Август — это ты

Их детдом, наскоро преобразованный из нескольких национализированных дач, по топологии располагался весьма на окраине, потому казался Валерке забытым — да и не слишком любимым — карманом города в его парадной одежке, где подлинным хозяином был и оставался ветер — искал прогалины в заборе, чтобы со свистом залететь вовнутрь, пробовал на хлипкость калитку, стучал в ставни по праву сильного, а заодно и безнаказанно выдувал тепло из печных щелей, унося его прочь из их маленького строящегося мирка. Про дрова здесь заговорили раньше, чем про дисциплину. Сначала — шикали на младших, полагая, что те через раз забывают закрыть форточку после проветривания, необходимого даже в самый лютый холод: стены, особенно в коридорах, были что губка — тянули в себя влагу и отдавали обратно холодом. Но кашель рос. И пусть верхнее наскоро просушивали у печки, чтобы вечером раздать в лазарет и спальни, дни шли — а картина не менялась. — На ночь не хватает, — констатировала Мария Константиновна упавшим голосом, будто сообщала не бытовой факт, а температуру. — Печь держит до двух, если не разгонять и приберечь — до трех. Потом — сквозняки как в поле. Ксанка кивнула и достала из кармана маленькую записную книжку — уже потрепанную, с загнутыми уголками. В этой книжке множились не приличествующие юным особам стихи или политические лозунги — а летопись детских историй в цифрах, фамилиях, ремарках: у кого сапог один, у кого кашель третью неделю не спадает, на кого стабильно не оказывается зимнего. Она с самого начала сумела поставить себя так, что ее почему-то боялись пуще комиссии. Потому что комиссия приезжает и уезжает, и слушать, а уж тем более слышать, там не настроены. Ксения Щусь же вела себя как человек, который остается. И начинает задавать вопросы, которые не принято поднимать вслух. А еще — держать на себе дом — от расписания кухни до чужих простуженных ночей — так что страшно становится, как он выстоит, если сломается живой фундамент, на котором держится жизнь. — Запрос писать будете? — задержалась взглядом на ее записках заведующая. Ксанка подняла глаза. — Вы уже писали. Бумага ходит плохо. Или теряется. Сама схожу, ногами. *** В город, в отдел снабжения, Ксанка поехала одна, без Валерки, вооружившись прямотой и историей болезней как самыми неоспоримыми аргументами, весомым звеном в цепочке причинно-следственных связей. В конторе было тепло. Не уютно, а просто тепло. Сыто. Разница после детдома чувствовалась уже от входа, и привезенную с собой сырость, равно как и проблемы, хотелось оставить тут же, на коврике у двери, а еще лучше — даже не забирать с собой, уходя. Ксанка раздраженно махнула головой и решительно постучала. Снабженец, круглолицый и аккуратный, сидел боком к входу, как человек, который привык видеть все и сразу: и стол, и тех, кто приходит просить. Стены в его кабинете были сухие, стол натерт до блеска, на подоконнике — стакан с карандашами, выстроившимися ровно, как солдаты. На столе все тоже лежало до педантичности ровно: чернильница, линейка, толстая книга учета, рабочий карандаш. Это Ксанке понравилось: если человек на такой работе считает, что проверка должна отражаться даже в повседневных мелочах, удастся быстро столковаться и исправить ошибку недовоза дров. Снабженец поднял глаза, задержал взгляд на ксанкиных мокрых прядях, лице — и улыбнулся так, чтобы улыбку никак нельзя было счесть чисто служебной. — Я внимательно вас слушаю, — сказал он. — Что могло привести такую очаровательную девушку в наше скучное снабжение? Ксанка не улыбнулась. Достала корочку, с неким удовольствием увидев, как растворилась масляная улыбка в лице напротив. Положила к ней в пару на край стола детскую варежку. Серую, с протертым большим пальцем — дыру пытались подлатать, но нитка расползлась. Варежка была мокрая — то ли от снега, то ли от того, что ее держали в кармане слишком долго, чтобы сейчас протащить в кабинет как иллюстрацию реальности. Положила рядом и справку — еще старую, ноябрьскую, где без лишних слов было написано про кашель, про "содержать в тепле". Слова там были правильные, взрослые, медицинские. Но на этом столе, чистеньком, аккуратном, им было не место. Снабженец медленно открыл корочку, посмотрел на варежку, мельком — в сводную справку — и улыбнулся еще мягче. — Так по какому вопросу вы к нам пожаловали, товарищ… — он на секунду задержал взгляд на фамилии, — …Щусь? — По дровам, — ответила Ксанка ровно. — Нам не довозят. Прошу разобраться. — Так уж и "не довозят", — он перекатил это слово на языке, будто нечто чужеродное. — И откуда такое странное, я бы даже сказал, смелое заключение? — Потому что не хватает. — По бумаге хватает, — поправил он терпеливо, как ребенка, который лево с правым перепутал. — А я вам не про бумагу, — Ксанка упорно пыталась поймать его взгляд, но снабженец смотрел на нее — и в то же время будто мимо. — Я вам про двор: поленница пустая. Про печь: в ней тоже пусто. У нас дети мерзнут которую неделю. — Дети у всех мерзнут, — легко согласился он. — Время такое. Ксанка выдержала паузу, словно давала ему шанс самому услышать собственную фразу. — Последствия для них у вас тоже по бумажке? — спросила она наконец мягко, даже вежливо, когда реакции не последовало. Снабженец чуть прищурился. — У нас все по учету, по документам: заявка, накладная, отметка о сдаче. Печать, подпись. Дальше — приемка на вашей стороне. Все фиксируется. Порядок такой. Он развел руками: — А излишков не имеем, так что ничем помочь не могу. Ждите следующей подводы. По лимиту вы уже выбрали — дальше только по новой разнарядке… В январе, числу к восьмому, если буран не разгуляется. Ксанка не двинулась. Помешкав, все же выдрала лист из своей записной книжки: сводку с датами, колонками, отметками о температуре в спальных помещениях, сколько раз истопник подбрасывал, сколько выносили золы... — Я лично пересчитала по охапкам, по дням, по печке — не хватает. Он не взял бумагу сразу. Подвинул к себе линейку, будто собрался сверять ее записи построчно. Потом подцепил лист двумя пальцами — осторожно, без бережливости, как сомнительную бумажку, а не документ, ложащийся потом в папку. Изучил внимательно. И карандашом, не торопясь, поставил на полях аккуратный значок — даже не галочку, так, отметку для себя. — "По охапкам", "по печке"... — протянул он. — Просто прелестно. Поднял глаза. — Товарищ, а позвольте спросить, где вы арифметику учили и где такими... любительскими подсчетами занимались? — В земском училище. На войне. И дальше, — сказала Ксанка, ощутив, как краска бросилась ей в лицо. — Считать умею. И поняла, что последнее было зря. Снабженец чуть наклонил голову, как будто услышал ровно то, что хотел: — Ну вот видите… Дал ей секунду, переваривать мягко-снисходительный тон, хорошо так охолаживающий эмоциональный пыл, и продолжил. — Голубушка, не сочтите за оскорбление, но… — пауза, в которой "оскорбление", собственно, уже случилось, но повисло непроизнесенным — не предъявишь. — Говорят, нынче в органы и с тремя классами берут. Время такое. Только у нас хозяйство — не полевая арифметика и не девичья тетрадка. Здесь цифра должна стоять там, где ей и положено стоять по форме: в книге, в ведомости, в акте. Снабженец раскрыл толстую книгу учета, пролистал, нашел строку и провел по ней ногтем. — Детский дом, Черкизовские дачи… Ваш объект? — Мой. — Чудесно, — он повернул учетную книгу к Ксанке: не показать, а поставить факты перед лицом. — Отправлено — цифра имеется. Подпись — имеется. Печать — имеется. Где здесь "не довезли"? Ксанка послушно уставилась в указанную строчку, лихорадочно соображая на ходу, к чему бы прицепиться, потому что разговор давно пошел не так, как думалось: не разъяснение обстоятельств недостачи, а отчитывание у доски нерадивой школьницы мудрым взрослым. Больше всего на свете ей хотелось развернуться и уйти. А еще лучше — забиться в темный угол и носу оттуда до вечера не казать, и плевать, что героям войны такое малодушие не свойственно. Но она не могла, потому что за ней была не только ее потрепанная гордость, но и промерзающий детдом. И интуиция, которая буквально вопила о подлоге. Увы, покамест бездоказательно. — Здесь у вас стоит "принял: дежурный". Без фамилии. — Ну и что? — невозмутимо фыркнул он. — Так оформлено. Дежурный — должностное лицо. Фамилии вам для чего? Чтобы потом ходить и искать виноватых? — Чтобы понимать, кто подписал то, чего не было, — с нажимом сказала Ксанка. Его чрезмерно приветливое выражение лица на секунду застыло, но голос остался мягким — слишком мягким. — Хотите фамилию — извольте, запрашивайте через заведующую, официально. Не в порядке частной беседы, которую мы сейчас имеем. И беседа эта подзатянулась. У вас еще остались вопросы по отгруженным вам дровам? Потому что по нашему ведомству всё закрыто. Ваши "не хватает" к этой строке никак не прикладываются. Да и были ли они? Ксанка напряглась. — Значит, вы считаете, что это на нашей стороне подписали то, чего не было? Улыбка у него дрогнула — на долю секунды. — А вот это уже не в моих обязанностях: ваш детдом — вам и полагать, кто там воду мутит... Но если угодно, я считаю, товарищ Щусь, что вы сейчас пытаетесь вести следствие там, где и так установлен порядок. И делаете это… — он чуть выделил слово, — …без основания. И пока она возмущенно вскидывалась, чтобы возразить, он откинулся на спинку стула и заговорил так, как говорят с теми, кому позже можно отказать без последствий. — Хорошо. Давайте по порядку. Вы лично присутствовали при разгрузке? — Присутствовала. — Все подводы при вас разгружали? — С тех пор, как меня закрепили за детдомом — да, большую часть. Он снова сделал пометку в ее листе. — "Большая часть" — это не категория учета. Сколько в кубатуре? И пожалуйста, без "я в окошко видела" и "мне показалось". Здесь это не аргумент и не документ. Ксанка помолчала секунду — не потому, что не знала. Знала. Как видела и то, что он последовательно загонял ее в угол, где она уже не сможет ничего доказать. — Я не сторож у ворот, — упрямство, подпитанное разочарованием во многих и многих глазах, если ничего не выйдет, продолжало диалог само по себе, — У меня дети и классы. И пустые печи по утрам. — Прекрасно, — улыбнулся снабженец почти ласково. — Тогда и занимайтесь своими классами. А учет оставьте нам. И горячность вашу оставьте, на ней учет не построишь. Пока что вы мне принесли варежку, справку и собственные сомнительной точности вычисления. Это все очень трогательно. Но к снабжению отношения не имеет. Вы не специалист, товарищ Щусь. Вы — воспитательная работа. А у нас цифры. Вы же пришли в серьезное учреждение, вооружившись своими школьными подсчетами, и пытаетесь опорочить снабжение, не имея ни малейшего представления о приемке, учете и порядке выдачи. Стыдно. Ксанка почувствовала, как в горле поднимается жар. — Стыдно — это когда печь держит хорошо если до двух, — возразила она тихо. — А дальше по цифрам у вас, видимо, уже сразу наступает утро. — Товарищ Щусь, — поморщился он, — не надо превращать хозяйственный вопрос в моральную сцену. Вам в органах, возможно, это помогает. Здесь — мешает. И закрыл книгу учёта аккуратно, как закрывают поднадоевшую тему. — Понимаю, — кивнула Ксанка, хотя чего в ней в эту секунду не было — так это понимания. — А человечность у вас по какой бумажке проходит? По смете? По контракту? Снабженец моргнул. — Я вам про дрова говорю. — А я вам — про то, что детям ночью греться нечем, — спокойно сказала Ксанка. — Но вы правы, это не по вашей части, так что... Она забрала варежку, справку тоже — не торопясь, как будто училась у него этой его медлительности. — Дайте мне бумагу, — сказала Ксанка, почти расчистив стол от того, что успела на него выложить, — что вы считаете доставку исполненной при фактическом недовозе. Улыбка снабженца наконец дрогнула. — Зачем? — Чтобы зафиксировать, что я к вам обращалась, и вы не нашли ошибок в данной отгрузке. Он чуть переменил позу, перенеся вес на локти, отчего стал несколько похож на какую-то хищную птицу. Улыбка вернулась, но уже с другим оттенком — любезнейшего отказа. — Не положено. Ксанка чуть наклонилась вперед: — А замерзать положено? Снабженец сделал вид, что не услышал. — Не положено, — повторил он. Вздохнул как человек, уставший от чужого упорства, и выдал с видом величайшего одолжения. — По снабжению оформляйте акт. Комиссия, подписи, свидетели. Тогда рассмотрим. Пока же… — он картинно развел руками, — У нас все по ведомости. Отписано столько дров, столько и отправлено, все точно, как в аптеке. До свидания, товарищ Щусь. Ксанка взяла свой листок с расчетами, что еще оставался на столе. Медленно сложила и убрала в записную книжку. Глаза пекло, но давать волю чувствам и уж тем более показывать их этому сытому усатому конторщику она не собиралась. Снабженец смотрел на ее сборы с тем видом, с каким смотрят на ученицу, которая так и не разобралась в теме. — Ищите природу ваших загадочных "несхождений", — заметил он с нажимом, — в, так сказать, социальной среде. И выразительно показал подбородком на дверь — мол, вон там, не у нас. — В детдомах, знаете ли, кого только нынче не держат, — добавил он уже почти дружелюбно, с улыбкой, выученной для докучливых посетителей: мягкой и окончательной. — И кого только не призирают: шантрапу разбойную, воришек вокзальных... Публика разная, так стоит ли удивляться? Ксанка задержалась на долю секунды — не спорить, да и не выяснять уже. — Это не публика. А дети. И не вам ставить на них клеймо. И вышла. *** На улице поднялась метель, швыряя в лицо пригоршни мелкой снежной крошки. Видимости почти не было, и по уму следовало переждать, прежде чем выдвигаться в сторону платформы. В противном случае, Ксанка знала это по опыту, вышло бы скорее топтаться на месте, чем продвигаться вперед. Козырька у здания снабжения не обнаружилось, а возвращаться обратно, в чужую сытость и непомерное тепло, было равносильно предательству. Да и что она там увидит? Карандаши на плацу в пределах стакана и ласковую, но окончательную улыбку? Хватит, видела уже. Ксанка прислонилась к наружной стене, подстроившись под направление ветра так, чтобы не окоченеть сразу, а то до Ярославского потом топать еще минут двадцать, если не больше — по слепой метели, почти на ощупь, мимо чужих заборов и грязных, сбитых в корку сугробов, где снег уже не пушится хлопьями, а лежит слоями — с копотью, песком, лошадиной жижей. Визиточной городской усталостью. А потом — час с лишним в дачном прокуренном вагоне, если его не остановят по непогоде посреди белого поля, и люди замолчат в ожидании, когда поезд тронется. В вагоне будет стоять пар от чужих воротников, и у каждого под ногами будет узел, корзина или просто пустота, которую тоже надо довезти домой. И даже когда поезд выплюнет ее, пропитавшуюся, казалось, углем и чужим терпением до самых волос, на Тарасовской, легче не станет: от платформы до детдома вновь идти тем же ветром, по насту, держащему тебя на плаву ровно до первого неверного шага. Идти домой, потому что теперь Черкизово и три домика в нем — это ее дом. И туда еще надо дойти. Но до того ей остро нужна была пауза прежде, чем она вернет себе прежний шаг и прежнюю же ровную манеру вести дела. Нельзя сейчас в детдом, нельзя. Не тогда, когда в голове еще звучат слова про девичью тетрадку, неуставные эмоции, горячность, а тело сковывает липкое ощущение показательной казни у доски. Ксанка не обманывалась: она действительно недоучка, которую война научила большему и быстрее, чем смогла бы школа. Большему — и другому. И сейчас, в мирное время, то, что раньше ощущалось как преимущество, быстро стало ненужным, да и неподобающим багажом. И появились такие вот, как Лысовский Глеб Иванович, которые имеют преимущество сейчас и улыбаются так, будто им разрешено не только тыкать этим преимуществом приходящим под нос, но и проверять, насколько быстро ты отступишь. И наглость тоже имеют, у детей воровать. Ксанка была в этом просто уверена, потому что слишком уж ровно у него все сходилось на бумаге и слишком легко выходило "время такое". Ей хотелось, чтобы сейчас рядом оказался Валерка. Не Даня. Не Яша. Валера. Чтобы как тогда, в цветущей вишне и горящем дереве, когда она уже не слышала ни себя, ни его — только треск и чужой кашель наверху — и рвалась обратно безо всяких "положено", на голых инстинктах, потому что иначе ты не человек. Когда он выдернул ее с лестницы на чердак, поняв быстрее, чем она, что спасти уже не выйдет, а угореть всем вместе — легко. Чтобы с искривленным лицом лупанул по коленке из необходимости, переплавляя душевную боль в физическую, приближая затянувшийся момент осознания, чтобы перещелкнуло уже: не справилась, все, а теперь иди дальше, потому что надо идти. Но Валерки рядом не было. А кирпичная кладка пресловутой конторки — была. Удар вышел глухой, негромкий. Просто кирпич принял на себя то, чему внутри, среди всех этих нарочитых "голубушка" и равнодушных "не положено", уже не хватало места. Ксанка дернула кистью, вдохнула резко — и повторила. И еще раз. И еще. В промерзших пальцах уже успела притупиться чувствительность, кулак ощущался одним сплошным камнем, а камню все равно, что с ним делают. Остановилась только тогда, когда боль, горячая, живая, наконец дошла от кулака до сердца. Сухие слезы выступили сами, и потяжелевшие от снега ресницы никак не могли прогнать их, сколько ни моргай. Ксанка посмотрела на костяшки: кожа разошлась тонко, будто по линейке. Вытерла кровь о подклад пальто, успевший налипнуть на левую кисть кисть снег пах странно — железом и обидой. — Дура, — сказала она тихо самой себе. Усмехнулась: голос больше не дрожал. И пошла дальше. Рука в кармане дрожала еще с полминуты, пока тоже не перестала. *** Валерка заметил не сразу, своих вопросов хватало. Отметил только, что Ксанка вернулась в детдом уже к вечеру, темная, собранная, как после драки, если бы драка происходила в образном смысле. Все его мысли занимали детские напасти, которые на дровах не заканчивались: подопечные имели паршивую склонность болеть, и едва ли весь букет болячек можно было соотнести с отоплением. Потом уже присмотрелся к ее промокшим ботинкам, имевшим явно близкое знакомство со снежными заносами. К тому, что Ксанка держит левую руку так, будто ей неудобно. Увидел темное пятно на манжете, не похожее на обычную грязь. Мягко поймал ее за кисть — и все понял по костяшкам: сбитым, красным, треснувшим. — С кем? — спросил коротко, без уточнений. Ксанка посмотрела так, словно вопрос был лишним, и прикусила губу: — С кирпичом. — Кирпич того заслуживал? — отшутился он, силясь вытащить из нее слова. — Кирпич — нет, — вымученная улыбка. — А вот тот, кто за кирпичом — вполне. Но его бить не положено. Она говорила ровно, почти спокойно — и именно это Валерку напрягло больше любой истерики. Потому что у Ксанки ровность появлялась обыкновенно после того, как внутри уже все перегорело. — Не вышло? — спросил он, хотя по лицу и так было видно. — Пока нет, — сказала Ксанка. И замолчала. И Валера вдруг почти увидел в этом "пока" не ее извечное упорство, а бесконечную усталость, лежащую не красивым шарфом поверх шеи, а висящую на ней же удавкой. А ведь это лишь первый их месяц здесь. — Он меня авторитетом задавил, — выговорила Ксанка наконец, с очень отчетливой и очень честной досадой на себя. — Бумагами. Канцелярией. Оскорбить пытался повернее, чтобы вроде и не прямо, но наверняка. Чтобы я забыла, с чем пришла и за чем пришла. А я… я не смогла достойно возразить. Зря я без тебя туда сунулась, наверное. Валерка не стал утешать. Как минимум потому, что знал — ей важно было пойти самой. И нужно. Сам он тоже несколько лет назад все прятался за спину Дани, пока реальность не заставила взять на себя роль главной скрипки. Только тогда и начал расти. Не без ошибок. — Давай так. Ты завтра вечером за врачом, надо этот вопрос тоже решать. А с дровами я разберусь. Дай мне свои записи только, чтобы не с начала искать. — А если... — она запнулась, но он понял. Если опять не выйдет. Как со снабженцем. Если Ксанка подведет, как она считает, всех, но на самом деле — себя. Хотя Валерка знал, она сделает все, что сможет, и дальше больше, хоть при взгляде на нее сейчас и казалось, что она устала настолько, что вряд ли вообще сегодня уснет. Она сделает все, что нужно. Но может сломаться раньше, если не увидит хотя бы одну историю успеха. Даже если не свою. — Все у тебя получится. И у меня получится. Потом сравним результаты. Расчет был простенький: добавить соревновательного духа. Не из соперничества, а чтобы Ксанка почувствовала, что не одна пытается переломить ситуацию. Она кивнула, вряд ли ему поверив, но хотя бы без этой, отчасти пугающей его, отрешенности. …И все бы этим и кончилось, но в детдоме редко бывает по плану. Так случилось и теперь. Сеню Ксанка заметила еще днем, до выезда в снабжение: он кашлял давно, упрямо, как старик, заходясь надолго и основательно. Но днем он еще держался: бегал в коридоре, смеялся через раз, вытирал нос рукавом, и было в этом кашле что-то обычное, детдомовское — простыл, да, сложно ли, когда полы ледяные, а обувка просохнуть не успевает. А ночью все стало хуже. Ксанка уже почти уснула, когда наверху кто-то резко сел, аж кровать скрипнула жалобно. Потом услышала длинный, рвущий кашель, который не заканчивается, пока воздух в груди не кончается совсем, и остается только сипеть. Кашель повторился еще раз, то ли слабее, то ли сдерживаемый, в подушку, чтобы не будить остальных. Ксанка вскочила и метнулась в младшую спальню. В ней ожидаемо было промозгло, и дети, которые, конечно, уже проснулись, выглядывали из своих свертков одеяло-тулуп-шапка, как совята из гнезда. Не привыкли, чтобы к ним прискакивали взрослые, по таким-то пустякам. Сеня сидел на кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и ловил губами воздух. На вдохе нет-нет да проскакивал короткий свист — будто сухой всхлип. В неверном свете керосинки он казался почти былинкой на ветру. Лицо было мокрое, в поту. Губы темнели на секунду, потом снова отходили. Или во всем виновато освещение? — Тихо, — сказала Ксанка даже не ему — неспящей комнате. — Тихо все. Она присела рядом с Сеней. Спина под ее ладонью ходила быстро, мелко. Он пытался сказать что-то — но ничего связного не выходило, потому что воздух сейчас был роскошью, и переводить его требовалось не на слова. В дверях уже появился Валерка, который тоже решил сегодня не уходить в общежитие, а остаться в дежурной комнате, куда покамест сгрузили две раскладушки. Приступ кашля длился, казалось, вечность. Потом Сеню вырвало — и только тогда дыхание чуть отпустило. Ксанка не обманывалась, что обойдется одним разом, и держала ему голову, Валерка молча подавал тряпку, воду, снова тряпку — без вопросов, как будто они каждый день справляются с бытовым фронтом в таких вот походных условиях. ...Когда Сеня, обессилев, прислонился лбом к коленям и наконец смог вдохнуть ровнее, Ксанка вдруг ясно поняла: их дела совсем плохи, потому что такой кашель она уже слышала, и ничем хорошим он не заканчивался. — Утром, — сказала она Валерке вполголоса, когда дети снова улеглись и спальня притихла. — Утром же пойду в амбулаторию. А ты в контору как только, так сразу. Никакого вечера. — Пойдешь, — ответил Валерка так же тихо. Не решишь, не попробуешь. Пойдешь. *** Ксанка вышла затемно, потому что знала: если придешь "как все", то и стоять будешь "как все": общей нетерпеливой очередью, мелкой неприятностью, от которой надо побыстрее отделаться, а не всерьез учитывать. А еще сейчас, блуждая в обилии корпусов в поисках нужного, Ксанка поняла одну вещь: вчера к снабженцу она заходила просителем, пусть и при корочке. И получила то, что получила. Значит, надо перестать быть просителем. В амбулатории пахло йодом и мокрой ватой — и ещё сырой тряпкой, которой бесконечно протирают столы, будто посетителей от этого станет меньше. В коридоре уже сидели плотно: женщина с младенцем, подросток с перемотанной кистью, старик, который кашлял в ладонь и смотрел мимо, зато дергался каждый раз на открытие любой двери, не оставляя сомнений: мимо него ни одна мышь не проскочит. В окошке регистратуры девица в застиранном халате, с кислым лицом — как у тех, кто уже до начала приема успел устать от людей, — без интереса приняла у Ксанки выложенное на подоконник направление. Проглядела глазами и подвинула обратно. — Нам врач приписан, — ровно сказала Ксанка. — Детдом. Черкизовские дачи. Нужен выезд. Девица даже не переменилась в лице: — Не поедет. — Почему? — На вызовах он. И… — девица пожала плечами, будто многозначительное "и", не объясняющее толком ничего, отменяло пояснение любых дальнейших причин. — У нас очередь. — Очередь у вас в коридоре, — согласилась Ксанка. — Я понимаю. А у меня ночью дети кашляют так, что весь дом просыпается. И с этим надо что-то делать. Девица смотрела уже раздражённо: диалог ей явно не нравился, как и то, что ее вообще в него втянули, а не отбуксовались тут же за пределы регистратуры. — Я же сказала: не поедет. Хотите — приводите сами. По одному. — Сюда я их не поведу, — отрезала Ксанка. — Во всяком случае, пока не станет ясно, насколько это заразно, там симптомы в кучу. Или вы хотите, чтобы у вас вся очередь вслед за ними слегла? Старые, молодые? Девица бросила мимолетный взгляд Ксанке за спину, и та не замедлила этим воспользоваться: — Мне не нужны ваши советы. Мне нужно решение. Куда мне сейчас идти, если приписанный "не поедет"? Девица помедлила. Видно было: хочется сказать "никуда", но Ксанка стояла слишком ровно, чтобы от нее можно было просто отмахнуться. — Дежурный есть, — сдалась она наконец. И тут же, будто компенсируя вынужденную уступку, добавила мстительно. — Но он вас может и не принять. У него своих полно. Ксанка кивнула, шпилькой нисколько не проникнувшись. — Значит, к дежурному. Скажите только — где. Чтобы я не искала по всем этажам. Девица махнула рукой куда-то вглубь коридора. — Прямо и за углом, там табличка на двери. И не стучите. Он злится. — Пусть злится. Мне не жалко. Однако злить не пришлось: дежурный врач, выглянувший из кабинета по каким-то своим делам, до дел дойти не успел, сразу наткнулся на сосредоточенную подошедшую Ксанку. Его усталое молодое лицо, на котором вежливость в начале смены еще держалась неизношенным пластырем, почти не изменилось, пока он пробегал глазами ее бумагу, тщетно пытаясь не зевать. — Опять детдом… — вздохнул он без выражения. Но, увидев ее взгляд, попытался было перевести в шутку: — Аллергия у меня уже на ваши учреждения. Ксанка выбранный тон не поддержала — только чуть приподняла бровь. — Хорошо, что не на детей, — ответила без улыбки. — А то пришлось бы вас изолировать от работы. Врач от неожиданности поднял глаза. И, похоже, окончательно проснулся. — Это вы мне сейчас… про изолировать? — А что, вы не любите, когда вас трогают не по инструкции? — нарочито изумленно поинтересовалась Ксанка. — Вот и я не люблю вместо врача получать заезженное "не поедет". И на слово "потом" у меня тоже уже аллергия сродни вашей, сразу начинается удушье. Потому давайте без этой лирики. Мне нужно, чтобы вы меня услышали. Он сжал губы, спросил уже холоднее: — Что у вас? Только быстро. У меня прием до вечера, озвучьте весь букет сразу. — Поголовно белые рты, язвочки. Десны рыхлые, в кровь. Кашель у многих, — Ксанка выдержала паузу, потому что видела: он слушает вполуха. Ничего, сейчас перестанет. — И сыпь у двоих. На слове "сыпь" врач поднял голову мгновенно, как выключателем щелкнули: — Температура? Высокая была? Лежат? Бредят? Голова болит? И напрямик: — Вши есть? Ксанка не обиделась на "вшей": сухая оценка сейчас была к месту, потому как по симптомам он пытался выстроить картину на упреждение. Кому нужна неконтролируемая эпидемия, да еще и под твоей фамилией? И да, дети ему сейчас были не важны. Пока неважны. — Невысокая, с ног не валятся. Бреда нет. Голова — как у всех: болит, потому что спят плохо, у нас отопления по ночам нет почти, разбираемся. Вши… это детдом. — Сыпь где именно? — уточнил он с чуть затаенным страхом. — По всему телу? На груди? — На запястьях, между пальцами, на животе чуть-чуть. Чешется. Ночью хуже. Расчесывают до крови. Врач заметно выдохнул. Облегчение у него было профессиональное, безличное: не то. — Не тиф, — заключил он сухо. Страх ушел, а вместе с ним — и хоть сколько-нибудь имеющийся интерес. — Чесотка. Серная мазь в любой аптеке. Белье кипятить. Ногти под корень. Все. И выключился обратно. Взял следующую карточку, готовый переключиться на плановые рутинные дела. Ксанка не двинулась, и он добавил, поняв, что упустил что-то: — А, да, рты… стоматит. Полоскать содой да почаще. Она внимательно дослушала до конца, не перебивая. И как можно мягче, без нажима, сказала: — Товарищ доктор, я не за рецептом пришла. А за выездом. Он посмотрел в ответ неверяще — как на человека, который не понял правила игры и зачем-то продолжает отнимать бесценное время. — Выезд? По чесотке? — Не по чесотке, — Ксанка положила направление на край стола и прижала ладонью. — Вы же не дослушали. По кашлю... — Вы чего хотите-то? У вас там, — перебил он и поморщился, — всегда одно и то же: грязь, вши, кашель. А у меня очередь, люди. Их я подвинуть должен ради вашего рассадника? Ксанка остолбенела. В голове на секунду стало пусто и очень тихо — как после выстрела, когда звук уже сошел, а ты еще не понял, достигла ли пуля цели. Она медленно выдохнула. И заглянула в ту часть себя, в которую не заглядывала, наверное, с двадцатого или двадцать первого. Потому что такую себя она не любила. Даже боялась. — ...Хотите выезд — пишите через заведующую, — тем временем закончил врач. — По форме. Она чуть наклонилась, следя за тем, чтобы не влезать на его территорию — просто заставляя себя слышать. — По форме у вас у всех всегда все красиво, — медленно согласилась Ксанка. — Только у меня ночью мальчишка почти задохнулся — это тоже "по форме"? А насчет остального... Если вам проще разговаривать не с человеком, а со всем "рассадником" в лице меня, — продолжила она ровным тоном, — то вы не врач. Вы мебель. А мебель, коль скоро помощи от нее не дождешься, я двигать умею. Он вскинулся: — Да вы… — он даже сразу не нашел слов. — Вы понимаете, как вы разговариваете? — Понимаю, — кивнула Ксанка. — Потому уточняю, кого именно вижу сейчас перед собой. И если не врача... будет вам форма, если вы скажете, что ребенок доживет до выезда в ближайшее "когда-нибудь". Потому что мне так не кажется. — А если я вам все сказал? — прищурился он, будто выбирал, во что ей вцепиться в первую очередь, но Ксанка видела: зацепило. И видела, что здесь, напротив нее, за бумагами и карточками пациентов, все еще сидел человек. Не самый лучший, но и не пустозвон-бюрократ. — Тогда я пойду искать врача в другом кабинете. И я его найду. Мне не нужны ваши чувства. И не важны мои. Мне нужны ваши руки и ваше ухо. На десять минут. И да, я не сахар. Ну так я и не понравиться вам пришла. Повторюсь: вы либо врач, либо мебель. Я пришла за врачом. Он замер на секунду, потом коротко хмыкнул. В его усталости, выхолощенной и привычной, появилась щель, через которую на мгновение проступило то, что в нем было когда-то до вызовов и очередей. В медицину ведь не идут из ненависти к людям. — Дерзкая, — фыркнул он с коротким смешком себе под нос. Потом спохватился, спросил уже иначе. — Ну? Что там у вас за кашель? И что за мальчишка такой, что вы мне чуть голову не открутили? Ксанка радоваться победе не спешила, она вообще покамест выключила эмоции. — Сеня. Кашляет не первый день. Детдом, холод, понятно, — добавила поспешно, чтобы исключить вероятное жгучее желание врача запухнуть с таким трудом донесенный до него кашель в общий мешок "как у всех". Хотя, кажется, теперь ее и в самом деле слушали. — Но к простудному кашлю мы привычны. А этой ночью его сорвало так, что он сел в постели и долго не мог вдохнуть нормально, будто физически не получается. Приступ до рвоты. Потом отпустило — и снова. У врача дрогнул уголок рта, и если Ксанка хоть что-нибудь понимала в людях, это была уже не усмешка. А внимание. — Возраст? — Девять лет. — Лежа хуже? Губы темнеют? — Хуже. Темнеют. — Температура? — Не меряли. Но был горячий. Простынь мокрая вся. И на вдохе как будто свист слышен. — Сколько дней и как долго? Она не стала играть в "неделю", расценив, что преувеличение только пошатнет их и без того едва установившуюся коммуникацию. Решающим было резкое ухудшение. — Так сильно — впервые сегодня ночью. Час, может, больше. К утру забылся сном, вымотавшись. До этого кашлял без остановки, днями. Я не хочу ждать повтора и думать весь вечер, вынырнет ли он. Врач потер переносицу, размышляя: — Это может быть коклюш. А может и не он, может, бронхит разгулялся. Или... — он запнулся, не желая гадать, но под ее требовательным взглядом промолчать не смог: — …может уже "спустилось", в грудь пошло. Бронхопневмония. Мне надо его слушать. И смотреть горло. Ксанка кивнула, улыбнувшись невесело, будто извиняясь, что мешает ему жить: — Потому мне и нужен выезд, — сказала она. — Нормальный, не "поглядеть в дверях". Не поволоку я ребенка сюда, тем более если это коклюш: у вас иной час младенцев полон коридор. И вы этого тоже не хотите. Врач посмотрел сначала на дверь, потом на нее — странным взглядом, который не получалось сразу расшифровать. — Куда ехать-то? — Черкизово. Тарасовская, если поездом, потом пешком. — Да уж, не ближний свет. Транспорт есть? — Сани с извозчиком найду, — ответила Ксанка сразу. — И встречу у ворот. Чтобы вы не плутали по дачам и не матерились потом на нас. Он хотел сказать "завтра" — привычное, спасительное "завтра", которое можно и передумать к вечеру. Или удачно вспомнить, что завтра не твоя смена. Но Ксанка опередила мягко, будто предлагая: — После приема. Как все разойдутся. Сегодня. Если сможете. Врач посмотрел на нее снова — и в его взгляде мелькнуло то же, что и раньше: ему не нравилось, что его прижали, но… ему понравилось, как это сделали. — Чай? — спросил он неожиданно, будто проверял ее на человечность. Ксанка широко улыбнулась — теперь по-настоящему. — Чай поставлю. Пряников не обещаю… но чай будет горячий. Настоящий. Чтобы вы не думали, что я вас к нам просто мучиться зову. — Не надо мне пряников, — буркнул он уже без злости. — Надо, чтобы вы мне показали именно того, кто воздух ловит. И еще одного — для сравнения. — Троих, — кивнула Ксанка. — Сеню, одного просто кашляющего и одного с чесоткой — чтобы вы написали, что это именно она, дали мне мазь, и я не приставала к вам дальше по пустякам. Врач взял карандаш, нацарапал на бумаге пару слов. И добавил нехотя, но она услышала: — Вы правильно сделали, что пришли одна. Ксанка кивнула, стала собираться — и удостоверение, запихнутое вчера в сумку не на положенное ему место, а как попало, соскользнуло на пол. Врач заметил, конечно. Взгляд у него сменился сразу. — Так вы… из ГПУ? — спросил он тихо, но резко. — Чего ж сразу не сказали? Зачем весь этот спектакль? Ксанка подняла удостоверение и убрала — быстро, как нечто, не стоящее внимания. — Потому что тогда вы бы разговаривали не со мной, — заметила она ровно. — А с бумажкой. Начали бы угадывать, чего от вас хотят, как правильно ответить, где не ошибиться... и чем вам обернется "не поеду". Ведь стали бы? Он вздохнул, будто его заставили признать нечто неприятное. — А мне нужно, чтобы вы прежде всего были врачом. Не осторожничали. Я теперь там надолго. И лучше бы нам работать нормально. — Ясно, — кивнул он, помолчав. — Сегодня приду. И Сеню вашего — первым.