Избушка на сваях

Щелчок: громкий, резкий. Протяжный гул: будто воющий ветер, ураган, что поднимает с земли песок, срывает с деревьев листья и уносит их далеко-далеко. Какой-то нереальный гул, несуществующий. Словно изъятый из природных шумов и извращённый до малоузнаваемой формы. Ощущение полёта. Нет, невесомости. В полёте всё равно опираешься ногами на дно ступы. А тут как будто бы даже и нет ничего: не на что опереться, не за что схватиться. Подслеповатые глаза не видят ничего вокруг: чернота. Руки хватают лишь пустоту, разрезая пространство уродливыми ногтями. Что это за место? Здесь совершенно ничего нет. И вдруг: снова щелчок и снова гул. Только гул уже вполне реальный: действительно слышится сильный ветер, нисколько не извращённый. И ещё будто дождь. Капает и капает, ударяется о поверхность совсем близко. Перед глазами по-прежнему темнота, но другая: словно сейчас просто закрыты веки. Да и двинуться почему-то невозможно: тело тяжёлое, скованное или просто затëкшее от долгого нахождения в одном положении. Пахло древесиной: старой, уже почти гнилой. Если пошевелить рукой (что оказалось очень больно!), то сразу это, во-первых, не получится, а во-вторых, тут же при небольшом поднятии пальцев ногти упирались во что-то твёрдое. Это твёрдое легко царапалось. Под ногтями от сего движения посыпалась пыль, труха. В изолированном и тихом, несмотря на бушующий где-то на задворках ветер, пространстве даже послышалось что-то вроде стука: это осыпавшаяся труха глухо упала на землю. Теперь существовало не только сознание и иллюзия тела: существовал и мир вокруг. Реальность мира — обычно само собой разумеющийся факт — вызывала удивление и странное необъяснимое ощущение. Словно странно было не именно наличие вокруг существенного, а то, что вообще мысли могли всё это существенное воспринимать. Поворот головы: скрип затëкшей шеи. Осторожное открытие глаз: оторваны прилипшие к щекам ресницы. Веки поднимались медленно, как подъёмные мосты. Засветилась, точно кошачья, пара укрытых морщинами глаз. Они, будто не смазанные механизмы, с колебанием повернулись по сторонам. Ничего не обнаружили, остановились прямо. В глотке как будто застрял песок: ничего не сказать. Откашляться? Ну... ...Грохот. И вышедшая из разломанной коры дерева на редкость уродливая старушка так и не поняла: был ли этот грохот результатом её кашля, в щепки сломавшего её временный склеп, или всему виной блеснувшая на горизонте грозовая молния. Освободившаяся вдохнула полной грудью. Казалось бы, она провела во сне совсем немного, а чувствует такую сильную ностальгию по этому воздуху, холодному ветру, дождю и свободе... Она шагнула. Ватные ноги еле удержали её от падения. Вернее только та, что была костяной, — другая подогнулась. Старушка выругалась страшным хриплым шёпотом. Лохмотья на ней от прошедшего времени приобрели ужаснейший вид: в край обвисли на худых и сгорбленных плечах, полы разорвались, огромные дырки, которых удерживали от полного распотрошения только редкие тонкие нитки, зияли повсюду, раскрывая обзор на другие слои грязной поношенной одежды. Этих слоёв, казалось, на владелице тысяча: все до невозможного разорваны, но нигде не видны участки кожи. Старушка поморщилась. Восприятие запахов нисколько не угасло. Ноздри её пошевелились, учуяв то, что ей явно не понравилось. А потом это «что-то» загудело, появившись из-за поворота, и, сбавив обороты, остановилось недалеко от до сих пор стоящей посреди поля женщины. — Эй, старая, куда идёшь? До деревни довезти тебя или до города? — сказал выглянувший из «крытых трещащих саней» чернобровый мужчина. — Погодка ужас сегодня! Старушка стояла и не шевелилась, лишь её деревянный рот заходил ходуном, извергая проклятия под крючковатый нос. Глаза — два огня — злобно смотрели на человека, единственная ошибка которого была в том, что он решил её не бояться. Мужчина не разобрал ни одного слова из страшного бормотания женщины. Спешно нажал на газ своей машины и, крикнув на прощание: «Сумасшедшая!», уехал восвояси. Подобие улыбки появилось на лице старушки. Морщины вокруг губ скукожились и обнажили поредевшие острые зубы. Как же хорошо было на этой дряблой многолетней душе от простого человеческого страха. Время идёт, а люди нисколько не меняются, что уж там. Кстати о времени: как видно, она совсем не в той эпохе, в которой засыпала. Или просто весь мир в одночасье решил сойти с ума?

***

Пятиэтажка на окраине города. С виду довольно унылая. Под лучами холодного, но пока ещё яркого октябрьского солнца её светло-серые бетонные стены отчего-то сразу приобретали милый сердцу вид. В окно на первом этаже уже давно постучали ранние оранжевые лучи, разбудив одного очень странного человека, который почему-то был несказанно рад своему досрочному пробуждению. Удивительно! Его звали Коля. Коля Гоголь. Подросток семнадцати лет. Вернее уже юноша. Ходит в школу чуть ли не на другом конце города, до которой каждое буднее утро добирается на автобусе с такими же горе-учениками из своего района. Учиться он не любит, но любит находиться в обществе. Тем более в таком, где все его принимают и смеются с его шуток. Утопия, конечно, но иногда бывает. Есть у него друзья: Саша Пушкин и Ваня Гончаров. В обществе класса называемые «толстый и тонкий». Так прям и говорили: «Смотрите, Шутник идёт со своими Толстым и Тонким». И хорошо, если скажут «Шутник» — часто и «Клоуном», и «Арлекином» обзывали. Но Коля не обижался. Правда. Ему вообще нравилось, когда на него обращали внимание, какое бы оно ни было. Но вернёмся к тому самому моменту в полшестого утра. Итак, Гоголь, разбуженный то ли солнцем, то ли каким-то внутренним чутьём, вскочил с кровати, убедился, что времени предостаточно, и стал куда-то собираться: натянул джинсы, тёплые носки, свитер и летний плащ, который не так уж и давно мама убрала за ненадобностью в шкаф, вывесив в прихожей только демисезонные куртки. Коля покосился на закрытую дверь своей комнаты, прислушался, нет ли в коридоре шагов или шевеления одеяла в маминой комнате. Но всё оказалось тихо. Значит, можно действовать. Он вытащил из пакета кеды, которые обычно носит на физру, быстро обулся, взял с тумбочки телефон, с рабочего стола учебник по всеобщей истории и зачем-то ещё выудил из маленькой мусорки огрызок плотного гофрокартона: остался от какой-то упаковки. Дело проворачивал Гоголь быстро. Открыл окно, на мгновение задержался, глубоко вдохнув свежий воздух, забрался на подоконник и шмыгнул наружу, усаживаясь на карнизе совсем как кот. Он просунул руку между рамой, подпëр окно с той стороны учебником и, дабы оно не захлопнулось, засунул в раму гофрокартон. Вот так. Эта технология должна выдержать. Хотя, если подует ветер... Да какой прок в беспокойстве, в принципе? К чëрту! Разница, если можно теперь преспокойно погулять рано утром? Коля спрыгнул на землю, ощущая, как под ним с характерным звуком выпрямляется карниз (каждый раз удивительно, как он его ещё выдерживает). Парень отряхнулся от несуществующей пыли. Проверил в кармане плаща наличие телефона и пошёл бодрым шагом покорять рассвет. Кеды мягко ступали по вычищенному от листьев и грязи асфальту. Дворник, видимо, уже успел тут поработать. А! вот и он, кстати. Николай со звонким выкриком «здравствуйте!» помахал человеку в оранжевой куртке и с метёлкой в руках. Кажется, ему тоже ответили что-то приветственное. Совсем скоро асфальтированная дорога исчезла, плавно сменившись песчаной тропкой, которой пользуются разве что любители грибов и приключений, ибо та ведёт ни много ни мало в лес. Коля остановился уже на опушке. Обернулся. Отсюда, пусть и не всё видно как на ладони, открывался замечательный вид на весь район, где он живёт. Относительно небольшой город невидимо простирался где-то за серыми многоэтажками, жёлтыми деревьями и старыми дворами. Но и этого видного клочка родной земли хватало для радостного порыва души: вот он, Гоголь, осязаемая часть этого мирка, сейчас возьмёт и покинет его, и никто этого даже не заметит. Правда ведь, завораживает? Парень, широко улыбаясь, отвернулся и помчался дальше по тропе. Белые не расчëсанные волосы развевались позади, как флаг. Летний плащ надувался парусом. И вот он, Коля, этакий кораблик, рассекал замороженную в воздухе тишину своим бегом, топаньем будил не отошедший ото сна лес. Он расставил руки в стороны и воскликнул что-то радостное. В этот миг летучий кораблик по имени Коля полетел. Гоголю казалось, что он действительно летит ввысь, летит уже высоко и может видеть озарëнные рассветом верхушки сосен, елей и берёз. Он может до каждой из них дотронуться. Может поздороваться с сидящими в дуплах белками, может распугать ворон и вместе с ними по небу отправиться дальше. Он даже может долететь до солнца, если постарается! Но летучий корабль пал, не справившись с управлением из-за ослабленного восприятия пилота. Спустился на землю и споткнулся о так некстати оказавшуюся на пути корягу. Крайне возмущённое «ай», — и Коля, по инерции чуть не влетевший в сосновый ствол. Залетела птица высоко и сорвалась жестоко, как падший ангел. Николай прерывисто дышал. Щёки красные, совсем как зимой. И невозможно хотелось пить. Но он улыбнулся ещё шире, вновь расставил руки самолётом и закружился на месте, как волчок. Этим утром ему было радостно. Радостно просто так. Видимо, ему слишком нравилось уходить куда-то одному и в полной независимости творить всякую ересь. В такие моменты он хозяин своей жизни. В такие моменты он никому не нужен и ему тоже никто не нужен. В такие моменты он счастлив. От кручений закружилась голова, и парень ладонью опëрся на сосну. Стало даже как-то жарко. Оттянув ворот вязаного свитера, он полной грудью вдохнул неповторимый запах леса. Утром здесь пахло особенно свежо. Николай, постояв немного с закрытыми глазами, направился дальше. Тропка, по которой он шёл изначально, затерялась. Но это ничего: Коля бывал тут много раз и точно сможет вернуться, когда захочет. В чаще почти что темно. Солнце концентрировало своё влияние в основном наверху, лишь кое-где доставая до земли и освещая путь. Осенние листья громко хрустели под ногами и ломались веточки. Проснувшиеся птицы пели где-то неподалёку: самих не видно, а звук отовсюду. Но глазастый Николай всё же раз увидел на дереве во всю работающего дятла и перелетающую с ветки синичку. Грибов он заметил мало: как видно, грибники орудовали неистово. А вот ягоды, которые обычно он встречал в таких походах, не попадались вообще. Даже обидно. Нечем и поживиться, получается. — Оп-па... а это что? «Вспомнишь ягодку, вот и грядонька». Коля сел на корточки. Ладно, не прям грядка, но целый куст! Присмотрелся. И тут же расстроился: волчьи. — Может, сожрать чуть-чуть? Типа интересно на практике эффект узнать. Вдруг это слишком имбовая штука, и нам врали, да? Он уж потянулся к кусту. Хотел сорвать несколько на пробу, как неожиданно заметил, что, оказывается, не только в его интересах было собирать ядовитые плоды. На другой стороне куста так всё подчистую — нет ни ягодки! И ведь не похоже, что звери поели: просто — раз! и нету! Как будто аккуратно пальцами собирали. Может, кто-то по незнанию их подбирал, но ведь человек, идущий далеко в лес, по факту ведь должен знать хотя бы такие элементарные вещи, как классификация ягод и грибов по таким критериям, как «можно» и «нельзя». Да хотя... кто он, зануда, что ли? Пф-ф! И Гоголь вновь потянулся к ягодам. Но тут уже рука сама застыла на полпути. Николай и сам удивился этому: вот те и защитные рефлексы. Но тут он спиной почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Такой прожигающий и чего-то выжидающий. Словно вот Коля съест ягодок так пять и сразу откинется, а тот, кто вздумал смотреть, подойдёт и чуть что заберёт его хладный труп. Как будто это даже логично, потому что Николай не уверен, что вся его одежда сможет разложиться без влияния кого-либо даже за тыщу лет... Поломалась ветка. Гоголь резко обернулся, в тот же миг выбросив из головы образы своей смерти. Он ещё жив и вообще-то хочет продолжать жить, так что... — Кто здесь? — спросил он, высматривая кого-то за деревьями в метрах трёх от него. Коля всё ещё чувствовал этот взгляд на себе. Значит, загадочный наблюдатель ещё тут. Но где? Его бы видно было, разве нет? Николай смело шагнул вперёд. На миг ему показалось, что рядом мелькнула бесформенная тень. Но совсем на миг. Ибо тогда, когда юноша подошёл к нужному месту, никого там не оказалось. Ни за деревьями, ни на деревьях и даже ни под — никого. И Коля был бы рад похвалить свою фантазию, но этот взгляд из глубины леса всё ещё казался ощутимым. Словно он под чутким наблюдением чего-то немыслимого и нереального. Жутко. Резкий звук. Коля подпрыгнул. Но сразу успокоился. Это был всего-лишь будильник на телефоне. Что, разве уже пора вставать? Николай перевёл дыхание. Сердце ещё сильно колотилось от испуга. И что на него нашло? Вздумал пугаться совершенно обычных для леса звуков? Стыдно! Кто в семнадцать лет боится своих же фантазий? И тем не менее он, как только отошёл от заинтересовавшего его места, обернулся и стрельнул туда насмешливым взглядом, чтобы то, что сидело за деревьями, знало: он не боится. И тут же припустил прочь. Ведь в запасе у него было только двадцать минут на весь этот длинный путь обратно, прежде чем мама зайдёт к нему в комнату будить. Но он успеет. Всегда успевал. Он бежал. Ноги слегка заплетались, тропинка так и не появлялась. То и дело он запинался о всякие коряги и просто так валяющиеся палки. Вороны над ним каркали громко, почти невыносимо. И обернуться хотелось очень. Не так, как при погоне, когда для тебя приоритет спастись от преследования, а как на стадионе, когда на тебя смотрят, пока ты преодолеваешь один километр за другим. Будто этот незримый зритель двигается примерно параллельно чтобы постоянно видеть, как Коля, чуть ли не растягиваясь на земле из-за очередного спотыкания, всё бежит и бежит в усиленном темпе. Николай старался не думать об этом. Всё же с ним никогда раньше ничего не случалось в этом лесу. И сейчас не случится. Только бы тропинку отыскать... Только бы выбраться... И Гоголь на полном ходу буквально вылетел прямиком на светлую опушку. Пробежал несколько метров и остановился, не веря своим глазам. Вон там его район, его дом, нежно облитый лучами жёлтого солнца. Вот приветливый дворник, который плавно переместился на другую локацию, дабы вычистить и её. Да отсюда даже окно в его, колину, комнату видно! И чему он так удивляется? Каждый же раз видит одну и ту же картину. Парень оглянулся назад. Лес был таким же, каким и был. Никаких тебе глаз на берёзах, ни чёрных теней, ни даже когтистых длинных лап. Всё так, будто бы не пару секунд назад он, Гоголь, убегал отсюда как законченный шизик в период обострения. Получается, всё это ему только показалось. Никто никогда не следил за ним из чащи леса, никто не путал дорогу. Сказки про всяких леших — только сказки, и ничего более. Он зря так пугался. Да уж. Коля треснул себя по башке и рассмеялся. Ну вот что с ним происходит? Он себя не узнаёт. Ведь в детстве, когда ещё живая бабушка рассказывала ему сказки, он всегда не верил, а если и верил, то говорил, что со всей нечистью справится не хуже какого-то там Иванушки-Дурачка! Пора бы уже возрождать в душе детский самоотверженный энтузиазм. «Ну, — Николай снова обратил взгляд на город, — если мнимая опасность позади, надо встречать новую!» — и он побежал прямиком к дому, сминая кедами пожелтевшую траву и вскоре отыскивая ногами твёрдый надёжный асфальт. Из леса он бежал всего в нескольких метрах от тропы, поэтому и вышел примерно в том месте, где зашёл. Вот так подстава сознания. На испуге мыслить рационально невозможно. А ведь спокойствие было настолько близко... Дворник махает ему рукой в рабочей перчатке, и Гоголь незамедлительно отвечает тем же, гоня из головы укоризненные мысли. Потом об этом подумает, если не забудет. А сейчас... Наконец-то. Вот и его окно. Забраться сюда довольно просто, если ты высокий и ловкий. Достаточно как следует подтянуться, оттолкнуться ногами о стену, снова понадеяться на прочность карниза и аккуратно отодвинуть раму окна, чтобы учебник за ней не грохнулся. Вот так. Николай, уже сидя на подоконнике лицом в комнату, сбросил с себя кеды и засунул учебник в какую-то стопку на столе, полостью игнорируя упавший на пол гофрокартон. Кажется, он уже слышит шаги мамы... — Коля? Сколько можно спать? Замок щëлкнул, и дверь отворилась. Показалась на пороге мать, вся уже при параде: одетая в офисное, красиво накрашенная и пахнущая сладкими духами. Она скептически осмотрела смятую постель и Николая, который, с головой укрывшись одеялом, дабы было не видно его уличной одежды, усиленно делал сонный вид. — М-м-м... — Ну вставай! — мама потрясла его за плечо. Парень наконец-то поддался и перевернулся на спину, надеясь, что он до сих пор не палится. — Что это? — женщина протянула руки к его красным, слегка подмороженным щекам. — Ты заболел, Коль? — она положила руку на лоб. Долго стояла над душой, как будто бы в её ладони действительно спрятан градусник, что вот-вот запищит. — Нет, — отрезала она, — температуры нет. Странно. Ну так что, так и будешь валяться? В школу за тебя Пушкин пойдёт? — Не, ему она тоже нафиг не нужна, — усмехнулся парень, вспоминая безалаберность друга. Мать нахмурилась. — Что значит «тоже»? Ну-ка быстро встал! — она похлопала по одеялу и, отойдя, строго сложила руки на груди. — Давай, я уже ухожу, не засыпай и приходи вовремя, а не ко второму уроку, как ты любишь, — женщина деловито развернулась, высказав всё нужное, и действительно пошла в прихожую. Послышалось шуршание пальто. Как только скрипнула дверь и замок закрылся, Гоголь вскочил с кровати и побежал на кухню. Сегодня в его планах предполагалось что-то покруче, чем просто пойти в школу.