Светлое нефильтрованное

Ли Минхо любит Джисона. Любого Джисона. Того самого, с чемоданом и двумя рюкзаками на перевес, спотыкающего о порог их общажного блока. Того, которого Минхо видит в первый раз, и, кажется думает, о, он милый, вообще-то. А потом Джисон из сумки вытаскивает кактус в горшочке, и Минхо, кажется, он нравится только сильнее. Того Джисона, который просыпает все лекции, а потом убегает на них с зубной щёткой в зубах, первой попавшейся под руку тетрадью и ручкой, с разряженным телефоном и забытым в сумке обедом. Даже если ему приходится обед заносить в перерывы, осуждая немножечко взглядом, потому что есть надо вовремя, Сон-а. Того самого Джисона, которого стакан кофе на логике делает самым счастливым на свете, и он этими глазами сонными и красивыми, с полопавшимися сосудами, смотрит, кажется, как на какое-то чудо, и шепотом спасибо такое короткое. Джисона в идиотском хэллоуинском костюме огромнейшей тыквы, которого отправляют отыгрывать на утренниках для детей, и который к ним в комнату возвращается с пачкой зефира и потекшем ярко-оранжевым гримом с усталым сними с меня это пластиковое орудие пыток, пожалуйста, и даже не отвечает на немного ехидное а всю одежду с тебя не снять, Сон-а? Потому что Джисон так устал, что приходится — помочь стянуть идиотские узкие зелёные джинсы, и принести с кухни чашку какао, и Джисон снова смотрит на него так, как будто он — самое настоящее чудо. Джисона, в одном, блять, белье в раздевалке спортзала, потому что он не более что выебывается, когда шлёт Минхо фоточки в зеркале, черт зная, какой реакции желая добиться. Джисона, который из спортзала в общагу возвращается и буквально падает на постель рядом, руками поперек грудной клетки, мешая (немножко) дышать и лекцию на ютубе слушать, все внимание на себя отнимая. Джисона, который целует его в первый раз неловко, пальцами насилуя тонкую сигарету, хотя, вообще-то, уже как полгода — пытается бросить курить, переплетая ладони в кармане помятой толстовки. Он любит Джисона, любого, с растрепанными после сна волосами, с чернильными шпорами на запястьях, с разгоряченными щеками и кожей, обжигающей жаром. Конечно, он его любит, хоть и иногда — злиться. За забытую в общем холодильнике кастрюлю, которую спиздили, вздыхает немного, за принесенный обратно обед — смотрит пару минут осуждающе, но за забытую куртку в минус пятнадцать, кажется, немного перегибает, потому что Джисону заболеть — проще простого, он просто чудо какое-то, и как он вообще её забыть умудрился… Они ругаются, вообще-то, несильно, просто не совпало — немного — настроение, ситуация и остатки энергии, и Джисон сваливает — недовольно — пить пиво где-то в соседнем крыле. И конечно, Минхо его любит, и через сорок минут смской просит и ему спиздить пива, и Джисон, конечно же, сразу читает. И Минхо любит его любого, конечно. Джисона, в дурацкой, блять, мятой шапке и свитере, с гитарой, спизженной из соседнего блока, на полу в коридоре общаги, поющего ему гребанные, мать его, серенады. Минхо, конечно, лютый кринж ловит, и даже дверь открывать сначала — не хочет, но время — под два часа ночи, и ещё одна песня — и их убьет комендант и вся, блять, общага… У Джисона — глаза, блять, сияют, и он у Минхо на шее висит, потому что прости за эту дурацкую куртку, и за ругань, и за кастрюлю прости, и от него пивом и сигаретами пахнет — немножко, и он Минхо шепотом, в самое ухо: — Я упер тебе твоё нефильтрованное, отвратительное. И Минхо — только вздыхает, потому что, ну, конечно, он любит. Джисона — красивого, с сияющими глазами красивыми, в старом и порванном свитере полосатом. И он знает, что Джисон его тоже, конечно же, любит, просто иногда — Ну, забывает надевать куртку. — Я оставил тебе лапшу возле чайника, — и устало ему в шею вздыхает. — А ещё тебе к первой завтра, ты помнишь? Джисон улыбается счастливо, и, конечно же, ни на какую первую лекцию он не пойдёт.