В оранжевом плаще

Пятнадцать лет назад Пугод смеялся над паршивым анекдотом с сигаретой, то и дело выпадающей из синюшных губ, на двоих поделённой. Плащ поправлял оранжевый. И выглядел так, словно морковки пережрал в ледяной воде. Дождь бил по перекинутым через прилавки картонкам, бельевым нитям с вновь сыреющей одеждой и разводил грязь. Модди из лужи двигаться не хотел. Глубже вяз, смотрел, как он заворачивает паршивые детали в промокшие коробки, как он улыбается и желает клиенту хороших выходных. А потом у него глаза в темноте сверкают, под гром, и Модди даже сигарету отбирать не хочется. Пятнадцать месяцев назад Пугод терпеть не мог его еды, прогретой до углерода. Он языком на это прищёлкивал, вилкой ковырялся в разнообразно чёрных овощах. И сам заказывал пиццу. Потом размазывал жир по тарелкам, вырисовывал рыжиной схемы перевоза раков между странами без пошлин. И смеялся так, словно смешнее лица Модди ничего уже не будет. Салфетки раскидывал по столу, что не каждый пасьянщик уследит, и рассказывал, запаляясь с новым кругом всё больше, об одном и том же, тысячью новых взглядов. Модди мыльницу только вертит, щёлкает красные щёки и гусиные лапки у глаз. Ловит, как потолок на него падает. А Пугод только смахивает побелку с глаз, глубже в волосы зачёсывает и начинает другой рассказ, как однажды, вот прям так же, отбил за день полугодовую норму. Пятнадцать дней назад Пугод ему ничего не обещал. Говорил, что всякое может случаться, а пустые клятвы дурость такая же дутая. Папироски крутил. Тогда только и замедлялся: моргал, словно каждый раз открывал парадно сцену, руками, кистью сухой обсыпанными яркими веснушками, глубже закапывался в сухой табак. Пятнадцать часов назад Пугод в лоб целовал и жаловался показательно страдая, как не хочет ехать в другой город. А Модди отвечал, пиная сумку до входной двери, какой он плохой человек, раз бросает его тут одного на все выходные. Пятнадцать минут назад Пугод звонил радостный, запыхавшийся. В диалог увязывал по кругу бредущему, а помнишь, как сигарету зажал последнюю? А помнишь, как похожую делили, когда хорошее случалось? Голос ржавый вокзальным эхом сбивал, и Модди цеплялся, что конечно. Второй состав отходит через десять минут — а он его любит бесконечно, — просьба провожающих покинуть вагоны — он ему кольца везёт, какие рисовали на салфетках перед сном. Пятнадцать секунд назад Модди положил телефон экраном вниз. Пугод не сказал ни прощай, ни скоро вернусь. Пятнадцать суток спустя Модди не сможет понять, почему Пугод в своём оранжевом плаще не сказал даже прости. В морге холодно.