Искушение

      — Этот ковен… — говорила женщина с легко-читаемым презрением на лице, — от него здесь только одно название.       Агата считала образовавшуюся общину далёкой от идеала. Она была знакома с ведьмами, настоящими ведьмами, которых много раз встречала на своём пути, из-за чего те женщины, находившиеся сейчас на Дороге, вызывали у неё истерический смех и раздражение. Смерть Миссис Харт (или Шерон, как её там?) заставила Харкнесс в сотый раз за вечер закатить глаза. Подросток и Элис копали ей могилу, пока Верховная этого жалкого шабаша пыталась придумать, как призвать в него недостающего члена.       — А мы не можем обойтись без него? — разводя руками спрашивала она, — одним больше, одним меньше, какая разница? Дорога подстраивается под ковен, а не ковен под Дорогу.       — Нам нужна ещё одна ведьма, Агата, — парировала Лилия, — иначе у нас недостанет сил дойти до конца.       Поджимая губы, тем самым выказывая своё недовольство, внутренним чутьём женщина понимала, что Кальдеру права. Когда похоронная процессия подошла к концу, ведьмы решили призвать нового члена, читая заклинание на латыни. Харкнесс, откровенно говоря, не пылала надеждами встретить кого-то по-настоящему достойного, отчего проводила ритуал с пессимистичным настроем. Ожидалось, что присоединение произойдёт далеко не сразу, но буквально спустя несколько минут за спинами женщин и подростка послышалось яростное шевеление, исходящее из-под земли. Почва уходила всё ниже и ниже, предоставляя чьим-то рукам и ногам доступ к поверхности и кислороду.       Внезапная паника охватила ковен, не подразумевающий о том, кто или что ждёт их в паре метров впереди. Агата отчего-то заслонила рукой подростка, впервые за долгое время действительно опасаясь за кого-то, кроме себя, а её сердце трепыхалось меж рёбер, ощущая нечто подозрительно знакомое и напрягающее. Очертания начинали вырисовываться, и Агата не верила своим глазам, скорее даже отказывалась это делать, стараясь найти в знакомом силуэте незнакомку.       Но та подняла голову, и все сомнения исчезли в раз.       Агата смотрит на зелёную ведьму, такую знакомую и далёкую, и глаза тотчас наполняются слезами: это неконтролируемо происходило каждый раз, когда речь заходила о Рио — этой чёртовой женщине, которая много столетий назад пленила сердце, душу и тело Харкнесс под своё заточение. Стоило той появиться на горизонте или, не дай бог, дотронуться — ведьма ничего не могла с собой поделать, глотая чёртову соль и отчаянно пытаясь остановить её течь по лицу. И сейчас, когда Видаль так близко, первое, что захлёстывает Агату — неверие, после которого наступает непримиримая, громкая и безостановочная злость.       Как она здесь оказалась, как ей хватило наглости заявиться сюда вот так вот просто? Как она может травмировать сердце Агаты ещё больше, напрягая, испепеляя, уничтожая ту одним лишь своим присутствием? Её глаза обращены только на ведьму с фиолетовой магией, будто остальных здесь и вовсе нет: она смотрит на неё, играет улыбкой и злит Харкнесс ещё больше, когда преподносит ей в качестве сердечного подарка цветок, выращенный собственными руками. Агата не сдерживается, готовая сейчас же наброситься на эту хамку, и кричит, бросается на неё в желании убить, растерзать, проучить, но ковен останавливает её, отчего Рио тешит свое самолюбие и лишь игриво улыбается той в лицо. В глазах Агаты боль, злость, неверие, ненависть и что-то ещё, что выделяется ярче всего для остальных и прячется глубже всего для неё самой.       — Какого чёрта ты… — задаётся риторическим вопросом мнимая Верховная, шипя сквозь стиснутые зубы.       Агата скалится, показывает Видаль свои острые клыки и рычит той в след что-то нечленораздельное, а Рио лишь усмехается в ответ на это, узнавая свою Харкнесс. Ей в привычной манере хотелось сказать «не рычи», как она делала это раньше, но красноречивое молчание сыграло свою роль, задев женщину по-настоящему глубоко. Знала это только Рио, что не собиралась унижать шатенку при всём ковене: то, что происходит между ними, останется сугубо между ними. Она как минимум знает, насколько унизительно для Харкнесс будет озвучить вслух то, что она прячет даже от самой себя.       Рио знала об Агате, казалось, всё: её слабые и сильные места, её страхи, опасения и сомнения. Увидеть ту, прочитать всё в глазах, нутром почувствовать и определить настоящую, спрятанную ото всех эмоцию той не составляло никакого труда. Видаль часто смешило то, как Харкнесс всеми силами старается спрятать свои страхи от чужих глаз и продолжает идти с гордо поднятой головой, уверяя каждого в собственной уверенности. Рио молчала, смотря на подобное поведение женщины, но для себя делала выводы, и Агата знала, что та все понимает. Она старалась и от неё спрятаться, укрыться в неведении, осторожности и притворстве, но Рио продолжала читать её, словно открытую книгу, стремясь показать Харкнесс всю степень осознанности. Ведьма злилась, ненавидела ту за её чёртову проницательность, но бежать не могла и не хотела.       Видаль даже спустя века смотрит на неё с интересом, с вечно пылающим огнём в глазах, желанием напомнить о себе и дать Агате вспомнить, кем она для той является. Её глаза отражают нечто вроде «да, это я, смотри на меня, Агата, и испытывай весь тот спектр эмоций, который я у тебя вызываю». Эта чёртова нарцисска кипятит в Харкнесс вулкан, сдерживать который становится всё более невыносимо. «Это для тебя, моя леди» — звучит с сарказмом, в этой ненавистной игривой манере, а рука, протянутая вперёд, встречается с агрессивным ударом фиолетовой ведьмы, отбрасывающей то ли цветок, то ли саму Рио подальше от себя. Смотреть на неё прямо сейчас буквально невыносимо, и шатенка, гордо отбрасывая копну своих волос, разворачивается и уходит, на самом деле разрываясь внутри себя. Слёзы тихими потоками бегут по её острым скулам, и она незаметно для всех стирает их небрежным и быстрым движением, облизывая губы.       Подросток хочет оказать ведьме психологическую поддержку (или же просто выведать, что только что произошло и рассказать это всем остальным), но Агата как прежде уверенно идёт вперёд, высоко задрав голову. Она молчит в ответ на бесконечные расспросы парня, втайне вновь и вновь воспроизводя в мыслях этот чёртов стан зелёной ведьмы, её взгляд, её голос, её волосы и руки, что так бескомпромиссно потянулись в сторону Харкнесс. Она не позволит ей дотронуться до себя снова, нет, не в этот раз: жизненный опыт уже давно дал ей понять, что прикосновения этой женщины действуют на неё, словно отравляющее лекарство, бубонной чумой разлагаясь по всему её существу. Несколько раз женщины уже оказывались пленницами последствий, в которые сами себя вовлекли, и как бы не хотелось поддаться на её искусные провокации вновь, на сегодняшний день Агата думает, что выше этого. Ей хочется верить в то, что она сможет выбросить из головы точёный профиль Рио, её торчащие ключицы и длинные тонкие пальцы, которые сейчас она на удивление хорошо помнит.       Ковен же наблюдал за происходящим в стороне, несколько побаиваясь прибывшую недавно ведьму: её взгляд пугал каждого, заставлял опустить голову и надумать себе всякого. Их взаимоотношения с Агатой явно брали своё начало задолго до Дороги Ведьм, и это единственное, что поняли женщины. Их природа была им не ясна, а поведение Харкнесс скорее настораживало, чем смешило, потому что такой её не видел никто. Мнения касаемо этого вопроса разделились, и если одни думали, что это Верховная странная, то другим казалось, что дело было в Рио. Никто из них даже близко не прикоснулся к правде, и Видаль хихикала, слыша за спиной их столь безумные, но детские предположения.       — Может, она хотела отобрать у неё Даркхолд? — в воздух спрашивала Джен, вопросительно поднимая брови.       — Зачем он нужен зелёной ведьме? Мне кажется, что Рио просто перешла дорогу Агате в каком-то вопросе, — думалось Лилии, — хотя, из этого сложно вывести ненависть такого уровня.       — Агата ненавидит всех без причины, — закатывала глаза Элис, — вот вам и весь ответ.       Видаль с присущей ей безумной улыбкой обернулась, заставляя женщин вздрогнуть и отпрянуть от неё на несколько метров. Очевидно стало то, что новоприбывшая всё слышала, и каждая стыдливо опустила голову вниз, выкрикивая радостное «оу, привет», «как дела?», или «у тебя классный костюмчик».       — Нет, нет и ещё раз нет, — смеялась она, — все из вас неправы, и мне отрадно чувствовать столь глубокий интерес к нашим с Харкнесс взаимоотношениям.       Все стояли и понятия не имея, что ответить на сказанное в их сторону, молча смотрели на Рио, опасаясь её следующей выходки.       — Не бойтесь, — бросила она, — я не кусаю никого, кроме Агаты, — подмигнула она, продолжая как ни в чём не бывало следовать по Дороге.       Ведьмы оглянулись между собой, сбрасывая со шкуры мурашки.       — Она странная, — выразилась Лилия.       — Да она конченная психопатка! — воскликнула Джен, — господи, как же мне не повезло с ковеном.       Извилистый путь подарил им новое испытание в виде очередного дома, который в этот раз выглядел не так банально, как в прошлый: украшенный красными стразами, жёлтыми витражами и витиеватыми вставками, он стоял на холме, приглашая гостей посетить свои стены. Вошедший в него ковен вновь преобразился, отражая собой эпоху великого и вечного джаза. Подойдя к большому зеркалу, Агата восхищалась своим внешним видом, что, конечно же, не ускользнуло от внимания Видаль. Куда бы Агата не шла, за ней всегда следовал взгляд Рио. Он был изучающим, искушающим, плотоядным, запоминающимся, игривым и, в особенности, острым. Гулял по всему телу, собирал каждую морщинку на лице, заплетал волосы в косы и пленил, пленил, пленил, забирал под свой контроль, манил поближе и искушал, разрешал и запрещал одновременно.       — Вы только посмотрите на меня, — гордо проговорила Харкнесс, закусывая губу, — я выгляжу просто потрясно.       — Как и всегда, милая, — не смогла удержаться от комментария Рио, пользуясь их кратковременным одиночеством.       — Не подходи ко мне близко, — требовала Агата, как только наблюдала за приближением Видаль к себе, — это опасно.       — Да? — саркастично спрашивала та, — я так не думаю. Это, скорее, маняще, — шептала она на ухо, — но не опасно. Я же не могу убить тебя, а ты не можешь убить меня, забыла?       — Это опасно не поэтому.       — А почему же, дорогая?       Агата не хотела отвечать на этот вопрос. Она прекрасно знала, что Видаль понимает, о чём та говорит. Они обе знают, что им рядом друг с другом находиться буквально запрещено, а быть наедине — искушение, всегда ошибка, хоть и желаемая. То взаимное притяжение, что витало между ними, беспроигрышно тянуло их друг к другу даже в те моменты, когда этого нельзя было допускать. Женщины, соединённые словно одной молнией, электризовались сразу, как дотронутся друг до друга, и остановить процесс в дальнейшем было невозможно: рядом с ней Агате становится тяжело дышать, она напрягает каждый мускул своего тела, отключает свой разум, притягивает к себе и одновременно отталкивает Рио от себя, не в состоянии что либо поделать с тем, чего по-настоящему хочет.       — Агата, — шепчет Видаль ей на ухо, — почему? Неужели ты меня боишься?       Она говорит тихо, добавляет в голос хрипотцу, соблазняет и снова, снова искушает, дразнит женщину перед собой, но не трогает, потому что знает, что из этого выйдет. Закрывает глаза, когда вдыхает аромат вьющихся волос и пользуется тем, что Харкнесс видит всё происходящее в отражении зеркала. Это сбивает её с толку, заставляет неосознанно остановить дыхание и еле заметно выдохнуть, в смущённом жесте дотрагиваясь до своего лица.       — Прекрати это, — говорит она, поворачиваясь к ведьме и с трудом заставляя себя безотрывно смотреть только в глаза, — я не позволю.       — А я не буду спрашивать твоего позволения, — сказала вслед Рио, лукаво улыбаясь.       Одурманенная шлейфом влияния Видаль, Агата спасается в какой-то отдельной от всех остальных помещений комнате, выдыхая наедине с собой. Пытаясь сбросить наваждение, она присаживается на стул, но оказывается застланной врасплох, когда её вновь находит Рио, так беспринципно заходя в её уединенный уголок.       — Я же попросила тебя, — закатила глаза Харкнесс, быстро окидывая наряд той своим взглядом, — тебе так сложно хоть раз в жизни послушать меня?       — Я ещё ничего не сделала, а ты уже на взводе, дорогая, — ухмыльнулась она, — может, проблема не во мне?       Её вид действительно сводил с ума. Заставлял безотрывно смотреть, молча слушать и соглашаться со всем, желать остаться вдвоём и сбежать, поджав хвост после того, как Рио в очередной раз что-то ей съязвит. Рио знала, каким взглядом смотрит на неё Агата. Та пыталась всячески скрыть это, утаить ото всех и, впервую очередь, от Видаль, но получалось у неё это тщетно. Её взгляд порой был наполнен желанием и смертной скукой не от слова «скука», а от слова «скучаю». Рио знала, как отчаянно Харкнесс хотела к ней прикоснуться, как хотела остаться наедине и подразнить, но запрещала всё это самой себе и, оттого, и Рио. Глаза вечно ползли вниз — сначала на губы, манящие своим ядом, а после ещё ниже, не позволяя оторваться. Если к телу напротив был прикован взгляд, то что с ним сделают руки, когда, наконец, дотянутся?       Видаль позволяет себе нарушить выдуманные запреты и прикасается к бедру Харкнесс, отчего у той мурашки бегут по телу и автоматически глаза закатываются, но самообладание всё ещё при ней: она сдерживает все свои порывы поддаться, прикоснуться в ответ, и лишь кратко смотрит на губы, теряясь в мыслях. Видаль — тайфун, и если от него не бежать, он нахлынет на тебя с головой, убивая своей мощью.       — Как тебе предложение о соглашении временного перемирия? — предлагает Видаль, нависая перед сидящей на стуле ведьмой, — как в старые добрые?       — С тобой перемирие как с любым другим смертный приговор, — рычит Агата, всё ещё заставляя себя смотреть в глаза женщине. Кто вообще придумал столь глубокие и откровенные вырезы декольте?       — Да брось, — улыбается Рио, — ты и сама понимаешь, что не уйдёшь далеко с этим ковеном.       — С ним можно хотя бы куда-то продвинуться, — утверждает Харкнесс, — с тобой же только на тот свет.       — У тебя блестящий юмор, — смеётся та, — с нашей последней встречи он стал ещё лучше, что не скажешь о твоей выдержке.       — Проваливай, Рио, — выдыхает ведьма, глаза которой плавно, осторожно, будто бы незаметно, но всё же опустились вниз, — ты не являешься главной проблемой в моей жизни.       — Это тебе сейчас так кажется, — улыбка пропала с лица Видаль, как только она поймала взгляд Агаты там, где хотела его видеть, — ну так что? Мне вытаскивать белый флажок или бросить под ноги белую перчатку?       — Сделай одолжение и вырви из груди своё чёрное сердце, — язвила шатенка, возвращая своё зрительное внимание карим глазам напротив.       — Это уже давно сделала ты.       Зелёная ведьма покинула комнату, оставляя после себя приторное послевкусие. Харкнесс не могла разобрать, какие именно оттенки ощущает на своём языке, и анализ её прервал подросток, срочно зазывающий всех в холл. Встряхнувшись, она отправилась на его зов, стараясь отвлечься от времени, проведённого наедине с Рио. Эти несколько минут уже смогли посеять в Агате семя сомнения, желания и самообладания, которое каждый раз утекало в бездну рядом с этой женщиной.       Очередное испытание спустя долгие тридцать минут было преодолено, и когда потайной ход, наконец, явил ковену своё местоположение, ведьмы вновь оказались на Дороге, молча двигаясь вперёд. Устроив привал и разведя костёр, у женщин и подростка появилась небольшая возможность отдохнуть, согрев ноги и души пылкими языками пламени. Все разговаривали между собой, делились разными историями из долгой жизни и смеялись сквозь слёзы в то время, как Агата и Рио безотрывно смотрели друг другу в глаза. Либо нескончаемая ночь, усталость и огонь действовали на них таким образом, либо же стены, выстраиваемые ими годами, постепенно рушились.        Агата только на Рио смотрела так: с глубиной во взгляде, без злого умысла, искренне и чисто. Она только с ней говорила так, как ни с кем иным, донося именно то, что таилось в её закрытой для всех душе. Иногда в её взгляде читалась мольба, просьба, что-то светлое, что было той несвойственно, и Рио видела это, читала между строк и в порой тёплом, нежном голосе Харкнесс тонула сама, готовая слушать его, как молитву в храме. Агата страшилась саму себя в моменты излишней искренности, но с Видаль всё было по-другому: она не могла вести себя с ней так, как могла с другими. И пусть их игры бывают жестоки, несправедливы и коварны, они обе помнят, что на самом деле всё это — лишь игры, после которых наступит длительная или короткая пауза, во время которой они, наконец, будут друг с другом настоящими.       Когда пришло время хвастаться боевыми шрамами, ведьмы одна за другой показывали следы на своём теле, с неким теплом вспоминая день, оставивший их. Рио усмехнулась в ответ на рассказ Агаты, демонстрирующей длинный шрам на локте, оставленный вязальными спицами. Видаль хорошо помнит, как вонзила их в тело Харкнесс, попав точно в цель, но не стала хвастаться этим своим великим свершением: снова переглянувшись с голубоглазой, она коротко ей улыбнулась, еле заметно подмигивая.       — Рио, а у тебя есть шрамы? — спрашивает Лилия, складывая руки на коленях.       Зелёная ведьма на мгновение задумывается, осознавая, что физически она чиста, но всё же находит, что сказать.       — Есть.       — У тебя нет шрама, — усмехается Агата, поправляя рукав своей блузки.       — Есть.       Своими разговорами о шрамах Видаль вновь сделала Агате больно. Одним напоминанием вонзив нож в сердце, смотря не на, а вглубь, Рио бередит старую рану, которая у Харкнесс до сих пор не затянулась. Она встаёт и уходит, не в силах более находиться в обществе с кем-либо, кроме неё, и в глубине души надеется, что та распознает это, а не подумает, что Агата вновь бежит. В этот раз она добровольно зовёт её с собой теми невербальными сигналами, понять которые способна только Видаль.       И она поняла.       Лунный свет должен придавать таким ситуациям особую романтику, но сейчас он режет тела напополам, слепит глаза и уничтожает тот здравый смысл, который до этого момента таился в женщинах. Рио находит её спустя буквально пару минут: Харкнесс специально не стала уходить далеко в надежде на то, что ей не придётся разделять эти уничтожающие секунды в одиночку. Слыша шаги за своей спиной, ей не нужно поворачиваться для того, чтобы понять, кто за ней пришёл. Руки Рио пробиваются через длинные вьющиеся волосы, кончиками пальцев дотрагиваясь до спины и сразу же пробирая её до мурашек. Агата стоит смирно, не подавая виду, но спустя несколько мгновений её железобетонная стена рушится, выпуская этот сдавленный, наполненный горечью и нуждой полу-стон-полу-вздох. Голова сама собой задирается, а рот приоткрывается, и женщина, наконец, поворачивается лицом к Видаль, что смотрит на неё с бесконечным благоговением и любовью, о которой никогда не будет сказано вслух.       Разве перед ней Агата Харкнесс? Неужели перед ней стоит самая кровожадная, жестокая и коварная ведьма из всех когда либо существующих? Разве это она уничтожала целые деревни, убивала детей, не пощадила собственного сына и отрицала любые светлые чувства? Разве это она?       Перед Рио стоит Агата, её Агата, которая смотрит на неё так, как ни на кого другого. Её Агата, одним своим появлением озаряющая день и дарующая то умиротворение, что не способны познать те, у кого Агаты нет. Перед ней её Харкнесс: нежная, добрая, заботливая, учтивая и любящая, не похожая на остальных, одна в своём роде и превосходящая всех, кто был, есть и будет в этом бренном мире. Агата, что одним своим взглядом растапливает жестокость, веками сидящую в Рио; Агата, что одной своей улыбкой согревает, обнимает и прячет от любых невзгод; Агата, чей голос растворяется в ночной тиши и тонкими ветвями расползается по венам Видаль, даруя сон.       Безусловно, зелёная ведьма знала и другую Харкнесс — ту, о которой говорит весь мир. Она знакома с ней лучше, чем все остальные и знает то, что не знает никто. Рио имела с ней дело и далеко не раз страдала от её деяний, желая грозно отомстить и растоптать эту женщину собственным каблуком. Она видела такую Агату повсюду: она шутила, и в ней играли нотки жестокости; она дышала и отравляла воздух, который выдыхает; она ходила по земле и отравляла почву, по которой ступает; она общалась с людьми и отравляла их своими речами; она смотрела и выжигала шрамы на спинах тех, на кого упадёт её взор.       Но это была не её Агата.       Её Агата была нежна. Она брала в свои руки лицо Рио, держа его невесомо, практически неощутимо. Она гладила её волосы, заплетала в них косы и вдыхала их запах, теряясь в нём и признавая поражение. Она прикасалась аккуратно, учтиво, гладила кожу своими пальцами и вырисовывала на ней причудливые узоры, в которые всегда вкладывала значение слова «любовь». Она целовала всегда отчаянно, всегда как в последний раз, забирая всё себе не потому, что хотела отнять, а потому, что хотела подарить. Агата позволяла слушать стук своего сердца, позволяла до каждой мелочи заучивать своё лицо и навсегда запоминать свой запах. Она доверяла Рио настолько, что могла вручить ей в руки собственную душу и не сомневаться в том, что та останется в целости и сохранности. Её Агата была только для неё и только с ней, и оттого она была ценна.       И сейчас, когда, наконец, перед ней её Агата, Видаль не торжествует. Внутри себя она плачет, надрывно рыдает и скребётся по стенкам своей души из-за того, насколько ей больно видеть её вновь. Она слишком привыкла к Харкнесс, которую знали все, но всегда скучала по той, которую знала только она. Ограничение взаимодействий действительно оказалось выходом, потому что теперь, когда она вновь дотронулась до её тела, когда вновь ощутила под своими пальцами эти мягкие волосы и почувствовала их запах, нехватка усилилась в тысячи, а то и в миллионы раз. Но если это на самом деле было ошибкой, то Видаль без раздумий повторит её снова, снова и снова.       Агата поворачивается, даруя Рио свои глаза. Смотрит на неё не без доли тихого смущения, ломая свою гордость на микроскопические осколки. Пока зелёная ведьма распылялась о своём шраме, Харкнесс украдкой смотрела на неё, но стоило Рио повернуться в её сторону — взгляд сразу ускользал. Она не могла позволить себе эту роскошь при других ведьмах, не могла в принципе позволить себе что-то подобное, но сейчас, под влиянием луны, отчаяния, нехватки и самой Рио, Агата клянётся, что может позволить себе всё на свете.       На её лице покоится искреннее сожаление, которое кричит «я скучала». Брови сужены к переносице, губы поджаты, а на лбу — две мимические морщинки, придающие ей шарм, тот вкус, который Видаль любит в ней особенно сильно. Агата притягивает её для объятий, сама, без приказов, уточнений и разрешений, и впивается в тело Рио острыми кольями. Она её сейчас ни за что на свете не отпустит, прижимая как можно ближе к своему сердцу и чувствуя ответное биение напротив.       Руки обвивают голову и спину, нежно исследуя её дрожащими пальцами, а нос аккуратно погружается в копну спутанных волос, вдыхая уже давно знакомый аромат. Его аналога нет, не было и не будет на всём белом свете, посему Харкнесс становится зависима от только лишь ей известного наркотика.       Рио закрывает глаза, с головой погружаясь в дарованные ей объятия. Воспринимать этот жест подобным образом, скорее всего, ненормально, но как это может быть иначе в их чёртовых обстоятельствах? Плечо Агаты предоставляет ей укрытие, подушку безопасности, в которой она так долго нуждалась, и оказываясь запертой в этих руках, Видаль готова подписать соглашение на пожизненное заключение.       Их тела не стоят на месте, образовывая сплетённый медленный танец. Они обе были готовы поклясться жизнью, что в нём существование обретало не навязанный, а истинный смысл. Скопившаяся за века нехватка, эта нужда в человеке поглощала полностью и целиком, а когда потребность, хоть и немного, но была удовлетворена — все остальное казалось и на самом деле являлось неважным. О каких обидах, о какой мести может идти речь, когда две женщины стоят, пронзённые друг другом, и молча утопают в моменте, добровольно соединяя души?       Видаль отстраняется первой, но только лишь для того, чтобы вновь взглянуть в глаза напротив и окинуть мимолётным взглядом сладострастные, наизусть выученные когда-то давно губы. Её карие глаза наполнены безусловным принятием, и дураком будет тот, кто видит в них что-то иное. Лицо находится в оковах чужих рук, что так нежно, практически невесомо заправляют выбившиеся пряди волос за ухо и возвращаются к скулам, поглаживая их большими пальцами. Агата соврёт, если скажет, что не считает эти черты идеальными.       Взгляд Харкнесс падает на губы, но она останавливает себя, стараясь избежать непоправимого. Они обе знают, знают не понаслышке, что если их губы соприкоснутся, то это станет началом желанного, но всё же конца. Женщины выяснили, что им нельзя даже рядом друг с другом находиться, смотреть друг на друга опасно, а прикасаться — смертельно, и сейчас они нарушили каждую из этих заповедей, склоняя друг друга к намеренному суициду.       Глаза Агаты не бегают, они прикованы к этим розовым губам, словно гипнотизируют их своей неподвижностью и желанием. Рио в ожидании смотрит в опущенные глаза, понимая, что отчаянно хочет нарушить мнимо принятый закон, но не будет делать это без обоюдного согласия. В их мыслях война с самой собой и теми устоями, что они сами себе придумали, а отказаться хотели, но не могли.       — Агата… — произносит Видаль еле слышно, сама не зная, что хочет сказать, посему предложение заканчивается одним словом.       Харкнесс не поднимает взгляд. Всё смотрит и смотрит на губы, что искушают, кажется, целую вечность. Она коротко вздыхает, будто набираясь смелости, взвешивая все за и против, осознавая, что в любом случае пойдёт наперекор себе. Она уже пошла наперекор себе. Ведьма сокращает ненавистное расстояние между их лицами, помещая свои губы туда, где им по-настоящему самое место.       Поцелуй кажется кротким, несмелым и даже неуверенным, но это время было отведено им для того, чтобы окончательно понять, что отступать поздно. Они нарушили самое главное правило — не целовать друг друга, и двигаться назад не было абсолютно никакого смысла. Эти губы обжигали, убивали, отравляли и испепеляли, одновременно с этим даруя покой, лечение и умиротворение, и оторваться теперь не представлялось возможным: и Агата, и Рио знали, на что шли. Харкнесс понимала, что может случится нечто подобное, когда встала и демонстративно ушла от костра, а Видаль знала, что этого не получится избежать, если она дотронется до спины женщины. Первая осознанно ушла, вторая осознанно прикоснулась.       Чем дольше их губы танцевали медленный танец, тем стремительнее он ускорялся: голубоглазая помнила, как Рио любит играть своим языком, и когда она, наконец, пустила его в ход, всё самообладание, остающееся где-то на подкорке сознания, в миг испарилось, оставляя после себя шлейф безрассудности. Дерево, стоящее неподалёку, стало для них опорой, и Видаль прижала Агату к его стволу, руками начиная исследовать и без того выученное наизусть тело. Та могла поклясться, что помнит каждую родинку Харкнесс, каждую складку, каждый шрам и вкус её кожи в самых труднодоступных местах.       Останавливая поцелуй, Агата оттягивает чёрные волосы Рио, заставляя её голову на несколько нещадных миллиметров отодвинуться от своего лица. Она делает это для того, чтобы ещё раз заглянуть в карий омут её глаз: они темны, бегают от одного зрачка к другому и ждут разрешения прильнуть вновь, но видят напротив… прощение? Сожаление? Мольбу? Любовь? Что Агата Харкнесс пытается донести до Рио Видаль своим невиданным никем более взглядом?       — Не сейчас, — просит зелёная ведьма, — уже поздно отступать, я не пущу.       — Я хотела попросить тебя именно об этом, — шепчет Агата, позволяя слезам скатиться вниз по щеке.       Рио смотрит на неё, наблюдает за тем, как та стекает и доползает до подбородка, а убирать не собирается. В её карих точно также скапливаются слёзы, вызвать которые не мог никто, кроме Харкнесс. Возобновляя поцелуй, он обретает вкус соли, желания и долгожданного разрешения сквозь граничащий с ним запрет. Язык облизывает губы, считает зубы и проникает всё глубже и глубже, с каждой минутой выбивая более чёткие и явные стоны. В них говорила не похоть, а отчаяние, что уже давно переполнило души и выливалось наружу.       — Я не знаю, как от тебя убежать, — снова заговорила Агата, удерживая лицо Видаль в своих руках, — я перепробовала все способы, но у меня не получается.       — От Смерти не убежишь, — без насмешки, язвительности или игривости сказала та, по-настоящему выражая всё своё сожаление.       Харкнесс думала, что её самой большой ошибкой в жизни являлся Даркхолд, но со временем понимала, что это являлось заблуждением. Самой большой её ошибкой являлась любовь к самой Смерти, и если фиолетовая ведьма смогла достичь вечной жизни, то от этих чувств спасения не было. Раз за разом она возвращается к ней, навязывает себе ненависть, неприязнь, но целует, целует отчаянно, желанно, долгожданно и вольно. Они привязаны друг к другу духовной цепью, которую разорвать не сможет ни один маг, и каждое их прикосновение — это возрождение, обретение крыльев и воспламеняющаяся любовь, которая многим может показаться нездоровой.       Они не будут это отрицать.       Их чувства строились болью, отчего смотреть друг другу в глаза также, как и всем остальным невозможно. Влюбленность — это не выбор, но многие склонны считать выбором любовь. Может, для кого-то это действительно является правдой, но в случае с Агатой и Рио всё было совсем иначе: как можно любить Смерть? Как можно любить того, кто отнял у тебя сына, кто приходил и за твоей душой с клинком в руках и разрезал плоть, словно ткань, идущую на тряпки? Харкнесс пыталась убежать, старалась разлюбить, отрицать, забыть её, но разве Видаль — та, кого можно исключить? Быть честной с самой собой практически невозможно, но голубоглазая понимает только сейчас, что у неё нет выбора не любить Смерть, но осознание её заключается не в этом: даже если бы он был, она бы выбрала её.       Со стороны это выглядит глупо, так по-детски и наивно, что зрители со смехом ушли бы из зала, требуя вернуть деньги за покупку билета. Для Агаты же эта комедия оборачивается проклятьем с элементами трагедии, на которую она добровольно подписалась, продлевая на десять сезонов. Что для Рио? Для неё эта любовь — слабость, единственная вещь, которая для самой Смерти является непосильным грехом, самым первым запретом и исключением из правил, которых в её жизни вовсе не существует. Именно поэтому эти чувства для женщин незаконны, запрещены и неправильны: человек не может любить Смерть, а Смерть не может чувствовать.       Идя за руку с самой Смертью, целуя её губы, ощущая под пальцами её мягкие волосы, бархатную кожу и заглядывая в глубокие карие глаза, Агата находит в ней свою Жизнь, доказывая, что они всегда идут бок о бок.       — Хватит думать, Харкнесс, — шепнула Видаль, — твои мысли меня оглушают.       — Целуй.       Даже Смерть не может противостоять Агате.