Обман.

      Погода за окном мешается, барабанит оглушительный дождь по стёклам, угрожающе завывает где-то в щелях грозный ветер. Гнутся во дворе молодые, едва ли высаженные деревья. Где-то рядом университет, будущих выпускников заставили высаживать ростки, чтобы чтить «память». Парень почти уверен, что вспоминать это проклятое время захотят единицы. С радостью вспомнят, как крали сигареты, курили за зданием, распинаясь на язвительные противные шутки. Поведают кому-то за пьяной беседой, как впервые поцеловались, с кем-то потрахались. Кто с симпатичной соседкой по комнате, что из жалости с заучкой из параллели. Слёзы, счастье, смех, громкие голоса, разговоры обо всём, о чём только можно представить. А может, и представить нельзя, приходится догадываться. Коряков в университете провёл не так много времени, чтобы с уверенностью сказать, о чём думают выпускники. О чём хотели бы вспомнить после выпуска, думали ли о преподавателях, проклинали, хвалили, боготворили. Гнётся тонкая ветвь, срывается под напором назойливого ветра последний яркий листок. Опускаются морозы, стремительно настигает зима. Её колючие лапы пробираются сквозь тонкие оконные рамы, впиваются в кожу, колют её сотнями коротких ледяных иголок. Тяжёлый вздох проносится по небольшому, скупо освещённому пространству кухни.       Поджатые к груди колени совсем перестают казаться большим грузом, не мешает живот, не напрягается грудь. Выпирающие где-то под большой футболкой рёбра стали ему омерзительны, видеть себя противно. Думать о себе ему в целом стало чуждым занятием. Не видеть себя, не знать, не чувствовать. Когда начала рассыпаться его яркая личность, сказать трудно. Во время злополучного холодного вечера весны? Чуть позже, на похоронах, где ему даже присутствовать официально не дали? Ещё позднее, когда он в небо от боли и обиды вопил, не зная, как ещё выразить клокочущие внутри чувства? А может, вообще поздно. Ещё позже, чем он мог бы. Опоздал по всем фронтам, осталась возможность лишь самобичеванием окутаться с головы до ног, винить, ненавидеть, пытаться лишить себя того, что не заслуживает — жизни. Почему все вокруг живут, а он нет? Почему Илья остался жив, а он сейчас под несколькими слоями промёрзлой земли? Светлое небо неторопливо затягивается свинцовыми тучами. Густыми, плотными, полными влаги, грозящимися распылиться на серый город миллионами прозрачных капель ледяного дождя. Всё под стать времени года. Даже злополучный дождь. В стекле окна тускло отражается сжавшийся на кухонном стуле ком боли, слёз и нескончаемых мыслей.       Думает он вообще теперь часто. Намного чаще, чем говорит. Не живёт, а созерцает. Постоянно прокручивает в голове происходящее вокруг, пытается осмыслить каждое действие, едва ли удерживается, чтобы не начать сравнивать каждое действие с его. Щёлкает замок входной двери. Коряков с пропитавшимся сожалением отмечает, что больше не испытывает былого трепета и счастья от этого звука. Не подрывается из любой части квартиры, не бежит встретить долгожданного гостя. Колени лишь сильнее к себе прижимает, отрывает выцветшие глаза от созерцания погоды и переключается на мельтешащую на кухню женщину с ярко выкрашенными волосами. Она пакеты ставит на стол, что-то тихо напевает, здоровается, даже не удостоверяясь, кивнули ли ей хотя бы в ответ. Привыкла. Илья кривит губы, опускает глаза. Они все привыкли. Смирились, нашли ему замену, продолжили жить в привычном ритме, словно и не было в их жизни человека, прожившего рядом полжизни. Лера хотя бы плакала. Первые несколько месяцев красилась намного сильнее привычного. Несколько неаккуратных, грубых мазков тонального крема, непривычно густо выкрашенные ресницы. Она постоянно отводила глаза, старалась не держать зрительный контакт. То ли было стыдно, то ли какие-то свои причины, Коряков не интересовался.       Потом вовсе было неясно, что чувствует. Привозит продукты, готовит еду, рассказывает, как там кот, сидит несколько минут, смотря пустыми глазами в пол, и уходит молча, оповещая, когда приедет в следующий раз. Завертина Илья отдал сам. Видел, как кот нервничает, как чаще болеет и меньше ест. Поглотившая комнату плесень горечи поглощала всё, что в ней проживало, парень любимому питомцу такой судьбы не желал. Без него квартира стала ещё более тихой и бесцветной. Шумит скомканный пакет, убираются в наполовину полный холодильник продукты. Девушка смотрит какие-то из них по новой, как-то странно поджимает губы, пялится на предметы несколько секунд, в какой-то момент Корякову даже кажется, что она набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы что-то сказать, но только тяжело выдыхает, выбрасывая испорченные в мусорку. Молчит, стоит спиной, поворачиваться никогда не решалась, словно посмотреть на Илью — столкнуться с самым страшным, что она могла бы увидеть. Столкнуться с истинным облачением всех своих страхов и кошмаров.       То ли из-за монотонного завывания ветра за окном, то ли из-за бессонных ночей, но начинает клонить в сон. Спать он боится. Ни Лере, ни изредка приезжающему Искандеру, ни частым гостям из своих друзей он не говорит почему. Не говорит, что видит, не посвящает в то, что так сильно пугает его во сне. Пристыженно опускающие глаза Лера и Атон с Максом, видимо, понимали и без озвучивания имени вслух, о ком пошла бы речь. Сначала казалось, что это рай. Что вот закроешь глаза, уснёшь, сможешь снова столкнуться с ним. Прикоснуться к мягким щекам, усыпанным яркими веснушками. Услышать самый драгоценный, тихий, хрипящий смех. Почувствовать запах. Привычные одеколоны, кожа, волосы, сигареты. Что угодно, хотя бы отдалённо напоминающее его. Потом сон стал полноценным воплощением ада на земле. Стоило прикрыть веки, как картинка, заевшая в голове на всю жизнь, крутилась вновь и вновь. Звенящая тишина. Оглушительный выстрел. Пуля, входящая в тело так медленно и неторопливо, словно нож в масло вонзают. Кровь. Крики. Собственное сердце, заглушающее всё происходящее вокруг. Его даже к телу не подпустили, оттаскивая толпой, якобы спасая.       Звонко ударяется упавшая на пол ложка. Мидлер уже нагибается, чтобы сразу поднять, а Илья пялится в небольшое светло-красное пятно, оставшееся на полу. Там, на сером асфальте, как раз на месте, где из его тела выливалась кровь, должно было остаться такое же. Заторможенно моргая, парень обнаруживает, что всё это время не дышал. По щеке неторопливо сползает солёная небольшая капля, замирая где-то на подбородке. Лицо даже мускулом не дёргается, непроизвольно сокращаются глаза, тики размывают неясно откуда появившуюся влагу, загораживая обзор. Попытки исправить ситуацию даются ему с трудом. Приходится с трудом подняться на слабые, едва держащие исхудавшее тело ноги. Он опирается сначала на стол, переставляет ладонь на стену и исчезает в коридоре, сопровождаемый сочувствующим женским взглядом. Есть он начал меньше неосознанно. Сначала просто пропадал аппетит, когда худобу заметили друзья, от еды его уже воротило. Попытки исправить ситуацию кончались однотипно — врач постоянно твердила, словно мантру: «Нужно, чтобы он сам захотел». А Илья не хотел. Удалось сойтись с самим собой на том, что хотя бы иногда есть нужно, чтобы окончательно не утратить способность к существованию. Всё-таки за свою оплошность нужно пострадать поприличнее, смерть, в конечном итоге, станет для него слишком простым и счастливым концом.       Заходя в ванную, тонкие пальцы бьют по включателю, жмурясь от мелькающего яркого света. Проходя внутрь, опирается на раковину ладонями, глаза всё от зеркала отводит, словно нет его здесь. Фактически так и есть. Он все зеркала ещё в первые месяцы разбил. Бил так, что мелкие кусочки впивались в кожу и рассечённое мясо, мелкие трещинки заполнялись кровью, а пульсирующая боль расползалась негой по всему телу. Тогда боль ему ещё помогала что-то чувствовать, сейчас уже смысла в этом нет. Открытый кран, дрожащие пальцы, подставленные под холодную воду. Окунать лицо в мягкую жидкость приятно. Она словно пытается впитать в себя боль. Выкачать её из ноющих век, придать румяности бледной коже. Выпрямляется слишком резко, сталкиваясь глазами с самим собой в отражении, испуганно вздрагивает, едва ли удерживаясь на ногах. Из раскрошенных кусков зеркала смотрит живой труп. Бледный, сухой, впалые щёки, выцветшие глаза, дрожащие изодранные губы, сильно отросшие сальные волосы. Глоток выходит слишком сухим и вынужденным. Оторваться от зеркала приходится практически силой, теми же усилиями и вылезти из ванны.       Ужинали в тишине. Илья бесцельно ковырял в тарелке вилкой, в надежде вызвать от вида и запаха еды в себе хоть какой-то аппетит. После пары попыток пытаться пихать в себя еду всё-таки перестал, оставляя вилкой глубокие борозды в пюре. Лера привычно сидела на стуле рядом, изредка поднимая глаза на чужую фигуру и лицо. Её губы дрожали, а глаза мерцали, бегая по чему угодно, лишь бы сдержать себя. Каждый раз, смотря на топорщащийся из-под футболки позвоночник и тонкие руки, в памяти всплывал образ здорового, живого и жизнерадостного парня, светящегося как солнце. Когда в носу начинает щипать, приходится запрокинуть голову к потолку, смотря мокрыми глазами куда-то в тускло мерцающую лампу. Вот-вот она опустит голову, наберёт сейчас побольше воздуха в лёгкие. Она больше так не может. Скажет как есть, отвезёт на базу, всё расскажет, всё раскроет. Набрав воздуха в лёгкие, девушка опускает голову, смотря прямо в тусклые зелёные глаза.       — Илья… — но он поднимает на неё свои пустые глаза, и все надежды рушатся о бессмертную печаль, засевшую в этом парне крупным клещом. Он высасывает все жизненные силы, оставляя одну лишь безвольную оболочку. Скажет она как есть, но переживёт ли он эту новость? Сможет ли вообще её принять? Не отвергнет ли их всех вместе взятых? А может, они бы этого всего заслужили. Поднимаясь со стула, она делает несколько шагов в сторону коридора и только после этого, обернувшись, роняет: — Я приеду в следующую пятницу, — Уходя, не увидит ни того, как Илья ей несколько раз кивнёт, ни того, что парень ещё пару раз попробует пихнуть в себя вилку с едой.       Ночью, лёжа на небольшом твёрдом диване, глаза долго смотрели в большое светлое окно. Ярко светила с неба луна, пробиваясь сквозь густые тучи и плотной стеной поливший дождь. Несколько раз мерцала молния, глаза закрывать не хотелось. Трудно было понять, то ли его успокаивает мерный стук тяжёлых капель, то ли пугают оглушительные раскаты грома, гудящие где-то вдали. Такие бессонные ночи с ним случались часто. Сначала просто не хочется засыпать, приходится переключать своё внимание на что угодно, лишь бы скоротать время. Потом сон уходит на второй план, оставаясь тихим фоновым шумом, легко заглушаемым изобилием собственных рассуждений о погоде и запахе, который будет окутывать утром улицу. Глаза закрываются один раз дольше нужного. Пальцы сильнее сминают ткань одеяла, накинутого сверху. Подушка на удивление приобретает мягкость, тело неожиданно легко расслабляется. Второй раз он моргает намного дольше. На третий просто закрывает веки, отдаваясь неожиданно проявившемуся царству Морфея.

Несколько часов спустя

      Пара небольших женских ног замирает у дивана. К ней особенно медленно, тихо-тихо присоединяется другая. Большие мужские ботинки замирают напротив лежащего. Светлые глаза смотрят с замершим трепетом, мягкостью и непередаваемой болью. Он опускается на колени, надеясь, что не разбудит лишними звуками. Девушка, понимая, что может быть лишней, отходит к входной двери, отворачиваясь от прохода в комнату. Мужчина подрагивающей ладонью убирает тёмные волосы с истощённого лица. Едва-едва касаясь, оглаживает синеющие, глубокие мешки под глазами, выпирающие скулы, впалые щёки. Собственная челюсть сжимается так сильно, словно при желании лопнули бы от напора все зубы. Совсем не стесняясь того, что стоит на коленях, подползает ближе, едва удерживаясь от того, чтобы не обхватить его в самых крепких, необходимых объятиях. Жаждет разбудить, показать, что здесь, показать, что не уходил, всё объяснить, рассказать, раскрыть. Ладонь нетерпеливо на щёку укладывается, всё тело судорогой пробивает, когда спящий навстречу прикосновению поддаётся, сухим, безжизненным шёпотом произнося:       — Нил… — названный чувствует, как с намокших глаз стремительно соскальзывают скупые слёзы. Попытки взять себя в руки оканчиваются тем, что все ранее выстроенные планы рушатся, словно песок, столкнувшийся с бетонной стеной.       Нил опускается рядом, максимально осторожно протискивая руки под исхудавшее тело. То ли Коряков слишком давно не спал, то ли просто отрицает происходящее, но как ни в чём не бывало жмётся к груди, тонкими пальцами только предплечье чужое обхватывая. Рыжий смотрит на него неотрывно, губы искусывает и поверить не может, что наконец-то может к нему прикоснуться. К его коже носом притереться и сжать в собственных крепких объятиях.                   Лил зе Нил не мёртв.                         Лил зе Нил наконец-то дома.