Наедине

Утро в Ланьлине было светлым и тёплым, слегка переливающимся золотом в ранних солнечных лучах. Блики озаряли загнутые кверху кровли и ложились на нежные бутоны пионов, пышно цветущих перед башней Кои, делая тонкие лепестки Сияния Средь Снегов ещё белее, а золотые жемчужины тычинок — ярче. В Юньмэне лето уже сейчас было слишком жарким, в Цинхэ — засушливым, а в Гусу оно вовсе наступало позже, чем на территориях большинства других кланов. Однако в Ланьлине погожие дни раннего лета всегда были хорошими для тренировок, отличными для прогулок и лучшими — для детских игр. Высоко в небе парил большой и красивый воздушный змей, качающийся на лёгком ветру. Рядом с ним то и дело пролетали стрелы, но, не попадая в цель, падали на тренировочное поле. Наверное, змей был слишком высоко для того, чтобы в него мог попасть ребёнок лет девяти, стоявший в центре поля в золотом детском ханьфу с вышитым цветком пиона на груди, — однако он продолжал упрямо стрелять. Вокруг мальчика вилась собака, достававшая ему до пояса — ещё не взрослая, но уже и не щенок, собака бегала за упавшими на землю стрелами и, виляя хвостом, радостно приносила их обратно раздосадованному неудачей маленькому хозяину. Вдалеке, в окружении белоснежных пионов, роняла тень на землю небольшая беседка. В ней, отослав принесших вино слуг, сидели двое мужчин. Один — в дорогих фиолетовых одеждах, хмуря брови, второй — в изящном светлом ханьфу и с лёгкой улыбкой на лице, оба наблюдали за мальчиком на тренировочном поле. — Змей а-Лина в самом деле улетел слишком высоко, — покачал головой Цзинь Гуанъяо со всё той же мягкой улыбкой на губах. — Однако он уже сейчас весьма недурно стреляет. Будь а-Лин чуть постарше, он бы обязательно попал. — Его стойка слишком плохая, — сурово сдвинул брови Цзян Ваньинь, поднеся к губам чашу с вином. — В следующий раз на тренировке надо будет отработать её лучше. Улыбка на губах Цзинь Гуанъяо стала чуть шире. — Ты так строг с а-Лином на тренировках, но так сильно балуешь во всём остальном, — на щеках блеснули очаровательные ямочки. — Боюсь, ты совсем запутаешь мальчика, а-Чэн. Хоть Цзинь Гуанъяо звал его так лишь тогда, когда рядом не было никого, Цзян Чэн всё равно поспешно огляделся. Не хватало ему на голову лишних слухов. Какое-то время мужчины продолжали разговаривать, поднося к губам вино и издали наблюдая за летящими вверх стрелами. Эту забаву маленький Цзинь Жулань привёз с собой из Юньмэна вместе с подаренными цзюцзю детским луком и колчаном стрел — воздушного змея же Цзинь Лин упрямо делал сам, и, закончив, ещё долго хвастался кривоватым, но ярким творением перед улыбающимся шушу. Цзян Чэн всегда был чем-то недоволен, хмурил брови и ворчал без повода, однако на самом деле был очень рад, что маленький племянник мог хотя-бы в день его приезда отдохнуть от тренировок и занятий с учителями и поиграть на улице вместе с радостно виляющей хвостом Феей. — Глава Цзинь! Обернувшись, Цзинь Гуанъяо легко махнул рукой, разрешая подошедшему адепту говорить. Тот, спешно поклонившись главе и Цзян Ваньиню, доложил: — Глава Цзинь, прибыл Цзэу-цзюнь. Лёгкая улыбка на губах Цзинь Гуанъяо стала шире. — Хорошо. Проводите его ко мне. Не заставляйте ждать. Адепт удалился; Цзинь Гуанъяо коротко опустил ресницы, скрыв улыбку за неспешным глотком вина. Цзян Чэн отвёл от него глаза, смотря в спину уходящего адепта. — Вечно такой довольный, когда слышишь его имя, — проворчал он. — Удивительно, что ты не доволен, — лукаво прищурил светло-карие глаза Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн вместо ответа порывисто наклонил свою чашу с вином, делая короткий глоток. Он и без лишних напоминаний знал, насколько глупо было ревновать одного своего любовника к другому. Пусть даже чуть-чуть. Когда на тропе среди белого моря пионов показалась фигура в нежно-голубом ханьфу с широкими рукавами, уголок губ Цзян Чэна всё же дрогнул в улыбке. Однако он тут же отвернулся, поднявшись из-за невысокого стола в беседке. — Пойду, поправлю уже стойку этого мальчишки! — бросил он через плечо, быстрым шагом направившись к тренировочному полю. Приблизившийся и уже собравшийся поприветствовать Цзян Ваньиня Лань Сичэнь удивлённо проводил его взглядом. — Эргэ, — стоило обернуться и сделать шаг навстречу Лань Сичэню, глубокие ямочки на щеках Цзинь Гуанъяо засияли ярче, чем всегда. — Ты наконец пришёл. Я так рад видеть тебя… — Здравствуй, а-Яо, — на губы Лань Сичэня тоже легла улыбка, нежная, как ошеломляюще свежий аромат растущих вокруг пионов. Он мягко провёл кончиками пальцев по бледной щеке Цзинь Гуанъяо, слегка тронув самый край губ. — А что… — серый взгляд на миг скользнул к стремительно идущему к тренировочному полю Цзян Чэну. — Что случилось с Ваньинем? Я даже не успел поприветствовать его… Цзинь Гуанъяо задумчиво поиграл бровями. — Эргэ, скажи, ты когда-нибудь ревновал кого-то из нас к другому? Лань Сичэнь удивлённо округлил глаза. — Что ты, а-Яо, конечно нет! Это совсем бессмысленно, мы трое ведь… — Я согласен. Но надо объяснить это а-Чэну, — тихо смеясь, ответил Цзинь Гуанъяо. Наконец поняв, что произошло, Лань Сичэнь тоже поспешно прикрыл рот рукой. Об отношениях Цзэу-цзюня, Ляньфан-цзуня и Саньду-шэншоу не знал, разумеется, никто, — и не должен был узнать. Цзинь Гуанъяо и Лань Сичэнь для всех были назваными братьями, частые визиты Цзян Ваньиня в Ланьлин легко объяснялись маленьким племянником — ни у кого не было и единой догадки о том, что происходило за закрытыми дверьми личных покоев глав орденов. Они беспокоились лишь о том, что однажды узнать что-то может Цзинь Лин, — дети намного любопытнее и, к тому же, незаметнее взрослых. Однако даже если мальчик что-то заметит, пока что он, как считали Цзинь Гуанъяо и Цзян Чэн, всё равно был слишком мал, чтобы понять. Лань Сичэнь же в этом вопросе полностью доверял Ваньиню и а-Яо, явно куда лучше него разбирающимся в детях. Солнце поднималось выше, снаружи становилось всё жарче — вскоре трое мужчин покинули цветущий двор, пройдя во внутренние покои башни Кои. За Цзинь Лином, убежавшим играть с Феей во внутренний двор, остались присматривать слуги. Сегодня был один из тех немногих спокойных дней, когда ни у Цзэу-цзюня, ни у Ляньфан-цзуня, ни у Саньду-шэншоу не было неотложных дел в орденах, и они могли, не торопясь, отобедать, обсудить прошедшие дни, словом — провести время вместе. В конце концов, им троим не так уж часто удавалось остаться наедине… Однако, когда еда со столов исчезла, в покои Ляньфан-цзуня были принесены чай, вино и фрукты, а глава Цзинь только-только отдал приказ не беспокоить его до конца дня, к дверям комнаты пришёл один из адептов. — Я приказал не беспокоить меня, — брови Цзинь Гуанъяо едва заметно нахмурились, но в остальном лицо осталось абсолютно спокойным. — Прошу прощения, глава! — адепт низко поклонился. — Однако прибыл человек с донесением от главы Су, он уверяет, что это довольно срочно… Цзинь Гуанъяо вздохнул. Молин Су всё ещё был совсем молодым орденом, и Су Миньшаню время от времени нужна была помощь в решении некоторых проблем — хоть он и старался не беспокоить Ляньфан-цзуня по пустякам. Что же случилось на этот раз… Цзинь Гуанъяо легко махнул рукой, приказывая адепту удалиться. Обернувшись к Цзян Чэну и Лань Сичэню, он виновато улыбнулся, опустив ресницы. — Эргэ, глава Цзян, — вряд ли тот адепт успел уйти достаточно далеко, чтобы ничего не слышать. — Прошу прощения, сейчас мне придётся оставить вас. Я решу этот вопрос быстро, обещаю, вам не придётся ждать долго. Подобные мелкие неурядицы были обыденностью для любого ордена. Однако Лань Сичэнь странно помедлил, прежде чем с улыбкой кивнуть в ответ. — Конечно, а-Яо. Не извиняйся… Ещё раз улыбнувшись, Цзинь Гуанъяо вышел из комнаты. В покоях тотчас повисла тишина. Лань Сичэнь будто глубоко задумался о чём-то, и эти мысли явно были тревожными. Цзян Чэн же просто хмуро и зло смотрел на закрывшиеся двери. — А-Яо… стал очень много времени проводить с главой Су, — наконец произнёс Лань Сичэнь. Лицо его при этом слегка побледнело, а всегда расслабленные в полуулыбке губы заметно напряглись. Цзян Чэн мрачно хмыкнул, скрестив руки на груди. Сичэнь, кажется, подумал об этом лишь сейчас, но сам Ваньинь уже давно заметил, что вокруг Цзинь Гуанъяо вьётся слишком много людей. И, как будто этого было мало, Цзинь Гуанъяо чересчур доброжелателен абсолютно с каждым из них. — И тебя беспокоит только Су Миньшань? Лань Сичэнь нахмурился. — Что ты имеешь ввиду? — Ясно что, — тень на лице Цзян Чэна становилась всё мрачнее. — Уж кому как ни тебе знать, что последнее время у Цзинь Гуанъяо слишком уж хорошие отношения с Чифэн-цзунем! — Да, — лицо главы Лань вновь расслабилось, а губы тронула тень улыбки. — А-Яо всё ещё играет для дагэ песнь Очищения сердца, и мои слова, кажется, наконец возымели действие… Он стал немного мягче к а-Яо… — на этих словах Сичэнь резко замолчал, увидев, каким мрачным стало лицо Цзян Чэна. — Ваньинь, ты… Ох, — серые глаза округлились. — Даже не думай об этом! Дагэ ведь названый брат а-Яо… — Как и ты, — яростно сверкнув глазами, процедил сквозь зубы Цзян Чэн. Кончики ушей Лань Сичэня тут же слегка порозовели, однако губы, напротив, вновь плотно сжались. — Всё равно, не думай ни о чём подобном! Дагэ… дагэ уж точно не интересны мужчины… — Как и мне, — ещё более яростно и мрачно припечатал Цзян Ваньинь. Он никогда не интересовался отношениями — ни с женщинами, ни тем более с мужчинами. Кроме, разве что… двух конкретных людей. Лань Сичэнь поспешно опустил ресницы, однако они не успели скрыть от Цзян Чэна совсем несвойственный главе Лань лихорадочный блеск глаз. Кажется, худшие подозрения Цзян Чэна медленно, но верно подтверждались. Из-за желания Цзэу-цзюня скорее помирить своих названых братьев, Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо оставались наедине бесчисленное множество раз, и одним богам ведомо, чем именно они там занимались на самом деле. Цзян Ваньинь даже знать не хотел, о чём сейчас думал Лань Сичэнь, — всё равно это не пойдёт ни в какое сравнение с тем, что напредставлял он сам. — Мы не должны так не доверять а-Яо… — ещё раз слабо попытался поспорить Сичэнь. Цзян Чэн только закатил глаза. Из всех людей в этом мире, полностью доверять Цзинь Гуанъяо мог только Лань Сичэнь — и то сейчас его голос едва заметно дрожал от слишком внезапной и неправильной ревности. После этого в комнате ещё долго стояла напряжённая тишина. Оба мужчины лишь, кто сдержаннее, а кто — сильнее, сжимали пальцы на коленях, обмениваясь слишком красноречивыми взглядами. Не ревновать Цзинь Гуанъяо в самом деле было невозможно. Даром, что его имя, в отличие от имён Саньду-шэншоу и Первого нефрита Гусу, так и не появилось в списке самых красивых заклинателей своего поколения, — Сичэнь и Цзян Чэн на собственном опыте знали, что Цзинь Гуанъяо и не нужно быть там, чтобы заполучить любого, кого захочет. Ляньфан-цзунь в самом деле вернулся довольно скоро. Однако, пройдя обратно в свои покои и закрыв двери, он вдруг увидел, что Цзян Чэн и Лань Сичэнь сидели друг напротив друга за низким столом, обсуждая что-то явно неприятное обоим. Между ними, ближе к Цзян Ваньиню, стояла лишь чаша с вином, которую он то и дело подносил к губам. Цзинь Гуанъяо, как обычно, мгновенно почувствовал изменившуюся за время его отсутствия атмосферу и слегка прищурил карие глаза. — Дело впрямь было несложным, — он улыбнулся, внимательно взглянув на мгновенно замолчавших Цзэу-цзюня и Саньду-шэншоу. — Эргэ, а-Чэн, вы ведь ждали не слишком долго? — …Нет, — наконец выдавил улыбку Лань Сичэнь. Глаза Цзинь Гуанъяо прищурились чуть сильнее. — А-Яо, ты и глава Су так часто… Цзинь Гуанъяо виновато улыбнулся. — Я помню об отношениях Гусу и Молина, эргэ. Прости, что решал этот вопрос при тебе, — он плотнее закрыл двери и подошёл ближе. — Ты знаешь, я всего лишь не ищу ссоры… — С Не Минцзюэ тоже? — внезапно хмуро бросил Цзян Ваньинь, прожигая взглядом уже наполовину пустую чашу вина. Этот вопрос на миг застал Цзинь Гуанъяо врасплох. — …С ним особенно, — он перевёл непонимающий взгляд на Цзян Ваньиня. — Но а-Чэн, почему ты вдруг заговорил о дагэ?.. — Ваньинь… — Лань Сичэнь откашлялся, отведя глаза. Всё это выглядело очень странно, даже недалёкий человек понял бы, что главы Лань и Цзян что-то недоговаривают, — точнее, хотят спросить, но этого не позволяют воспитание или гордость. Цзинь Гуанъяо приподнял брови, внимательно обдумывая все предыдущие фразы… А потом вздохнул, увидев, как непроизвольно сжимаются пальцы на коленях Лань Сичэня. — …Ох. Эргэ, а-Чэн, неужели вы… ревнуете меня к Су Миньшаню и дагэ?.. В покоях повисла тишина. Лань Сичэнь тихо откашлялся, поспешив отвести в сторону серые глаза, а Цзян Чэн почувствовал, как краска стремительно заливает его мрачное лицо. Посмотрев на них ещё несколько мгновений, Цзинь Гуанъяо наконец лукаво улыбнулся. — Эргэ… — он покачал головой. — Я могу понять, почему вы ревнуете к дагэ, мы ведь так часто остаёмся наедине, когда я играю ему песнь Очищения сердца… Но Су Миньшань? — на лице Цзинь Гуанъяо появилась не то печаль, не то удивление. — Возможно, у нас хорошие отношения, но никак не более того! И а-Чэн, даже если бы дагэ интересовали мужчины, он бы скорее отрезал себе руку, чем посмотрел на меня, — лицо Ляньфан-цзуня было серьёзным, однако в карих глазах блестели искры едва сдерживаемого веселья. — То, что мы трое скрываем наши отношения от других, не значит, что я скрываю что-то от вас. Эргэ, а-Чэн… Как вам вообще пришло в голову ревновать меня к кому-либо?.. Лань Сичэнь, кончики ушей которого давно горели алым, сглотнул, опустив ресницы. — А-Яо, прости, мы просто… Фраза оборвалась на полуслове, когда рука Цзинь Гуанъяо мягко легла на скрытое белым ханьфу плечо. — Почему ревновать столь сильно должны именно вы? — вторая рука аккуратно скользнула к плечу Цзян Чэна. — Саньду-шэншоу, глава ордена Юньмэн Цзян, и Цзэу-цзюнь, глава Лань, Первый нефрит Гусу. Первый и третий в списке самых красивых заклинателей своего поколения, мечта всех заклинательниц… — рука на плече Цзян Чэна скользнула по фиолетовой ткани назад, по спине. — …И не только. Очевидно ведь… — ладонь легла на бледную щеку Лань Сичэня, заставляя того приподнять голову и встретиться взглядом с лукавыми светло-карими глазами. — …что именно я должен ревновать вас от рассвета до заката к каждому, кто смотрит в вашу сторону. Лань Сичэнь невольно сглотнул, не отрывая взгляда от потемневших карих глаз. Цзян Чэн тоже почувствовал резкий жар в груди, стоило руке под золотым широким рукавом так интимно лечь ему на спину. На губах Цзинь Гуанъяо была всё та же спокойная улыбка с очаровательными, невозможно соблазнительными ямочками на щеках, однако во взгляде читалось слишком много эмоций — от едва прикрытого желания похоронить всех, кто когда-либо «смотрел в сторону» Лань Хуаня и Цзян Чэна, до намерения избавиться от этой ревности здесь и сейчас, тем же способом, каким всегда. В конце концов, они втроём не так часто оставались наедине. И эту жажду… так легко не утолить. Лань Сичэнь сдался первым — резко поднявшись с колен, он притянул к себе податливое тело Цзинь Гуанъяо и порывисто накрыл улыбающиеся губы своими. Первый нефрит Гусу, всегда спокойный и сдержанный, как весь клан Лань, с безупречными манерами и выдержкой, — лишь два человека в Поднебесной знали, что в пламени желания он был совершенно неузнаваем. Однако и Цзян Чэн не собирался просто сидеть и смотреть, как Лань Хуань и Цзинь Гуанъяо целуются, сплетая языки, — вскочив из-за низкого стола и ненароком перевернув полупустую чашу с вином, Цзян Чэн резко потянул Цзинь Гуанъяо за плечо и решительно перехватил его губы. Тот глухо застонал в поцелуй, откинув голову назад и подставляя губам Сичэня обнаженную белую шею. Для Лань Хуаня ревность была чувством, всегда оставляющим привкус горечи на языке. Пусть он не мог её контролировать, Сичэнь считал ревность сестрой недоверия — и каждое движение изящных длинных пальцев или горячее прикосновение губ к прохладной коже были нежным извинением за это недоверие. Цзян Чэн думал иначе. Он ревновал отчаянно и зло, ни на миг не сомневаясь в своей правоте, и поэтому, прикусывая губы или сжимая пальцы на чужих плечах, хотел лишь одного, — показать всему миру, что он переломает ноги любому, кому Цзинь Гуанъяо улыбнется хоть немного шире, чем обычно… Оба — слишком разные. И оба… слишком любимые. Рука Цзинь Гуанъяо скользнула за отворот фиолетового ханьфу; между пальцами второй были пропущены густые пряди длинных волос Лань Хуаня, и эти пальцы слегка надавливали на затылок, как будто говоря, что касающиеся тонкой шеи коралловые губы могут не сдерживаться, рисуя алые пятна на его коже. Ладонь Цзян Чэна упрямо протиснулась между телами Цзэу-цзюня и Ляньфан-цзуня. Скользнув на талию Цзинь Гуанъяо, она столкнулась с рукой Сичэня, — один очень бережно, второй порывисто и нетерпеливо, вместе они легко развязали широкий пояс золотого ханьфу, упавший на пол к их ногам. Кажется, следующими после пояса были витиеватые заколки на головах глав Лань и Цзян и чёрная газовая шапочка с длинными завязками — но на это трое мужчин уже не обращали никакого внимания. Серые и карие глаза потемнели так, что, казалось, главы орденов, не в силах терпеть и секунды, дадут волю так тщательно скрываемому пламени страсти прямо на этом низком столе, даже не обратив внимания на пролитое Цзян Ваньинем вино, — однако руки главы Цзинь всё же увлекли двух его мужчин к широкой кровати. Откинув тяжёлый полог, Цзян Чэн первым толкнул Цзинь Гуанъяо на ложе; руки Лань Хуаня распахнули золотые верхние одежды. Цзинь Гуанъяо глухо застонал, откинув голову на подушки, по которым веером разметались длинные тёмные волосы, нежные губы перехватили его собственные, а вспыльчивые легли на всё ещё скрытую нижним одеянием грудь… Но в этот момент за дверью внезапно послышались мелкие шаги, а ещё мгновение спустя внутрь комнаты проник звонкий голос: — Цзюцзю, шушу!.. Трое мужчин резко отстранились друг от друга всего за мгновение до того, как двери приоткрылись, явив их взорам Цзинь Лина и невинную морду собаки-оборотня. — Цзинь Лин! — Цзян Чэн, совершенно обескураженный настолько внезапным появлением племянника, густо покраснел, как и Лань Сичэнь. Благо, племянник был ещё слишком мал, чтобы придать значение их полураспущенным волосам и беспорядку в одежде... Однако он не знал, и знать не должен был!! — Что ты здесь… Снова сбежал из-под присмотра?! Мальчик надул губы. — Они все скучные, — пробормотал он. — Мы с Феечкой хотим шушу и цзюцзю, а не их! Несмотря на то, что Цзинь Лин появился в самый неподходящий момент, лицо Цзинь Гуанъяо осталось абсолютно бесстрастным. Стоя к племяннику спиной, он быстро и аккуратно запахнул верхние одежды и обернулся, украдкой придерживая их на поясе одной рукой. — А-Лин, боюсь, мы сейчас заняты, — он даже слегка улыбнулся, словно они сейчас действительно всего лишь пили чай. На насупленном лице ребёнка ясно отразилось: «вы заняты почти всегда». — Иди, поиграй с Феей, и не сбегай больше от слуг. Кроме того, где твои манеры? Мы с твоим цзюцзю много раз говорили, что нужно подобающе вести себя при других людях, тем более при гостях. — А-Яо… — Сичэнь тихо кашлянул. В такой ситуации, он в последнюю очередь желал, чтобы внимание ребёнка обратилось на него. Цзинь Гуанъяо едва заметно кивнул. — Иди, а-Лин, — твёрже повторил он, снова отворачиваясь от двери. — Поговорим позже. Однако, вместо того, чтобы извиниться и уйти, маленький Цзинь Жулань склонил голову, будто глубоко о чём-то задумавшись. Одной рукой он трепал Фею по голове, и та, кажется, совсем не возражала, довольно высунув розовый язык. — …Но ведь это не другие, — наконец сказал он. Цзинь Гуанъяо переглянулся с вопросительно нахмурившим брови Цзян Чэном и слегка повернул голову. — Что ты имеешь ввиду? Наконец подняв голову, Цзинь Лин очень честно и открыто посмотрел на своих дядюшек. — Цзюцзю и шушу не «другие люди», а значит их муж тоже. Почему я не могу вести себя при муже цзюцзю и шушу так же, как при вас? Ещё ни разу до этого дня Цзян Чэн не видел, чтобы всегда непроницаемое лицо Цзинь Гуанъяо настолько стремительно заливала краска. Впрочем, лицо Лань Сичэня сейчас было намного краснее.