Хороший день
25 октября 2024 г., 11:03
Выглядит он иначе, чем десять лет назад. Это трудно не заметить. Даже если и забить на факт закрадывающихся морщинок в углах глаз и на лбу, если не обращать внимание на непривычно облегающий силуэт одежды, если подзабыть, что физическое развитие заканчивается далеко за восемнадцать лет, изменения в нем заметны невооруженным взглядом. Его личико больше не милое. Он больше не смотрит влюбленно-щенячьим взглядом. И весь он как выкрученный на минималку из того возможного, что с ним раньше было. Как ребенок, которого ты помнишь в парке аттракционов с ободком-ушками и шариком Хэллоу Китти в маленькой ладошке, а сейчас видишь перед собой подростка, угрюмого и депрессивного, только-только вступившего в фазу осознания себя в этом мире.
Все объяснимо. Сложно выглядеть чудесно, когда с тобой происходят дерьмовые события. С другой стороны, у него это раньше получалось лучше, чем у остальных.
Хорошо, что от этого вида давление не подскакивает. Обнаружив себя в подобной ситуации лет пять назад — уже бы давился сердцем и опухшим языком, а сейчас — просто мысли, что ситуация каплю дискомфортная.
— Годжо Сатору. — Имя прокатывается во рту знакомо и приторно, как химозная сахарная глазурь или переизбыток сиропа в утреннем кофе. — Кого же ты успел так заебать, что тебе требуется программа защиты свидетелей?
Годжо закатывает глаза — и видно это даже сквозь черные линзы Картье. Он дует жвачку уже побелевшую от времени, лопает пузырь прям у него перед носом. Заебать Сатору мог даже Будду, в этом сомневаться не следовало. Но Гето всегда считал — по крайней мере в те редкие дни, когда прокручивал в голове его чудесный образ и всю ту чушь, что они творили друг с другом годами, — он всегда считал, что с Годжо никто не будет пытаться судиться и убьют его мгновенно и аффектно. Вынашивать обиду или ярость на Сатору годами — это из разряда фантастики. И других волшебников, кроме себя самого, Гето никогда не встречал. Многие Годжо недолюбливали — ну, из тех смертных, которые когда-то слыли их общими знакомыми, — но воспринимали больше как художника с причудами, чем причину бессонных ночей со слезами в подушку. Раздражал он мгновенно, до звезд в глазах, и практически мгновенно зализывал эту обиду, как примерный котик. С Гето, по крайней мере, всегда работало так.
Сейчас ситуация была другой. Смеяться и шутить над Годжо можно было бесконечно — по крайней мере, как Сугуру выяснил, десять лет — вообще не срок, но в программу не попасть просто так. Даже если ты и поцелованный удачей в макушку Сатору Годжо.
— Ге-то. — Сатору, до этого стоявший с чуть скучающим выражением лица, в улыбке, ожидаемо, не расцвел. Поделил его имя на слагаемые, как когда-то, и почесал пальцами левую щеку. — Я думал, ко мне приставят настоящего полицейского, а не звезду танцев на коленях.
— Ты был бы не против, если бы так и было. — Сугуру жмет плечами. В висках затрещала головная боль. Еще одна.
Он уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь еще, но заткнулся. Если сначала бесстрастное лицо Годжо не вызвало ничего, за что он уже успел сказать всевышнему «спасибо», то сейчас… Наверное, — абсолютно точно, — проигрывая в своей голове миллионы ситуаций, что они могли бы сказать друг другу при первой встрече спустя много лет, Гето представлял другое. Годжо не стоял унылый и незаинтересованный — он сыпал колкостями, горячими, как алый уголь в руках, и зубасто улыбался, блистая бриллиантами, инкрустированными прямо в виниры. Они вряд ли бы долго разговаривали — перекинулись бы шутками, а потом потрахались в какой-нибудь коморке или в тачке на заднем сидении. В конце бы Гето сказал: «Если ты на что-то рассчитываешь, спешу огорчить — у меня есть пара». Годжо медленно и очень эротично облизнулся бы и ответил: «Да нахрен ты мне нужен. Меня трахают конгрессмены!» И разошлись бы. Возможно, начали бы переписываться, слать друг другу обнаженку и грязно флиртовать. Снова встречаться. Рушить друг друга. Расставаться. И через десять лет — по новой.
Но Годжо — абсолютное разочарование. И это задевает сильнее, чем его обнаружение в своей жизни снова.
Сатору Годжо — деструкция. Он — девальвация. Деградация до состояния тестостеронового придурка с гормональными прыщами. Он вызывает все низменное и примитивное — ревность, эгоизм и агрессию. Жестокость по отношению к тому терапевту, который будет выбивать потом из тебя все его манипуляции и пиздеж. Он — это вечное разочарование. И даже сейчас.
— Ты все так же долго соображаешь… — Сатору — снова, блять, — закатил глаза и сжал губы, вытягивая из чужой руки ключи от дома. — Побольше шоколадок ешь. Мозгам помогает.
Дверь перед носом Гето с щелчком открылась и с тем же щелчком захлопнулась. От Годжо все так же за милю несло запахом вишневой жвачки вперемешку с дорогим парфюмом. Название Сугуру уже и не вспомнит, в голове засели только часы, проведенные в очереди за ними в преддверии нового года, и сжатые в кулаке деньги, заработанные в круглосуточном магазине после школы.
***
В полицейской академии не учат тому, как нянькаться с недовольными подопечными. Старший инспектор спрашивал на экзамене правило «ЗНЗ»: Заставить Нахрен Заткнуться. Он объяснял, что полиция — это не сфера услуг, как бы ее не окрещивали в СМИ, так что подносить кофе и гладить по голове от них не требуется — этим займутся чудики из отдела по работе с общественностью и прикормленные социальные работники. Первая задача: ЗНЗ, иначе говоря — вызвать уважение и доверие. Вторая: обеспечить безопасность. Дальше: стрелять сначала предупредительный, а только потом — по коленям. В общем, инспектор был крутой мужик, пока его не упекли свои же за хранение рецептурных препаратов без лицензии. Когда Гето записывал конспекты на парах, они уже не общались с Годжо, так что тот не знал этих истин и не успел их обсмеять, унизить и научиться из сплетенной паутины выкручиваться. Это было хорошей новостью. Но и отрицать сам перед собой Гето теперь уже не будет: тогда было тоскливо и одиноко, и никакой другой человек не был бы так желаем в этом обсмеивании и унижении, как Годжо Сатору. В те дни хотелось на стенку лезть и руки в кровь чесались, как необходимо было написать сообщение. Придурковатое, глупое, простое. Не про то, что им нужно серьезно поговорить, а одно из тех, что были еще до времен, когда все пошло наперекосяк. — Ты не можешь выбить дверь. Это привлечет лишние внимание, а за это тебя уволят. — Через тонкое дерево двери ворчит Сатору. — Ты что, хочешь, чтобы тебя уволили? И чем же ты будешь кормить своих деток без жалования местного посмешища? Сиськой? Гето не скрипит зубами, хоть и очень хочется. Заставить Нахрен Заткнуться. Теперь ясно, что шиза Сатору эволюционировала и развивалась вместе с мускулатурой и морщинками. С годами становиться только невыносимее — это нормально, но обычно приписывается к старческой агрессии. Это Гето рассказала одна из чудил-соцработниц, пока помогала обрабатывать царапины после встречи с полудохлой свидетельницей. Если честно, вся эта психологическая хрень вылетала сразу же из левого уха пока поступала в правое, потому что перед глазами маячили ее сексапильные коленочки в черных капроновых колготках. Это не фетиш, но… Отвлекало от чуши про стариков. Так что, вполне вероятно, он мог пропустить пару-тройку абзацев про проявление диагностируемого мудачества у мужчин под тридцать. Игнорировать Сатору оказалось по привычному легко — перед глазами снова замаячили те коленки. У Сатору коленочки, конечно, были тоже ничего. Но из памяти уже подтерлись, с кончиков пальцев выветрились, вытравились из мозолей на глазах. Под монотонную болтовню Годжо Гето обошел маленький домик и постарался как можно тише повернуть ручку черного входа. Она с предательским скрипом отворила проход в бездну. — Ты говна кусок, Сугуру. — Годжо проявился, как восставший из-под земли. Оттуда он скорее всего и родом. Сомневаться в его возможностях телепортации, если принять в расчет, что существо он вряд ли человеческого происхождения, не особо приходилось. — Намеков не понимаешь? Шо-ко-лад-ки! — Заткнись. Гето закрыл за собой дверь и на замок, и на щеколду, и на цепочку — так, как изначально должно было быть. Затем прошелся по знакомому дому к лестнице на чердак, и так же накрепко замуровал второй этаж. За ним — подвал, проход в гараж. Проверил каждую замочную скважину, что она не повреждена. Все окна функционировали как надо. Еда в холодильнике — закупленная сотрудниками министерства, промаркированная, упаковка не нарушена. Залез в шкафы, под диваны, в самые страшные и темные комнаты — как папочка, доказывающий дочке, что монстров не существует и никто ее не съест. Дело привычное, на рефлексах — Сатору не первый, кто был в его попечении в программе. Но инструктор Яга каждый раз напоминал: «Вспомните о существовании мультика под названием «Корпорация монстров». И выполняйте свои обязанности с полной отдачей. Вы же не хотите, чтобы маленькую Бу упер злобный Шу?» Тот факт, что Яга путал мультики и за столько лет проведения инструктажа даже не допустил мысли проверить хотя бы имена персонажей, которых приводил в качестве аргумента, — не доводил до глупо-истеричного хохота в кулак, а, наоборот, вызывал какое-то детское уважение. Этот человек настолько уверен в своих словах, что даже чушь про детские мультики несет так уверенно и вдохновляюще. С годами практики и одних и тех же инструктажей Гето для себя принял: бред с номенклатурами составляющих разных аптечек он так и не запомнил, зато всегда проверяет наличие аптечки и фиксирует в нательном блокноте перечень лекарств и сроки реализации, потому что есть вероятность их замены. Чушь засела в его голове и дала корни. В прочем, у него это могло выработаться с годами практики. С этим вот придурком.***
— Хорошо! — Годжо стискивает в кулаках рукава толстовки и вытягивается весь в натянутую струну, которая вот-вот лопнет. — Что? — Сугуру тянет по нему ленивым взглядом. От Годжо сводило горло, как от вина, которое ты не хочешь пить, но тебя заставляют. Он разъедал язык и давал мерзким запахом в нос, а потом, точно-точно, бахнет и в голову. Оставалось только держать оборону — не тронь, а то убьет. Не давать себе даже возможности оценить не с точки зрения полицейского, а оглядеть как положено бывшему любовнику: посмотреть на задницу, на руки, на губы. Прищуриться, дать себя заметить. Зафлиртовать совсем капельку, дать только намек на вероятность. Как бывшему парню: озаботиться ментальным состоянием, убедиться, что все шарики и ролики на месте. Не пялиться. Не проявлять заботу. Не разговаривать по душам. Ни в коем случае не смотреть дольше положенного. — Ты выиграл, Сугуру. — Да я с тобой и не играл. Ты в себе? — Гето поднялся из-за стола, где описывал в блокноте состояние подопечного. Удовлетворительное. — Напоминаю, Годжо. — Он поднял на него тяжелый взгляд и выстроил стену — я тебе, блять, не Сугуру. — Если ты вдруг обдолбался испарениями свежего воздуха: ты не в детском саду. И мы с тобой не делим игрушки. И не меряемся членами на тихом часу. — Неужели тебе доставляет все это удовольствие? Гето сбегает, как крыса с корабля, и вряд ли Сатору это не заметил. Не было ни грамма наслаждения в происходящем. Сугуру не лелеял в мечтах, что будет охранять его жизнь таким образом. В его планах когда-то было другое: уют там, комфорт и удовлетворяющая романтика. Такая жизнь. Такая ценность. А не проверка на вшивость каждого почтальона на велике, подъезжающего ближе положенного к газону его клетки. Он никогда не мечтал увидеть такого Годжо. И никогда не хотел, чтобы их взаимодействие было травлей. Но правила этой игры рисовала небесная канцелярия, а не розовые фантазии. И именно по этой причине он каждый день там. Смотрит замки и скважины, смотрит на фундамент и механические приборы. Не смотрит на Годжо и не ест его, как мороженное в самый жаркий в году день. И даже если его язык и зубы чешутся, чтобы заговорить о чем-то более важном, чем глухие отговорки на истеричные выпады, он не будет этого делать.***
Сатору не встречает его влажным после душа с полотенцем на бедрах. Не роняет на пол вещи, чтобы, выгибаясь, поднять. Он не закусывает губы, не стреляет взглядами, он вообще не делает ничего такого, что можно было бы двусмысленно понять. Единственное, что происходит — это обычная бытовая жизнь Сатору Годжо. Удаленная работа над каким-то проектом, а поэтому — темные круги под глазами и трясущиеся от кофе кончики пальцев. Ночные посиделки за документалками про космос, а поэтому — растрепанный сонный вид, мятая футболка и шорты. Полное отсутствие навыков готовки, а поэтому — запах гари и выброшенная в помойку почерневшая кастрюля. Ничего нового для Гето. И это хуже всего. Он не хочет вспоминать, как приятно быть увлеченным Годжо и как легко в него влюбляться. Как много в нем самых обычных вещей, таком особенном и безумно красивом. Он не хочет, чтобы приевшаяся сексуальность снова пылала вспышками эротизма. И чтобы в голове снова был аншлаг. Суп из переваренных мыслей и эмоций. Но Годжо сонно смотрит на него, завернувшись в плед на диване с консолью в руках. И вести себя как осознанный взрослый становится невозможно. — Тебе идет форма, — говорит Сатору и отворачивается обратно к телику. — Я рад, что у тебя все получилось. Боевая стратегия Годжо рушится, безразличие тает, и это то, что происходит с Гето каждый божий раз — он ведется на манипуляции Сатору, как студент на возможность халявного зачета. Он не маленький, не глупый, он все прекрасно понимает, но делать ничего с собой не может. И колени чуть косятся, он грохается в кресло напротив, и смотрит, смотрит, смотрит, потому что вероятности не смотреть теперь не существуют. Да, это Годжо Сатору. Заебал кого-то настолько, что сидеть ему и сидеть в этом городишке на отшибе мира. И что десять, пятнадцать лет назад, что сейчас — все та же слабая точка Гето Сугуру. — Да. Да, это… Действительно то, что у меня вышло. — Слова мажутся по рту, как растаявший шоколад, как маршмеллоу в кипяточном какао. — У меня тоже было все хорошо. — Из колонок телевизора воет табличка «гейм овер». — Ну, до того как я решил, что мне скучно живется в моем пентхаусе и перешел дорогу серьезным ребяткам. — Ты живешь плохими идеями. — Гето закатывает глаза и откидывается на спинку кресла, но взгляд возвращает обратно на растрепанную макушку. — Думаешь, эта — самая худшая? Сатору косится на него нечитаемым взглядом, но вопрос ясен, как солнечный день. Потому что Гето обязан ответить: «Нет, Сатору, была идея похуже». Которая привела ко всем последующим событиям. В том числе и к тем, где ты сидишь под пледом в программе защиты свидетелей. А я пялюсь на тебя все тем же влюбленным по уши взглядом. — Нет, Сатору. Однажды ты предлагал угнать тачку директора школы. Сатору смеется. — Здорово было потрахаться там. — Нас отчислили. — Ага… — Годжо ему по-лисьи улыбается, щурится, тянет слова. — Нас. — Говна ты кусок, Сатору Годжо. Каким был, таким и остался. По истечению срока его психолог озолотится на проработке новой травмы. Гето будет сидеть на кушетке и плакаться, как бы у них было все здорово, если бы не. А психолог в это время на калькуляторе умножать суммы на часы. Но, положа руку на сердце, да, было здорово там потрахаться. И в кабинете отца Годжо, и в тесной раздевалке на пляже, и на полу под кондиционером, и на чердаке бабушки Сугуру, и даже просто в кровати, пальцами высчитывая все миллиметры чужой кожи. Было здорово, лучше всего на свете, лучше всех остальных. Сугуру считает, что такие вот вещи подвластны факту — первая любовь она, ну, всегда будет той самой любовью. Глупой и обреченной, полной ошибок, за которые потом всю жизнь будет стыдно. За первый слюняво-неловкий поцелуй, невставший из-за нервяка член, за тупые-тупые-тупые переписки, за чересчур громкие слова и за то, как все банально закончилось. Как у всех. За понимание — вы ни черта не были особенными. — Представь, что все сложилось иначе, — говорит Сатору почти на распевку, откидывает голову на подушку и смотрит теперь в упор. Гето хмыкает и говорит вслух, хотя вообще не собирался: — Думаешь, я никогда не представлял? Что они не ругались из-за взглядов на будущее. Что все эти «а если» не сломали их пополам. Что они повели себя по-взрослому и приняли решение бороться с проблемами по мере их поступления. Что съехались, спали каждый день в одной кровати, трахались до звезд в глазах и ходили в кино и по магазинам. Что поздравляли с окончанием учебы. Что тесно обнимались в тяжелые дни. Поддерживали друг друга. Срались из-за ерунды и мирились. Притирались. Что не замечали бы появившиеся морщинки и разницу в телосложении видели бы только в сравнении со старыми фотками. Что не случалось бы коленок соцработниц. Не было бы верениц отношений и расставаний. Бесконечных первых свиданий и рассказов о себе. Бесконечного разочарования в себе и других. И тех самых дней, когда сидишь и представляешь, что могло бы быть, если бы все сложилось иначе. Думать каждый день, а сожалеет ли он, тот, который на другом конце этой линии. И мечтает ли, чтобы. — Думаю, ты только и делаешь, что сталкеришь меня в соцсетях и наяриваешь на фотки. — Говоришь так, будто знаешь, каково это. — Гето улыбается спокойно и привычно, потому что сквозь десять лет этот разговор ощущается именно таким. Раньше они только так и общались. Правда в блестящей обертке иронии. — Моя любимая, где ты стоишь на пляже в красных шортах. Пиздец, я думал, что член сотру. — Моя — где ты в костюме ведьмочки на каком-то ебанутом комикконе для поехавших. — И кто здесь еще поехавший. Они вместе тихо смеются. Сатору под этот звук сползает с дивана вместе с пледом и перемещается на пол, к ногам Гето, укладывает голову на колено и позволяет чужой руке теплом лечь на волосы. — В таком дерьме я оказался, Сугуру, ты себе даже представить не можешь. — Почти мурчит, как кот от поглаживаний любимого хозяина в хороший сытный день. — Не спасет меня эта программа. Но я очень рад, что свои последние часы провожу в твоей компании. — Не мели ерунды. Уверен, твой адвокат только и делает, что рвет задницу напополам, чтобы засадить за решетку каждого плохого парня, что перешел великому и ужасному дорогу. — Гето вплетает пальцы в такие мягкие волосы, и от ощущения поглощающего комфорта тянет в сон. Где будет все чуть лучше, чем на самом деле. — Мой адвокат? — Годжо хмыкает и трется щекой о грубую ткань форменных брюк. — Мне бы тут и сам Дьявол не помог. — Он же твой папочка. — Скучаю по временам, когда моим папочкой был ты. Сугуру до боли сжимает челюсти. В ушах бьет топот бегущей под кожей крови. Нахрен они вообще об этом заговорили.***
Конечно, Сатору не нужно крутить задницей, чтобы манипулировать сексуальными желаниями Гето. Достаточно той херни, что он вытворил на днях, чтобы срослись в новизну все те нитки, за которые он привык дергать.***
Все плохие парни за решеткой. У Годжо Сатору охранник погоняет охранника, берут его на каждое заседание суда в круг. Он в большей безопасности, чем картины в Лувре. Не сказать, что без участия Гето. Вообще, закуривая сигарету у участка, Сугуру смиренно думает, что вряд ли они снова заговорят. Даже под прицелом ружья он больше не ввяжется в диалог с этим человеком. Никаких больше мыслей о розовом завтра. Отчаяние, пришедшее с окончанием программы защиты свидетелей, въелось под его кожу и мускулы. Если бы они тогда не расстались, если бы повели себя иначе — возможно, все сложилось бы хуже, чем пятерка-другая паршивых романов. Не факт, что Гето не сошел бы с ума и не прилег на койку среди четырех белых стен под присмотр санитаров. Или — да может он бы этого гребаного Годжо Сатору вообще нахрен не пережил. Наркотики, алкоголь, селфхарм — в мире много плохого, что могло с ним случиться. От: Шизик Эй, Сугуру, хочешь сходить на свидание? 14:32 Я в долгу за твоей неоценимый труд 14:32 Если не согласишься, расскажу всем, как ты подкинул улики 14:33 Ради меня :) 14:33 Гето блокирует телефон и сжимает в кулаке, пока чехол грустно хрустит. По телу бегут мурашки, спотыкаясь друг об друга, как пьяные. Вот как должно было быть правильно. Так, блять, и случилось.
