Слуги его величества

      — Прыгай, Талулла.       Затаив дыхание, девочка смотрит в желтые глаза Санджайи, замершей на противоположной стороне узкой расщелины, а затем переводит взгляд вниз, туда, где в глубине, едва уловимый, проложил себе путь шумный поток.       — Прыгай, — настойчиво повторяет пантера. На её гладкой шерсти ярко играют блики пробивающегося сквозь густую листву солнца.       Устыдившись своей трусости, девочка крепче сжимает древко копья и отступает на пару шагов. В конце концов, не для того она тренировалась, чтобы струсить перед первым же препятствием. Санджайя не должна пожалеть, что выбрала её.       Разбежавшись, Талулла высоко прыгает и приземляется рядом с пантерой, которая сразу же разворачивается и продолжает свой путь, петляя меж расползающихся мощных корней фикусов. Облюбовавшие стволы фиолетовые и розовые орхидеи хищно провожают их, глядя гроздями соцветий вслед, и от их сладкого запаха у Талуллы кружится голова.       — Не забывай глядеть под ноги, тут много детёнышей золотых гадюк. Если раздавишь кого-нибудь, они не станут просить суда его величества, а убьют на месте, и поделом.       На это Талулла издает нечленораздельный звук и начинает до рези в глазах вглядываться в ковёр из прелых листьев под ногами. Они пожелтевшие и мягкие. Ногам совсем не больно.       — Долго ещё идти? — робко спрашивает девочка. Она мучается от жажды, но не решается остановиться даже для того, чтобы отпить скопившейся в чашечках фризей дождевой воды.       — Столько, сколько потребуется, — отвечает Санджайя. — Уже устала?       — Н-нет, — поспешно отвечает девочка, нагоняя пантеру. Талулле нравится наблюдать за этой огромной и величественной кошкой. Нравится, как под лоснящейся шкурой перекатываются мышцы, как мягко ступают лапы, иногда оставляя на земле едва видимые борозды от острых когтей, нравится, как подрагивает кончик её хвоста, когда Санджайя раздражается очередным вопросом. Думая об этом, Талулла улыбается, и напряжение, все это время скручивающее её живот, отступает.       Они идут долго. Солнце успевает подняться на четыре пальца, с тех пор, как они вышли из поселения рано утром.       — Слушай, — Санджайя останавливается, и Талулла следует её примеру. Она вслушивается в звуки джунглей, которых слишком много: голоса птиц, стрекот насекомых, треск ветвей деревьев, влажное дыхание леса, но все это не то. Девочка закрывает глаза, обращаясь в слух, собирает в руках все ниточки звуков и перебирает их по одной, пока не добирается до той самой. — Вода шумит, — говорит она даже прежде, чем успела осознать.       — Верно, — Санджайя трогается в дальнейший путь. — Там находится священный водопад Мфуму. Это значит, что мы почти пришли.       Вскоре джунгли расступаются, и перед ними предстаёт водопад: невысокий, но очень широкий, он обнимает большое озеро, вливаясь в него с неистовством и силой. Девочка с замиранием оглядывает обманчиво спокойную гладь, даже не подозревая, насколько она опасна, ведь там, в глубине начало брала подземная река, и коварные потоки могли легко унести решившего искупаться здесь.       — Идём, — подгоняет Санджайя.       Они движутся вдоль озера к противоположной стороне. Там, в тени густых крон расположилась большая поляна. Косые лучи полуденного солнца освещают её, и Талулла невольно чувствует, как в груди возникает ощущение торжества. Семя долга, посаженное ещё в глубоком детстве, проросло, становясь крепким молодым деревцем.       — Не бойся, человеческое дитя, — подбадривает пантера, выходя в центр поляны. Она вытягивается на мощных лапах и громко рычит. Эхо её мощного голоса проглатывает лес, а затем с шумом начинают повторять птицы, унося зов глубоко в чащу.       Совет начинается!       Талулла почтительно падает на одно колено и опускает взгляд, так что не видит, как собираются представители Парадеши. Лишь когда утроба джунглей начинает вибрировать от нарастающего напряжения, и слышно, как гнутся ветки в тишине там, где перестали галдеть даже неуемные птицы, Талулла любопытно приподнимает взгляд, чтобы увидеть, как к поляне движется серая громада. Старый слон, степенно переставляя ноги, медленно шёл. Его глаза едва виднелись, но даже на расстоянии Талулла почувствовала их тяжелый, пронизывающий взгляд.       Слон возглавил совет, заняв место посреди расположившихся полукругом животных, и теперь девочка могла хорошо разглядеть его. На шершавой, морщинистой коже виднелось множество шрамов, а правый бивень был заметно короче левого. Собравшиеся, чтобы поглазеть на совет, животные и птицы благоговейно затихли.       Сколько таких собраний повидал этот старый, величественный слон? Скольким человеческим детям позволил войти в клан Парадеши? Скольких отправил назад, не удостоив чести стать охотником?       — Его величество Рупали, — пантера изящно склоняется к земле.       — Начнем совет, — медленно произносит слон, окидывая взглядом поляну. — Итак, Санджайя, кого ты привела к нам на этот раз?       — Опять девчонку, — гривастая макака соскакивает с насиженного места и на четырех лапах подходит к Таллуле, несколько раз обходит её, оценивающе оглядев. — Такая тощая, — заключает макака и удаляется.       — Тос-щая, тонкокос-с-шая, — подхватывает большая кобра. Настолько большая, что, когда та подползает вплотную к Талулле, то ее голова оказывается почти на уровне плеч девочки.       Ладони Талуллы потеют, но она лишь сильнее сжимает древко копья и прячет взгляд. Но кобра не унимается и, громко зашипев, раздувает капюшон, демонстрируя узоры на его внутренней стороне, отчего девочка вздрагивает и зажмуривается.       — Тос-щая и трус-с-сливая. Зас-чем ты притас-с-щила её, С-с-санджайя?       — Это правда, — соглашается пантера, — девчонка хилая и трусоватая, но есть в ней и нечто хорошее.       — И что же это? — спрашивает макака, нарочито незаинтересованно рыскающая в собственной гриве.       — Она преданная, — пантера впивает взгляд в макаку, но та не реагирует, и лишь сует в рот нечто аппетитное, найденное ей среди густого меха.       — Что толку с преданности, если ее убьют в первой же битве? — замечает павлин, помпезно выпятив грудь.       — Уж тебе ли об этом говорить, бестолочь? Ты-то сам много бился за клан? — замечает полосатая цивета и начинает фыркать и смеяться, на что павлин обиженно встряхивает хвостом и сильнее выпячивает грудь, а цивета хохочет ещё пуще, повалившись на спину и размахивая короткими лапками.       Расположившиеся на ветках зрители подхватывают веселье циветы, и начинают громко свистеть, щелкать и кричать, да так активно, что во всё нарастающем гомоне становится не слышно даже шума священного водопада.       — Успокойтесь, — Рупали качает головой и громко дудит хоботом, отчего галдеж тут же стихает. — Подойди, человеческая девочка.       Талулла поспешно поднимается на ноги и, украдкой поглядев на Санджайю, идет вперед. Её предшественница погибла в битве, а другие мало рассказывали о том, как проходит совет, однако она знала: что бы не говорили другие звери, решение всегда остается за его величеством Рупали. Замерев на почтительном расстоянии, девочка смотрит под ноги.       — Ближе, — говорит слон, — дай посмотреть на тебя.       Талулла сглатывает, задирает голову. Ее зрачки чуть расширяются, когда она видит белесую пленку на глазах Рупали.       Слон медленно поднимает хобот и почти невесомо дотрагивается до лба, плеч, живота и рук девочки. Его прикосновения такие аккуратные, словно она — глиняный кувшин, готовый обратиться в черепки от неосторожного движения. Плечи Талуллы опускаются, и девочка улыбается: не такой уж он и страшный этот Рупали.       — Побереги радость для возвращения в своё племя, девочка, ты останешься в Парадеши на шесть лун, — хобот с чуть большим нажимом толкается ей в грудь, чтобы в следующий момент отстраниться, но Талулла уже не в силах вернуть серьезность своему лицу.       Она падает на одно колено и, держа копье в вытянутых руках, как только может четко и громко произносит слова:       — Клянусь служить Парадеши, защищая границы клана, не щадя жизни своей и врагов. Клянусь прийти по первому зову до истечения шести лун. Клянусь никогда не проливать крови ни одного члена клана.       — Очень хорошо, — кивает старый слон. — С этого дня этот человек — член нашего клана, заботьтесь и наставляйте её. Как тебя зовут, дитя?       — Талулла.       — Ты будешь жить здесь, Талулла. За верную службу тебе дозволяется утолять жажду водами Мфуму и уносить в деревню трупы врагов из клана Кхумал, которых сама убьёшь. Если же ты нарушишь клятву, то погибнешь.       Звери расходятся. Совет окончен. Талулла и Санджайя остаются одни на поляне. Пантера глядит в лес, затем на девочку.       — Завтра на рассвете я приду за тобой. Мы пойдём к границе, я буду учить тебя, где земли клана и как отличить Кхумал. А теперь отдыхай, Талулла.       — Подожди, Санджайя, — девочка втыкает копье в землю и садится перед пантерой на колени. — Как я узнаю, что меня зовут?       — Уже рвешься в бой? Кхумал ослабели, но стали более отчаянными, — фыркает пантера и отправляется в чащу. — Поверь, когда ты услышишь зов из джунглей, то ни с чем его не спутаешь. А если все же и спутаешь, то это значит, что я ошиблась, — уходя, бросает она.       ***       Время бежит неотвратимо, как воды Мфуму. Мфуму силен и вечен. В отличие от человека. Человек хрупок, но любознателен и обучаем. В этом люди и кошки похожи.       Пантера — строгий, но хороший учитель. Под её руководством Талулла учится выискивать чужие следы и прятать свои, лазать по деревьям и имитировать звуки разных животных, учится убивать. Её первый бой случился на рассвете. Она всегда будет помнить, как со всех ног бежала сквозь джунгли туда, где трубным гласом разносился зов Рупали; будет помнить, как пульс стучал в висках, как столкнулись два клана, как впервые её копье узнало вкус крови. А ещё она никогда не забудет, как впервые принесла добычу в деревню, и все чествовали её, кланялись и поднимали руки к небу; как её худые и немногочисленные сородичи торжественно несут тушу молодого оленя, поют и разделывают её всей деревней, мужчины рубят и режут, а женщины аккуратно раскладывают по чашам небольшие куски и отдают их детям, что уносят чаши в хижину, где хранятся запасы. Дети улыбаются. Сегодня они будут есть мясо!       Костёр в деревне горит до ночи. Сытые люди снова поют и славят охотницу Талуллу. Девочка довольна, но ей пора уходить. Лишь она слышит, как ночная тьма джунглей зовет её.       Когда восходит шестая луна, звери вновь собираются на поляне. Сегодня Талулле позволено разжечь огонь. Она заранее вырывает ямку и собирает много сухих веток, и теперь, под заливающим поляну светом луны, девочка даёт последнюю клятву.       — Клянусь не разглашать тайн Парадеши. Клянусь не возвращаться к Мфуму. Клянусь не охотиться на землях клана.       — Очень хорошо, Талулла, — Рупали протягивает хобот. Он обвивается вокруг девочки, и та обвивает его руками в ответ. Теперь это не та Талулла, что была прежде: её тело стало сильным и гибким, мышцы — твердыми, зрение — острым. На руке девочки след от тигриных когтей. Тигра из Кхумал она не убила, но тяжело ранила, и звери чествовали её за это так же, как жители деревни, когда она приносила мясо.       — Ты забыл сказать, Рупали, — крякает павлин, разворачивая свой прекрасный хвост.       — Что сказать? — его величество покровительственно пододвигает Талуллу к себе.       — Что она изгоняется из клана, — поясняет павлин.       — В самом деле? — наигранно удивляется слон, и больше не говорит ничего.       Звери веселятся и поют до тех пор, пока последние ветки в костре не превращаются в тлеющие угли. Когда все расходятся, на поляне остаются только Талулла и Санджайя. Без огня она видит лишь черную тень и два горящих глаза пантеры. Та лежит на траве, скрестив передние лапы, и девочка укладывается рядом, прислонившись головой к теплому боку, а затем они смотрят на звезды.       — Бабушка сказала, что там охотники, которые не вернулись. Они обращаются в эти светящиеся точки, — говорит Талулла.       — Это не правда, — отрезает пантера, и девочка удивленно оборачивается, силясь разглядеть её в темноте. — Там все слуги его величества. Смерть есть только для тех, кого убили и съели. Для остальных смерти нет.       Талулла поднимается и внимательно смотрит в два светящихся глаза пантеры.       — Значит, я не умру? — серьёзно спрашивает она.       — Откуда мне знать? — фыркает пантера и демонстрирует острые клыки. — Тебя еще можно убить и съесть.       Талулла смеётся, и, когда голос её стихает, она снимает с шеи лазуритовые бусы. Нитка слишком коротка для шеи Санджайи, и девочка вешает её на лапу кошки.       — На память, — говорит девочка.       Когда светает, пантера провожает её к деревне. У расщелины они прощаются.       — С новой луной я приду выбрать следующего охотника, — обещает пантера, прежде чем скрыться в чаще.       ***       Луны растут и тают, приходят и уходят сезоны дождей, и Талулла перестает их считать. Уже не важно, сколько их будет, если её не убьют и не съедят — она будет жить вечно. Пантера приходит выбирать новых охотников, и, провожая каждого, Талулла чувствует, что ей больно. Словно наступила босой ногой на сучок.       Всё меняется, когда приходят другие люди. Их вдвое меньше, чем в деревне Талуллы, и язык их больше похож на язык Кхумал, хотя в большинстве своём понятен даже тем, кто не входил в Парадеши. Жители деревни с интересом разглядывают чужаков, а те рассказывают, что пришёл большой огонь, их дома сгорели, и теперь эти люди ищут новое место для себя.       Талулла тоже разглядывает незнакомцев. Они другие, и не только речь отличает их. Лица чужаков более воинственные, и копья есть почти у всех, а глаза горят, как у тигров. Вождь разрешает им остаться — пустующих хижин в достатке.       Как-то вечером, когда вся деревня собирается у костра для общей трапезы, один из чужаков громко удивляется:       — Все эти дни мы едим только фрукты и коренья. Не пора ли нам отправиться на охоту?       — Нам? — удивляется Талулла. — Охотиться может только тот, кого выбрали в Парадеши. Разве вы не знаете? Нового охотника ещё не выбрали.       Деревенские с подозрением, а кто и с опаской, изучают чужаков, позабыв про еду в собственных мисках.       — Как же. Мне знаком этот обычай, — говорит чужак. Он отставляет чашку и встает так, чтобы его видели все. Молодой, мощный, словно гаур, мужчина по имени Вирап обводит взглядом сидящих. — Мы пришли с земель Кхумал, и долгое время наши предки так же, как и ваши, служили тамошнему покровителю — белому волку Мо. Как и вы, мы довольствовались тем, что приносил охотник. Но кто сказал, что другие не могут охотиться? Почему мы должны тешиться только этим, когда леса полны дичи? Почему мы должны прятаться за стенами наших крохотных деревень, когда мир велик и изобилен?       Люди, слушавшие речь чужака, раскрыли от удивления рты.       — Вы хотите сказать, что убиваете просто ради пищи? — один из старых охотников вскакивает, уронив свою еду на землю.       Словно брошенный в воду камешек, его вопрос породил возмущение на ровной глади устоявшегося до этого момента быта маленькой деревни.       — Мы не убиваем больше, чем нужно для выживания! — вмешивается другой чужак, и Вирап согласно кивает. — Разве другие звери не поступают также? Так почему только мы обязаны ютиться за стенами своих поселений и отправлять своих детей участвовать в сражениях между кланами, в которых мы даже не состоим? Разве это справедливо? — говорит он, потрясая кулаком. Голос чужака — глубокий и убедительный, и вот уже многие начинают согласно кивать, слушая его речь.       — А ведь он прав, — ухмыляется старик, сидящий рядом с Талуллой.       — Прав? — переспросила она. — Мы живем в гармонии и взаимопонимании с кланом этой земли. Если начнём убивать их, то не будет ни того, ни другого. — Она обратила строгий, пронизывающий взгляд прямо на Вирапа. — Это вы виноваты в разорении земель Кхумал? Из-за вас они всё чаще нападают?       Чужак смотрит на нее с раздражением и, вместе с тем, заинтересованно. Он останавливает взгляд на шрамах Талуллы и проглатывает слова, что готовился сказать.       — Мы просто не хотим пресмыкаться перед кем-то. Это наш выбор, — лишь произносит Вирап, садясь на свое место. Голос его становится совсем тихим, но не теряет своей уверенности, и Талулла, оглядываясь, всё ещё видит блеск в глазах некоторых своих соплеменников. По-началу он робкий и осторожный, но, затем, становится всё более диким и необузданным, и вот уже спустя несколько дней самые отчаянные точат наконечники копий.       Лихорадочное предчувствие беды охватывает Талуллу. Оно густое и липкое, от него не получается скрыться или отмыться. Одной из ночей, вновь мучаясь без сна, Талулла покидает свою хижину и, крадучесь, покидает деревню. Она останавливается у расщелины, в глубине которой шумит невидимый поток. Должна ли предупредить его величество? Может ли нарушить клятву? Талулла не знает, правильно ли поступает, но на миг на противоположной стороне ей мерещатся горящие глаза пантеры. «Прыгай» — говорят они. Талулла прыгает и бежит знакомой тропой.       ***       Воды Мфуму спокойны и кристально чисты, и лишь слуги его величества знают, как они коварны. В его поверхности отражаются множество звезд, таких ярких этой ночью. Они будто бы ждут чего-то. Быть может, что среди них зажгутся новые?       Талулла глубоко дышит, успокаивая дыхание, и оглядывает безмолвную поляну. Она клялась не возвращаться сюда. Всё еще есть шанс уйти, и никто не узнает. В нерешительности, она ходит кругами, затем садится на землю и вспоминает последний совет. Вспоминает, как она вместе со всеми пела и веселилась, и не было разницы сколько у кого было клыков и лап, и лишь напыщенный павлин все требовал, чтобы Рупали изгнал девчонку из клана. Точно. Старый слон ведь так и не произнес этих слов. Это ли не причина? Она все еще одна из них.       Талулла подается вперед и громко рычит в лес, вкладывая в этот звук все свое отчаяние и страх. Её рык будит птиц, и те по привычке несут зов дальше. Когда звуки стихают, Талулла слышит ответный рык в глубине леса, и сомнения рассеиваются: она сделала то, что должна была.