна отражалась вся его ублюдочность со всеми вытекающими и даже в которой угадывались всё те же ярлыки, которые ни один из них не говорил вслух, будто один только корень, начинающийся на «л», заставлял их морщить носы от нежелания называть вещи своими именами. — Я буду делать его столько раз, сколько ты будешь делать вещи, вынуждающие меня сказать это самое «нет», — просто ответил Юджин чистейшую правду, не обращая внимания на смех Хёндже и то, как его собственное сердце замерло от этого глупого, ублюдочного смеха. От смеха, который был настолько омерзителен в своей искренности, что Юджин снова упрямо нахмурился, пусть его глупое сердце и требовало поцеловать ублюдка, стоящего напротив него и держащего два бокала, почему-то наполненных вином до самого верха. Юджин, разумеется, был достаточно милостив, чтобы указать ублюдку на эту довольно заметную деталь: — Ты что, налил в каждый бокал по половине бутылки или что? Хочешь споить меня? — Юджин почувствовал неуместную злость, которую он всегда испытывал, стоило Хёндже намекнуть на его слабость в очередной раз. Наверняка этот ублюдок опять начнет говорить что-то про то, что на него не подействует даже русская водка и что сам Юджин не обладает таким же иммунитетом. …предсказание Юджина, как и всегда, сбывается: и он даже не знает, хвалить ли себя за то, как он уже успел изучить придурка Хёндже, или посочувствовать по той же причине. — Именно так, сокровище. Помнится, в прошлый раз ты напился с половины бокала, несмотря на твой навык нейтрализации ядов. Тогда же ты усадил меня на стул и сосал с таким усердием, что я подумал, ты хочешь сожрать меня целиком, — ублюдок Хёндже, ну конечно же, рассмеялся, не обращая внимание на то, как Юджин вскочил со своего места, в порыве гнева желая просто-напросто схватить пустую бутылку и запустить ею в лицо придурка, называющего его… О, он только что назвал его «сокровищем»? Очередной ярлык на Юджине, очередное прозвище и название для его глупой пресловутой оболочки, которой он называл свое тело… И пусть он по идее должен был испытать очередной приступ гнева, снова ощутить пугающее и его самого безразличие от всех воспоминаний, где его называли самыми разнообразными именами, вот только… — Как ты меня назвал? — слова выходят с неохотой, как будто Юджин все еще боится, что Хёндже рассмеется ему в лицо, снова назовет его «вещью» или «незнакомцем», снова наденет на него ярлык даже не просто безликого «Юджина», а «брата Хана Юхёна». — «Сокровищем», сокровище. Тебе не нравится? — Хёндже не выглядит, как человек, который стал бы называть его по-другому, даже если бы Юджин попросил. Похоже, Хёндже тоже успел хорошо так выучить Юджина, точно зная, что тот всегда любил эти самые ярлыки, особенно если они не называли его «придурком», «паразитом» или же «отбросом, порочащим фамилию Хан». Что ж, из всего обилия прозвищ, которые давали Юджину люди, «сокровище» в самом деле звучало довольно неплохо — хотя не то чтобы он был рад получить такое милое прозвище от человека, который был… — Ты самый ублюдочный ублюдок на свете, — признался Юджин неохотно, наконец беря в руки бокал и отпивая сразу половину, как будто небольшая крепость напитка и фруктовый привкус помогли бы ему избавиться от мыльного привкуса нежности на языке, которая появилась во время произнесения этой фразы. Хёндже (ну в самом деле — придурок придурком), как и ни разочка до этого, не рассердился, как будто это юджиново «ублюдок» было синоним его же «сокровищу». Хотя кто там знает, что творится в головах у психов, которые давно уже не считаются ни «обычными», ни уж «людьми» тем более? — Да, сокровище. Я тоже тебя люблю, — Юджин, разумеется, не удивился. Он не растерялся, не впал в состояние глубоко шока и даже не начал истерично визжать, словно школьница, получившая первое признание в любви за тридцать лет своей жизни. Что ж, было бы очень славно, если бы он в самом деле поступил именно так — к сожалению, в реальности он и растерялся, и впал в состояние шока и даже охуел не по-детски перед тем, как завизжать, вскакивая с дивана и роняя бокал прямо на белый ковер, бывший когда-то полярным мишкой: — Что? О нет, ты окончательно свихнулся! Что мне теперь делать?! Ты был сильнейшим из моих S-классов! Теперь мир точно обречен! — Юджин даже не успел себя успокоить мыслью о том, что, возможно, миру как раз будет лучше без одного сильного ублюдка с замашками собственника, одержимого силой в целом и Юджином, эту самую силу дающим, в частности, как… Хёндже рассмеялся, откидывая голову назад и позволяя золотым прядям упасть ему на глаза, скрывая радужку, в которой почему-то отражалось что-то очень красивое — и что-то, что Юджин готов был полюбить без раздумий. Хёндже отставил свой бокал в сторону и подошел ближе к Юджину, мягко, но твердо заставляя его снова сесть, сам становясь на колени рядом с диваном. Его глаза сверкали от чего-то, что Юджин никогда прежде не видел ни в своем взгляде, ни во взглядах других, обращенных к нему. Хёндже начал, держа руки Юджина в своих и мягко сжимая их, не причиняя боли — он никогда не был так нежен и мягок. Даже когда он забирал девственность Юджина, он был груб и невежественен, в очередной раз служа доказательством, что каждый, кто вешал на Юджина ярлыки, был ублюдком и не стоил даже волоса с его головы. — Знаешь, я всегда думал, что у меня нет души, нет сердца… — эти слова звучали настолько искренне, что Юджин наконец обрел дар речи, а вместе с тем прошел и его шок и проснулся его поганых характер, который почему-то становился все поганее и поганее от близости с этим ублюдком… Как говорится, «с кем поведешься…» — Ты ведь понимаешь, что так оно и есть? У тебя ни души, ни сердца, и иногда мне кажется, что у тебя и мозгов тоже нет… — Юджин был готов продолжать эти пустые оскорбления до бесконечности (или, скорее, до тех пор, пока они не надоедят Хёндже), но его снова прервал искренний голос Хёндже, каким Юджин его никогда не слышал. — Да, раньше так и было, — то, с какой легкостью Хёндже признал это, могло говорить только о том, что он находился в здравом уме… или наоборот? Может, он в самом деле сошел с ума? — Но кое в чем ты все-таки ошибаешься, сокровище… Юджин гулко сглотнул, ощущая, как его сердце начинает биться все быстрее и быстрее — осознание, что ему тут признаются в любви, да не кто-то, а Сун, мать его, Хёндже, которому хотели отсосать миллионы девушек и парней, почему-то вызывало не трепет, а страх. Страх, что Хёндже сейчас скажет какую-то ванильную чушь, на которую наивный Юджин опять поведется, потому что хочет не хочет, а доверяет этому психу, затем он и сам скажет глупость за глупостью, и в конце концов они реально!.. — Ты моя душа и мое сердце, — почему, черт возьми, это звучало не как обычное признание в любви, а как нечто большее… — О нет, только не говори, что ты собираешься… — очередное осознание заставило Юджина выпрямиться и настойчиво попытаться вырвать свои руки из крепкой хватки Хёндже — вот только у него глупо вылетело из головы, что этот ублюдок никогда не упустит своего. В самом прямом смысле: этот псих с такой силой вцепился в него, что Юджин даже с использованием всех своих скиллов и артефактов не смог даже дернуться в его хватке, хотя видит Система, он пытался! — Ты хочешь всю жизнь провести с ублюдком, который будет готов весь мир сложить к твоим ногам? — и этот придурок прямо из воздуха достал коробочку с кольцом! А оно большое такое, светится, с камнем, стоящим как половина Кореи!.. На этот совершенно идиотский, паршивый вопрос Хёндже получил такой же паршивый ответ! — Разумеется нет! — ну а что еще Юджин, пребывая в состоянии глубокого шока, должен был сказать? Тоже признаться в том, как он любит этого несносного дурака? Как жизни не представляет без его симпатичной смазливой мордашки рядом с ним по утрам? Что за бред! Но между тем Хёндже, в очередной раз доказывая, как сильно он знает Юджина, продолжил, заставляя мужчину на диване наконец замереть, оставив тщетные попытки вырваться, которые все равно ни к чему бы не привели. — Я готов платить тебе каждый день по несколько миллионов. О конкретной цене можем договорить отдельно при встрече с юристом, который заверит наш брачный договор. — Думаешь, что сможешь откупиться несколькими миллионами вон? — как бы сильно ни нравилось Юджину предложение этого ублюдка, он не мог сдаться ему так просто! Не за какие-то жалкие воны!.. — Я говорил о миллионах долларах, сокровище. Или евро, фунтов… смотря какую валюту ты предпочитаешь, моя душа, — Юджин снова замер, когда это со всех сторон щедрое предложение сорвалось с уст Хёндже — вроде как все того же ублюдка, которому пьяный (и не только) Юджин любил отсасывать по утрам или днем, вечером, ночью — в любое время суток, короче — но из уст того, кого Юджин впервые мог назвать бы только «своим», не принадлежащим ни Юхёну, ни кому бы то ни было еще… — Ты… всегда знаешь, что предложить, чтобы я сказал тебе да. — Ну разумеется, сокровище. О да, и пусть весь остальной мир знал его как «опекуна сильнейших мира сего» или как «брата Хана Юхёна» или как «папочку монстров на любой вкус и цвет»… Но в объятиях одного деспотичного ублюдка, на которого Юджин давно уже накинул поводок, превратив дикое животное в ручного льва, он не был ни одним из этих прозвищ. Он даже «драгоценностью» уже не был. А все потому что он стал нечто большим — примерно с момента, когда Хёндже с яркой улыбкой, открывающий вид на ряд ровных зубов, и глазами, впервые сверкнувшими не жадностью даже, а чем-то настоящим и светлым… когда один несносный ублюдок назвал его «любовью всей своей жизни», «душой» и «сердцем» своим.