often.

***

В списке дел на сегодня пункт посещения квартиры Чана и Чонина не значится, тем не менее Сынмин, как только приводит сбитое от быстрого бега дыхание в норму, аккуратно стучится в чужую дверь. Ему открывают через пару минут. Замочный рычаг проворачивается вместе с затаившимся сердцем, готовым сжаться до состояния изюма и выпрыгнуть через горло наружу от собственной решительности. — Чонина нет, — вместо приветствия отрывисто и устало бросает Чан, будто заранее разозлен тем, что из них двоих Сынмин может зайти в гости только к Чонину. — Я в курсе, — нервно отвечает Сынмин, срывает с головы кепку, которая так удачно прикрывала расширенные зрачки. Пока мчался сюда на пределе своей физической мощности, Сынмин поймал своё отражение в зеркальных витринах и ужаснулся тому, насколько блестят его обычно спокойные глаза. Словно закинулся наркотой, сверху придавил алкоголем и вместо остановки сердца заработал оглушающий взрыв эйфории. Козырёк пришлось опустить чуть ли не до подбородка. Чан открывает рот, чтобы задать следующий вопрос — очевидно, не самый умный на свете, ведь понятно, что раз Сынмин в курсе, что Чонина нет, значит пришёл он к другому хозяину квартиры. Не дожидаясь вопроса, Сынмин без предупреждения бьёт растопыренными ладонями по чужой грудной клетке, вынуждая сделать несколько шагов назад, и сам залетает следом, сходу засовывая свой язык в приоткрытый рот. Он не слышит, как захлопывается дверь, но слышит — чувствует — как в собственных висках кровь отбивает невообразимо дикую чечётку. Адреналин плавленным железом растекается по венам. Сынмин ловит губами удивлённый выдох и жмётся сильнее в безумном желании проглотить если не всего Чана разом, то хотя бы его губы. С пару недель назад они решили, что пора прекратить их «‎встречи», пока не попались, пока не переступили черту, пока «‎просто»‎ не стало «‎сложно». Сынмин был уверен, что они больше никогда не станут этого делать. И в итоге сдаётся сам. После репетиций соло пялится на Чана слишком открыто и нагло, пожирая глазами тело, которое ему позволяли целовать и кусать, впитывая ушами мелодию, которая шевелит не только душу, но и кое-что более весомое и материальное. Он хочет. Было опрометчиво расставаться до репетиций, нужно было после. Сынмин изводит себя мыслями ночами, перетруждает руку и лезет в интернет, чтобы узнать, сколько раз в день можно мастурбировать. Ответа внятного не находит, но считает, что десять раз в день слишком много для того, кто уверен в своём самоконтроле. — Сынмин, уже больно, — раздражённо скулит Чан и отворачивается, чтобы самостоятельно зализать атакованную нижнюю губу. Сынмин недовольно рычит, как самый настоящий пёс, у которого отняли вкусняшку, и губами приникает к открытой шее. Недовольство сменяется удовлетворением от услышанных следом стонов. Страшно признаться самому себе, что скучал. Он вообще не совсем помнит, как оказался перед чужой дверью: подслушал разговор Ёнбока и Чонина, собравшихся посетить совместно одно мероприятие, и сделал вывод, что Чан один, так как в его расписании не стояло студийных записей. Нет, Сынмин интересуется расписанием всех участников. Не только Чана. Дальше помнит только как рвало грудную клетку от быстрого бега — торопился так, словно боялся опоздать. Точно если он задержится хоть на секунду, то поезд уедет, оставив его одного посреди пустынного вокзала. Радует, что Чан не спрашивает, какого чёрта Сынмин здесь устроил, когда они всё решили. Как и радует ответная яркая реакция на прикосновения: у Сынмина руки холодные, а Чан весь горит. Как приятно греть ладони у него под футболкой на тёплом дрожащем животе. До гортанного хрипа приятно. ‎ ‎ Они бешено целуются — Чан разрешает наброситься на свой рот, только теперь Сынмин старается сильно не прикусывать пухлые губы, поочередно всасывает и кайфует от их мягкости, нежности и того, как сбивается всякий раз у Чана дыхание. — Пожалуйста, только не в коридоре, — просит Чан между поцелуями. — У меня не будет потом сил здесь всё прибрать перед приходом Чонина. Сынмин позволяет увести себя в комнату: его хватают за футболку, крепко сжимают её в кулаке и тащат так через весь коридор. Ноги плохо слушаются, он пару раз запинается, цепляется за держающую его руку как за ветку дерева, которую бросили утопающему. В личной комнате Чана тепло, влажно от работающего увлажнителя, который распыляет струю пара, отчего создаётся впечатление дымки, оседающей в лёгких тяжелым песком. В этот раз подсветка коричнево-алая — даже светодиоды настроились на их секс. Раньше они всегда светились противным синим, делая их кожу мертвецки бледной. Сынмин пихает Чана на кровать, сам снимает через голову футболку и откидывает её в сторону. По телу проходит дрожь то ли от лёгкого ветерка от движений, то ли от голодного практически хищного взгляда напротив. Из колонок доносится какая-то мелодия. Подсознание уверено, что что-то знакомое, но Сынмин не может вот так быстро сообразить, особенно, когда Чан снимает свою футболку следом и кидаёт её в ту же сторону, что и Сынмин ранее. Желание обладать овладевает Сынмином полностью, когда он набрасывается сверху, седлает Чана и наклоняется к губам, останавливаясь в миллиметре. Мозг с задержкой, но информацию обработал. — Это The Weeknd? — Ага. Сынмин видит, как растягиваются в улыбке губы, которые он так и не поцеловал. Шкодливо так и одновременно интригующе. Задницей он ощущает чужой член, ладони лежат на голой груди, песня впрыском проникает под кожу и сразу в вену. Потому что Сынмин знает, что сейчас играет. Лучшего музыкального сопровождения для того, чем они собрались заняться, не придумать. Заканчивается куплет. Сынмина немного коротит от двойственности желаний; губы, так и не прикоснувшиеся в поцелуе к другим, сильно чешутся. Чан улыбается всё так же шкодливо, свои горячие ладони устраивая на его спине. Сынмин дёргается как от удара током, когда слышит первую строчку припева голосом Чана. Таким глубоким, низким, бархатистым голосом, услышав который существует только одно животное желание — слушать его вечно. — She asked me if I do this every day. Чан делает специально паузу; Сынмин понимает — продолжить должен он. — I said «Often», — в горле пересыхает стремительней, чем от забега между их домами. — Asked how many times she rode the wave. — Чан лукаво стреляет глазками, языком проходится по губам, толкается им в щёку и улыбается шире. Отвратительно. Отвратительно похабно и пошло. Сынмина потряхивает так, будто он уже получил самый сильный в своей жизни оргазм. Внутри всё искрит от эмоций, но он тихо пропевает остаток строки: — Not so often. — Bitches down to do it either way. Блядь. Говорящий на английском Чан — это слишком сексуально, чтобы пережить вот так просто без разрыва сердца. Чан, говорящий на английском «сучки», глядя прямо в распахнутые глаза Сынмина — это то, что никак нельзя пережить. — Often, — свою часть Сынмин выдыхает в чужие губы, которых едва касается. Тело под ним на мгновение дёргается, под ладонями напрягаются мышцы живота. Сынмин касается пальцами чужих сосков, зажимая их слегка. Следующую фразу Чан пропевает уже не так самодовольно, и скорее скулит на гласных, чем поёт. — Baby I can make that pussy rain! Сынмин усмехается, кто кого ещё заставит. Он немного слезает вниз, трётся своим пахом о чужой, испытывая извращённое удовольствия от трения члена о грубую ткань. В спину вонзаются чужие ногти. Сынмин хрипит свою часть, перемежая каждое слово весомым укусом в плечи и грудь. — Оften, often, often, girl I do thisoften! Последнее стонут оба и трутся друг о друга самым сумасшедшим образом. У Сынмина потеет лоб, волосы мерзко липнут к нему, у Чана появляется румянец на щеках, усиленный цветовым оформлением комнаты. Он вообще в красно-коричневых лучах выглядит слишком греховно: будь Сынмин верующим, то Чан был бы тем самым грехом, перед которым он не смог устоять. — Make that pussy poppin', do it how I want it! Чан выплёвывает грязные слова, дышит отрывисто и рвано. Рукой лезет к Сынмину за пояс штанов, пролезает под резинку трусов, властно сжимает задницу, указательным пальцем проводит по ложбинке между ягодиц, не доходя до ануса пару миллиметров. Сынмин поет тихо, но голос срывается словно он берёт самые высокие ноты. — Often, often, girl I do this often, — задыхаясь, шепчет и утыкается носом в чужое ухо, договаривая прямо туда. Конец строки тонет в высоком стоне Чана, сжавшем его ягодицу так сильно, что там точно останется отпечаток ладони. Сынмин захлёбывается затапливающим его возбуждением. — Make that pussy poppin', do it how I want it! Он выдыхает последнее «‎Often» в приоткрытые губы и засматривается на подрагивающие ресницы. Чан, издав недовольный рык, поддаётся вперёд и целует его сам. Прокусывает губы, яростно вылизывает рот горячим, как только что приготовленная карамель, языком. Дальше Сынмин не слышит никаких песен, только стук собственного сердца и крови в ушах. Он будто погружается в вакуум, где нет никого и ничего кроме. Только он и Чан. Только их обжигающие клеймом поцелуи, громкие стоны и торопливые поглаживания. Пусть вернётся неожиданно Чонин; пусть за окном начнётся стихийное бедствие; пусть этот дом взорвётся и разлетится по кирпичику. Пусть. Сынмин всё равно не отпустит Чана, пока они не доведут дело до конца. А конец, судя по налитому кровью члену, очень близок. Не хотелось бы позорно кончить только от одного прикосновения, но Сынмин сейчас согласен и на это, потому как терпеть возбуждение уже не приятно, а больно. Сынмин не только успел на поезд и запрыгнул в последний вагон, но ещё и вагон оказался премиум-класса с превосходным обслуживанием. Чан раздевает его сам. Сначала, обхватив крепко под поясницей, переворачивает на спину — Сынмин шипит от боли, прострелившей бок, — затем стаскивает штаны вместе с бельём за один раз с остервенелым рыком. Целует пару раз головку члена, как бы извиняясь, за медлительность, потому как ещё самому нужно избавиться от одежды. — Поднимись повыше к подушкам, — просит Чан, и когда Сынмин не выполняет просьбу — мозг тяжело обрабатывает информацию, подтягивает его туда сам. Покрывало холодит спину и немного отрезвляет, сбивает кроху запала, даёт вдохнуть полной грудью. Чан ложится сверху и рукой шарит под кроватью, выуживая смазку. Сынмин мажет взглядом по тюбику в руке, и вспоминает, что они пользовались этой же в прошлый раз. — Ты или я? — в паузу между поцелуями, спрашивает Чан. — Пофиг. Я готов, — Сынмин обнимает его и прижимает к себе. Ему нравиться ощущать тяжелое, горячее, сильное тело сверху. — Я тоже, — в ухо мурлыкает Чан, отстраняясь, чтобы упереться руками по обе стороны от головы Сынмина, коленом раздвинуть ноги и уместиться между ними. — Знал, что я приду? — Сынмин удерживает Чана за плечо, чтобы тот сильно не нажимал на болезненно пульсирующий член. — Догадывался. Твой взгляд на репетиции моего соло мне о многом сказал. А потом Чонин сказал, что уйдет с Ликсом. Правда, я не думал, что ты прибежишь настолько быстро, — с некой толикой самодовольства шепчет Чан, пока вскрывает упаковку презерватива и раскатывает его по члену. Будь Сынмин в более стабильном состоянии, то обязательно ответил бы что-нибудь колкое, чтобы этот австралийский кенгуру не зазнавался в своей неотразимости. Но сложно отвечать что-то колкое, когда ты действительно прибежал сюда, как только замаячила возможность, а сейчас лежишь с раздвинутыми ногами перед самодовольным ублюдком, которого хочешь всем своим естеством. Но на кое-что его всё же хватает. — А ты разучился за две недели трахаться или чего так медленно? — ухмыляется Сынмин и тут же вжимается всем телом в постель, скатывая покрывало в кулаки. Вспышка боли почему-то не отрезвляет поплывший мозг. Чан его абсолютно не жалеет, входя сразу. — Извини, хотел подготовить, но ты нетерпеливый, — ни капли сожаления в голосе. «‎А ты мстительный»‎ — хочет ответить Сынмин, но язык распух и будто бы упал в глотку, из которой теперь доносится лишь нечеловеческое бульканье. Если после расставаний будет всегда вот такой секс, то Сынмин готов расставаться каждые две недели. Главное, чтобы потом было вот так хорошо. До подгибающихся пальцев, до ощущения невесомости в теле, до разрывающих грудную клетку чувств и новых ощущений, которые доселе были неизвестны. Сынмин Чана тоже не жалеет, когда они меняются ролями. Но тот и не против, просит посильнее и пожёстче. — А почаще не хочешь? — ухмыляется Сынмин, оставляя пару нежных поцелуев на чужой пояснице. — Выдохнешься, — беззлобно смеётся Чан, а Сынмин доказывает, что не выдохнется. У него всё так работает — через доказательство другим, что он лучше, чем они думают. Но на самом деле немного выдыхается. Когда падает рядом с ослабевшим от оргазма Чаном и хочет крепко его обнять, но не выходит — силы в руках нет. Ноги подрагивают от работы на максимуме возможностей. Зато у Чана есть силы обнять их обоих. — Спасибо, — выдыхает он Сынмину в ухо и тот привычно морщит нос, не в силах ответить что-то ещё. Блаженная нега до болезненных мурашек растекается по телу. Мышцы нервно сокращаются, беспокоя Сынмина этим больше обычного. Наверное, не стоило так уж сильно стараться что-то доказывать. Как бы теперь судорогой во сне не свело. Глупо отрицать, что их тянет друг к другу. Как и глупо предполагать, что у них может получиться что-то больше, чем секс. Тем не менее Сынмина один вопрос всё же гложет. — Снова расстанемся? Занятый выцеловыванием чужого плеча Чан медлит с ответом, а когда всё же отвечает, на Сынмина накатывает такой силы облегчение, которое можно сравнить разве что с недавним оргазмом. — Давай просто договоримся встретиться здесь вновь через две недели. — Давай.