aster

Даби сложно сказать, что именно вытеснило его из спокойного, чёрного небытия. Тишина комнаты? Толстые стены запирали его в вакууме дрёмы. Он не слышал соседей, а это любому покажется непривычным после пары ночей в обществе Лиги. Не слышал и шума улиц… Так ещё и из-за блэкаут-штор создавалось впечатление, что мира за пределами квартиры не существует: ни машин, ни фонарей, ни поблекших на фоне неоновых вывесок звёзд. Темно, будто в гробу – что за жизнь у этих богачей! Так может, он проснулся из-за воспоминаний? Вечное молчание Старателя и слишком тяжёлые для тринадцатилетнего пацана мысли когда-то смешивались в адский коктейль коротких, но мучительных снов, из-за которых он постоянно чувствовал себя невыспавшимся и усталым. Это – и запах душистого османтуса. Мама сама делала спрей с эфирными маслами для его постельного белья. Обещала, что это поможет ему уснуть и спать всю ночь, хотя не помогало, даже когда его подушка уже напоминала кустарник. Он зарылся лицом в подушку, на которой лежал сейчас. Никакого османтуса. Только шлейф чужого одеколона и уже почти выветрившийся аромат секса. Пот и сперма, решил Даби, нравятся ему больше древесно-дорогих помоев, которыми душится Ястреб. Ястреб. Он у Ястреба. Понятно, почему в комнате так тихо и темно. Непонятно только, почему так пусто. Может, Ястреб уже улетел по своим птичьим делам? Который, интересно, час? Сколько Даби удалось поспать до того, как его разбудил кошмар? Кошмары – ещё одна подстава от мамочки. Ему досталось не только её приспособленное к холодным температурам тело, но и «плаксивость» (как любил называть это отец) – обнажённое, беззащитное нечто, стенающее под плетьми жизни. Он рыдал, он устраивал истерики, он изводил себя и окружающих. Слава богу, в мире существовали сигареты, пирсинг-салоны, чёрная одежда и крылатые герои-мазохисты. Иначе Даби пришлось бы найти гораздо менее привлекательные способы бороться с собственными «заскоками» (ещё одно словечко папочки). Кошмар – подумаешь? Да Даби даже толком не помнил, что ему снилось. Он пережил предательство. Он пережил самосожжение и собственную фотку на камидана. Пережил трёхдневный голод, отсос за возможность помыться и первую стычку с группой каких-то отбитых маргиналов (он, кстати, подпалил им ноги, чтобы они его не догнали; и всё ради каких-то пятнадцати тысяч йен – ха! да вонючий испанский одеколон Ястреба стоит дороже!). А это – кошмар, и всё в нём ненастоящее. Так что ему стоит заткнуть истеричку в своей голове. Десять вдохов-выдохов и стакан воды. Тело Даби – тяжёлое, чужое, и двигается оно как-то неестественно. Он ищет одежду, но находит только трусы и футболку. Наугад бредёт к двери, потому что не уверен, что не спалит квартиру Ястреба, если воспользуется причудой. Почему он не хочет спалить квартирку Ястреба? Ну, глупо было бы потерять такую отличную возможность отдохнуть от Лиги, нормально пожрать и покиснуть в огромной ванной, параллельно размышляя о стоимости всех уходовых средств на полках («Хм, действительно ли Ястреб ради своих «антигеройских убеждений» готов отказаться от масла для душа Л’Окситан?»). И, конечно же, хорошенько потрахаться. Патронаж секс-символа геройского общества не обходится без бонусов. Секс-символ этот, кстати, оказывается дома. Устало пялится в экран ноутбука. На ногах треники, на голове простой чёрный ободок. На шее – россыпь засосов, на стройной талии – красноватый след от горячей ладони. Что-то довольно зудит в груди Даби. Есть особое удовольствие в том, чтобы изуродовать предмет искусства. Например, выплеснуть кислоту на какого-нибудь Густава Климта. В Ястребе золота не меньше, чем в «Поцелуе», а кислота, перманентный маркер и томатный суп (хотя… кто вообще пропустил бы в музей людей с томатным супом в сумке?) – какая-то детская забава в сравнении с собственническими метками. – Который час? – интересуется Даби. – Скоро четыре утра, – отвечает Ястреб, не отрываясь от ноутбука. И тут же, не меняя тона, спрашивает: – Ты чего не спишь? Четыре утра? Даби кончил в него два с половиной часа назад. Потом прижал к себе его размякшее после оргазма тело, и прикрыл глаза, представив мир, в котором Ястреб добровольно бы раздвинул перед ним ноги. Странно, что его не разбудили и не выставили за дверь (тем более после того, как Даби самозабвенно назвал Ястреба жадной до его спермы шлюшкой). Случайная возможность провести ночь в чужой постели, видимо, была включена в ту самую бонусную программу… – А сам? – Даби рыщет по огромной кухне в поисках воды. Тут стерильно чисто и пусто, как будто он оказался в кукольном домике. Жилая ли это вообще квартира? Или так – очередная декорация для очередного шоу? – Противно лежать со мной в обнимочку, а? – Я отчёт дописать должен был. – Не особо впечатлившись фразой Даби, Ястреб щурится, глядя в экран. Потом стучит по клавишам, победоносно нажимает enter и наконец отрывается от ноутбука. – Так тебе кошмар приснился, или что? Он что, во сне кричал? Ястреб слышал его учащённое сердцебиение? Оставил в кровати перо? Или он может чуять страх, слабость, немощность, «никчёмность» (да заткнись ты уже, пап)? – С чего ты взял, что мне снился кошмар? Ястреб тычет пальцем в свою щёку, и когда Даби не понимает, что он имеет в виду, встаёт с места, подходит к нему и мягко касается лица. У Ястреба красивые широкие ладони, а кожа – нежная, и от неё приятно пахнет каде с розмарином. Серьёзно, кто он без своих французских кремов? – У тебя кровь пошла. – Ага. – Даби отстраняется от него и с поиска воды переключается на поиск салфеток. – Разрыдался, когда ты ушёл от меня. – Так что тебе снилось? – Ястреб открывает как будто бы случайный ящик и протягивает Даби рулон салфеток. Чёрт, да он правда мысли читает. А ну-ка! Заткнись о кошмарах, иначе останешься без бровей! – Я как раз закончил с документами, так что… – Что? Поиграешь в психолога, а потом запротоколируешь всё дружкам? Салфетки раздражают кожу, а от кровавых дорожек остаётся что-то вроде сухой корочки. Прежде, чем он решает умыться, Ястреб споласкивает пальцы под краном и аккуратно массирует его щёки. Запах каде и розмарина от влаги только усиливается. – Я надеялся, вопрос о твоей паранойе закрыт… Думаешь, я побегу к героям с новостью о том, что злодею Даби приснилось, как он пришёл на встречу с Лигой голым? Даби усмехается. – Серьёзно? Думаешь, мне такое снится? – Должен же ты чего-то бояться, – бормочет Ястреб. Он уже отмыл его щёки и теперь просто гладит чужое лицо. Его пальцы очерчивают брови и контур губ, нежно гладят скулы и местечко за ушами. Такие касания для них – редкость. Даби они достаются в качестве божьего дара. Между неторопливыми поцелуями ангел жертвует ему свои ласки. Вот тебе медовая улыбка, вот тебе взгляд, в котором чуть больше паточной влюблённости, чем надо. Ангел переслащивает, переигрывает. – Я боюсь, что у меня задница слипнется от твоей любезности. Ястреб закатывает глаза. Лишает его своих заботливых рук и кивает в сторону ванной. В коридоре спрашивает: – Ты всегда таким был? Или тебя кто-то сильно обидел? О, Ястреб, думает Даби, старайся получше. – Жених бросил меня в день свадьбы. А после этого под машину его любовницы попала моя собака. Она была мне вместо матери. – Любовница или собака? Ястреб включает свет в ванной комнате. Из-за белого кафеля тут слишком светло. Как будто они в больнице. – Что? – Кто был вместо матери – любовница или собака? – А какой вариант тебя сильнее растрогает? – Я был растроган уже на моменте с женихом, так что… Ястреб усаживает его на край ванны и выбирает с полки самый маленький тюбик. Даби думает, что по законам французских-американских-плевать брендов, этот маленький тюбик – самый дорогой. Насколько же далеки богачи от бедных, раз за меньшее готовы платить больше? До встречи с Ре-Дестро Лига покупала только «семейные» товары (ну, знаете, полтора литра шампуня «13 в 1» по акции), а до Лиги Даби жил ещё хуже… Всю сознательную жизнь он плевался в сторону людей, финансово способных купить говядину, а тут его собираются намазать какой-то пахучей прелестью. Делает ли это его беспринципным ублюдком? – Не морщись. – Ястреб зачем-то целует его в макушку. Даби закрывает глаза, и чувствует, как чужие пальцы размазывают по его щекам крем. Крем холодный. И пахнет мамой. Это потом уже Даби узнал, что она сначала наносила на лицо крем, а потом тоналку, консилер, пудру… Всё, чтобы дети не видели синяков. Синяков они действительно не видели, но знали о них. А что делать? Тойе было тринадцать, и защита матери не входила в число его приоритетов. А Шото, кидавшийся на отца во время «небольших споров» (ой, да кого он этими словечками пытался обмануть?), и так отхватывал на тренировках. Даби думает, что встань на защиту мамы Фуюми и Нацуо, Энджи бы этого просто не заметил – эти дети для него буквально не существовали. – Я же сказал, не морщись. – Ты бросишь меня из-за мимических морщин? Даби открывает глаза и встречается с Ястребом взглядом. Тот кажется задумчивее обычного. – Нет. Я найду повод потупее. – Я в тебе не сомневался, пташка. Ястреб опять целует его в макушку – причём делает это так, будто у них такое в порядке вещей. Ещё чуть-чуть, и Даби к этому привыкнет. – Пойдём в спальню. Я хоть чуть-чуть посплю перед патрулём. Пообжимаемся и всё такое. Пообжимаемся и всё такое, думает Даби. – Больно ты мне нужен. – А зачем же ты тогда ко мне вышел? – Взгляд у Ястреба лукавый, и Даби очень хочется разбить его самоуверенность о бетонную стену прозаичности. – Я хотел пить. Ястреб не теряется: – Понял. Когда Ястреб садится на кровать, пёрышко уже тычет в Даби бутылкой с водой. Судя по температуре, её надо было искать в холодильнике. Ястреб стягивает с головы ободок, его длинные неуложенные волосы падают на лоб и глаза. От этого он кажется младше своих лет, совсем юным и неискушённым – как будто не готов ради всего хорошего и против всего плохого грохнуть своего коллегу, а показав Даби труп, позволить трахнуть себя в рот (был у Даби пунктик на убийства, это правда, ну так и половое созревание застигло его при общении с маргиналами). – Ты пялишься, – улыбается Ястреб. – Ты похож на цыплёнка. Даби ложится на спину, а Ястреб – прилипчивая зараза – лезет под его руку. В конце концов, всё заканчивается тем, что он укладывает голову на чужое плечо. Скобы под футболкой его как будто не смущают. – На милого цыплёнка? – На писклявого и лохматого. – Даби запускает пальцы в пух у крыльев Ястреба, из-за чего тот начинает ёрзать на кровати. Он не издаёт ни звука, но хмурится, и Даби это замечает. – Ты типа чувствительный после секса в своих… птичьих местах? – Я вообще чувствителен в моих «птичьих местах», если ты не заметил, – бормочет Ястреб, но руку убрать не просит. Затравленный геройским обществом лузер. – Заметил, – хмыкает Даби, не лукавя. Он однажды довёл эту пташку до оргазма только с помощью ладоней на его крыльях. Но руку он всё-таки убирает и говорит: – Что-то я не в настроении удовлетворять твой кинк на сверхстимуляцию. Так, хотел потупить перед сном. Ястреб поднимает голову. Теперь он лежит на плече Даби щекой. – А что тебя усыпляет? – Ничего, – говорит Даби. – Усталость? Ночь? Из-за чего люди обычно спят? – Я имел в виду, что помогает тебе заснуть? АСМР с мылом? Белый шум в виде криков Шигараки и Спиннера, играющих в приставку? Колыбельные? – Как будто ты начнёшь резать у меня под ухом мыло или позвонишь этим идиотам… – Да, ты прав, – смеётся Ястреб. – Я и колыбельных-то не знаю. Мне никогда их не пели. – Он молчит, а потом тихо, с какой-то хрупкой нежностью спрашивает: – А тебе пели колыбельные? – Я ни одну не помню, – просто отвечает Даби. Когда мама ходила по комнатам, чтобы пожелать каждому из детей спокойной ночи, Тойя говорил ей уходить. А если она не уходила, он кричал на неё и швырял в её сторону подушкой. Колыбельные, красивые и трогательные, она пела Нацуо, спавшему в соседней комнате. Но Тойя закрывал уши ладонями, стоило маме затянуть минорную нотку. Зачем ему колыбельные, если он давно не ребёнок? Зачем ему мамочка? Зачем ему всё это? – Мне и сказок не рассказывали, – зачем-то делится с ним Ястреб. Заговорчески прищуривается. – Расскажешь мне сказку? – А ты после этого от меня отстанешь? Я вообще-то пытаюсь заснуть. – Обещаю. Глаза у Ястреба честные-честные, и Даби начинает. Сначала говорит первое, что пришло в голову (а в голове у него всегда одно и то же), а потом увлекается: – Жил-был Дедал. И был у него сын Икар. Дедал с детства рассказывал ему, как он хочет похитить солнце с небосвода. Он надеялся, что его сын Икар ему поможет. Когда Икар стал взрослым, Дедал сделал ему восковые крылья – это единственные крылья, которые он сумел сделать. На них можно было летать, и Дедал пообещал сыну пустить его к солнцу с рассветом – чтобы Икар забрал солнце юным и беззащитным. Икар спал как младенец, а Дедал не мог заснуть. Он взял крылья и отнёс их к ночному огню, чтобы любоваться ими всю ночь. Но у огня крылья начали таять. Дедал понял, что его мечте не суждено сбыться, надо было делать новые крылья, из другого материала. Наутро он сказал Икару, что у него ничего не получится, но не объяснил, почему, ведь ему было стыдно за то, что у него не получились хорошие крылья. Икар разозлился. Он подумал, что отец не верит в него, не доверяет ему сокровенную мечту. Он схватил крылья, надел их на спину и вознёсся в небо. Чем выше взлетал Икар, тем тяжелее ему становилось лететь. И вскоре крылья растаяли на жаре, обжигая Икара горячим воском. Он упал и умер, разбившись о воду. Ястреб долго молчит, как-то прибито и потеряно. Его пальцы гладят ногу Даби по коже без шрамов. Как будто пытаются убаюкать боль и обиду в его теле – теле преданного сына. – Даби, – начинает он, но тот его обрывает. – Ты обещал отстать. После глупого рассказа колотится сердце, словно кто-то перекрутил механизм музыкальной шкатулки, и он теперь крутится, как бешеный: музыка быстрая, фигурки танцоров взволнованно вертятся вокруг своей оси… Ещё чуть-чуть, и он бы расплакался. «Чувствительный мальчик», да, папа? А как не быть чувствительным к падениям с такой высоты? Вот бы Дедал выловил Икара из моря рыболовными сетями и сказал: «Как красиво ты летел! Даже солнце не казалось таким ярким!» Но монстров создают из тщеславия, а не чтобы их любить. И не чтобы по ним скорбеть. Какая жалось, малыш Тойя, думает Даби, он плевать хотел и на тебя-живого и на тебя-мёртвого. Даби настолько погружён в свои мысли, что когда Ястреб касается его губ своими, он хватается за его плечи. – Чш-ш-ш, это всего лишь я… Ястреб обнимает лицо Даби ладонями, и оно как будто становится нежным ночным цветком. Даби распускается под звёздными поцелуями, под искристой игрой пальцев на мёртво-живой коже лица. Прикосновения нежные, трепетные. Поверь Даби в происходящее – и признался бы Ястребу в любви. Почему нельзя просто взять и притвориться, будто всё это – правда? Вопросы, прикосновения, имя Даби, произнесённое надломленным чувствами голосом. Энджи Тодороки вселил в Тойю ложную надежду, почему хотя бы сейчас… Впрочем, он просит о слишком многом. И о том, чего ему совсем (совсем-совсем, да, папа?) не надо. Даби просыпается с гудящей головой. Не от кошмара. Подушка у губ в слюне (какой же он мерзкий), а веки как будто опухли от долгого сна. В комнате светло. Утро? Он оглядывается. Нет, не утро. Он в спальне Ястреба, окна выходят на запад. Значит, день? Даби щурится. Кто из них открыл окна? Да и зачем – были же блэкаут-шторы… Наверное, Ястреб. Ястреб, который уже несколько часов как носится по городу, спасая недотёп от жуликов и извращенцев. Как образ этого псевдо-святоши с модельной внешностью мог показаться Даби чем-то большим, чем то, что он из себя представляет? Насколько же жалким и одиноким он чувствовал себя в тот момент? Даби встаёт с твёрдым намерением вылить на себя половину дорогущего шампуня Ястреба. И сделать ещё какую-нибудь мелкую пакость. Не закрыть холодильник? Развязать все шнурки на кроссовках? Его останавливает звук входящего сообщения. Свой телефон он находит на зарядке, хотя на зарядку он его точно не ставил (у него и зарядки с собой не было, он же не планировал здесь ночевать). В мессенджере десяток сообщений от Тоги. Она делится впечатлениями о… чём-то, что Даби не очень понимает. Он обещает перечитать всё после душа, а пока отделывается эмодзи «окей», на что Тога тут же реагирует обилием сердечек, бантиков, ножей, капелек крови, вампиров и… Так, что-то написал Спиннер, причём с телефона Твайса. Попросил купить (или выкрасть у кого-нибудь) телефон. Потому что старый телефон Спиннера героически погиб под причудой Шигараки (он проиграл Компрессу в карты и не хотел, чтобы его позор увековечили в групповом чате). Твайс от себя добавил, что на покупку телефона у Даби нет денег. Что, впрочем, не стоит связывать с уровнем его благополучия и успешности. И ещё, что он неудачник. И только потом Даби замечает ушедшие вниз сообщения Ястреба. Первое, что бросается ему в глаза в личной переписке, – ссылка. Даби открывает её прежде, чем успевает подумать о том, что это может быть какой-то уловкой начальства Ястреба. А сайт он видит до того, как решает заблокировать телефон и утопить его в туалете. На экране изображены какие-то чёрно-синие переплетения, и их перекрывает надпись «Икар невероятен». Даби тяжело сглатывает и всё-таки блокирует телефон. Но не для того, чтобы от него избавиться. Просто… ему нужно пару секунд, чтобы это осмыслить, окей? Это так странно… Всю жизнь Тойя говорил, но никто его особо не слушал. А Ястреб зачем-то обращался с редкими откровениями Даби как с жемчужинами Акойя. Это просто слова, думает Даби. И для него, и для меня. Даби вновь включает телефон, чтобы написать Ястребу, что тот идиот. Романтичный, чувствительный, заносчивый, лживый… Но опять отвлекается – на его сообщение. «Солнце – это просто звезда. Огромная и горячая. Боюсь, я никогда бы не ринулся навстречу солнцу, даже со своими крыльями, но звезду с неба тебе подарить – пожалуйста. Я купил её за полторы тысячи йен! Так что забери её и не думай о Дедале». Почему нельзя взять и притвориться, будто всё это – правда? Что на небе есть маленькое подобие солнца, которое Ястреб назвал «Икар невероятен»… Даби ухмыляется и швыряет телефон на кровать. Впрочем, следит за тем, чтобы тот приземлился на подушки, пропахшие чужим одеколоном и сексом. Что за глупое название?.. Хотя… Вполне подходит Ястребу. (А ты, пап, заткнись.)