Мои мертвые друзья

В темном заброшенном доме тихо и жутко. Старые половицы скрипят от каждого шороха, в стенах ползают мыши, а из окна мрачно выглядывает детская игрушка. Идеальное место для обитания бомжей, зверей и потусторонних сил. Кто-то говорит, что в доме живут души хозяев; кто-то слышал, как из глубин доносился детский хохот; а кто-то видел парня с искаженным лицом. Данила, как потомственный экстрасенс, приехал по очередной просьбе жителей. Этот дом ему уже давно знаком. Раз в месяц (иногда даже чаще) Кашин приезжает по просьбе жителей провести обряд, чтобы духи успокоились и отстали от деревни на некоторое время. Эти гнилые доски и страшный вид не нагоняют ужаса. Данила будто бы и есть воплощение этого дома. Неприступный, холодный и жуткий. Откидывая полы своего черного пальто, мужчина медленно вдыхает. Запах сырости, пыли и дерева. На полу появляются руны, пентаграмма, заключенная в круг, которые Кашин рисовал мелом. Ниточка дыма от благовония поднимается выше, к потолку. Оно точно пригодится, ведь дом не посещали уже два месяца, а обряд предстоит весьма тяжелый. Со свечей, уже потрепанных временем, каплями течёт воск. — O audi nomina infera: Abaddon, Kali, Sekhmet et Dagon, bibe e poculo tuo. Verte horologicum, ostendens tuum athame, — перебирая в руках четки, Данила замолкает, прислушивается к звенящей тишине, после продолжает, — ferulam vel gladium ad puncta cardinalia, et invoca principes inferni, satanam ab aquilone, Luciferum. ab Occidente, Belial ab austro et Leviathan ab oriente. Неужели не получилось? Кашин заметно напрягается. Но свечи поочередно начали потухать, по ним нечто приближалось к мужчине. Раз, два, три, четыре, пять... Последний огонек обрывается рядом. Впервые в темноте стало не по себе, энергетика вокруг менялась быстро. Дом начал выть неестественно и страшно, люди, что находились за пределами, бежали к своей деревне с криками. В щелях заколоченных окон только и мелькали огни фонариков. — Ну здравствуй, — горячее дыхание опалило ухо. Из густой тьмы рисовался чужой силуэт. Узловатые пальцы медленно вели по чужим рукам, подцепляя ворот пальто и отбрасывая его подальше. — Можно было обойтись и без всех этих "прелюдий", — нечто указывает в сторону благовония, — ты же знаешь, что с твоей головы даже волосок не упадет. — Ты так говоришь каждую встречу, а после... — Данила глухо прокашлялся, сводя брови к переносице. — Руслан, в прошлый раз мне пришлось уверять всех, что в этом доме не было никаких жертвоприношений. А всё из-за того, что ты не можешь сдерживать свои порывы. Тушенцов недовольно цокает, но сильнее напирает, подходит ближе. Руки блуждают по телу, обводят мягкие бедра, ведут по пояснице и выше. Как будто позвонки считает. Странно это всё, как можно ощущать "человека", которого уже нет в живых? Но вот он здесь, горячий и одновременно холодный. От полупрозрачной кожи веет жаром, как от печи, но темная энергия не сильно воодушевляет Данилу. Давит слишком сильно. — Контролируй что ты делаешь, я как ни как сюда два часа ехал, чтобы ты дал мне в жопу и успокоился, — мужчина может еще бы повозмущался, но чужие острые клыки сомкнулись на мочке уха. Приземляясь неприятно на пол, потухшие свечи катятся в разные стороны. А Руслан не останавливается. Открывает зажившую шею, оставляя на ней поцелуи и незаметные укусы. Губы касаются небрежно, но с сохраняемой "аккуратностью". Данила явно не захочет, чтобы у него отсутствовал где-то кусок кожи или была прокусана сонная артерия. Ему еще жить и жить. Черный теплый свитшот мешается, в нем слишком душно и жарко становится. Поэтому вещица летит куда-то в сторону, открывая вид на добрую половину Кашина. Среднее телосложение, с небольшими боками. Тушенцов был готов их съесть прям сейчас Оставляя полосы от ногтей на теле, внутри все бушует. Возможно есть плюсы в долгом воздержании от человеческой плоти. — Хватит, — Данила выдыхает, его держит в заложниках жар и отвратительное благовоние. Теперь он похоже понимает, почему духи их не любят. Воняют старой бабкой и ладаном. Руслан не реагирует на чужие нападки, а переходит ближе к делу. Остатки одежды спускаются вниз к щиколоткам. Чужие ноги раздвигаются шире, призывая не тянуть. Впрочем, Тушенцова дважды просить не нужно. Он двумя пальцами оглаживает сфинктер и проталкивает фаланги, двигает медленно, иногда на манер ножниц. Не то чтобы в планах было растягивать Данилу, но порвать его не хотелось, и... Вдруг рыжий соизволил подготовиться к ночи и не томить ненужной возней? Сверху послышался неровный вздох. Кашин держит руки над головой, не мешает. Было бы глупо отрицать то, что секс с Русланом хороший. Они вполне удовлетворяют друг друга как партнеры, но все равно сомнения по поводу такого союза оставались. Хотя, их же связывает только договор. Но от мыслей отвлекает резкий толчок и неприятные ощущения, четыре пальца доставляли раздражающую тупую боль внизу. Брови заламываются, сводятся к переносице. Внутри сжимается все, а душный запах только ухудшает ситуацию. Но мягкие губы, осыпающие грудь и ребра отвлекают от тянущего ощущения. Из горла вырывается хриплый скулеж. «Руслан...» — злой шепот уходит в пустоту, пока пальцы медленно двигаются внутри. Нужно просто перетерпеть. Тушенцов же аккуратно гладит чужой живот, он не думал причинять такую боль, только припугнуть хотел. Перестарался видимо. Но все таки Руслан продолжает растяжку, параллельно что-то шепча в надежде утешить. Рука ведет по теплой коже вниз, к бедру. Пальцы проводят по внутренней стороне, мягкой и нежной. Забавно, что даже тут веснушки. — Встань на четвереньки, кис. «Мудак» — повисает в воздухе, оставаясь без ответа, пока Данила все таки исполняет просьбу. Он прогибается в пояснице и чувствует, как крупная головка медленно входит. Дышать становится тяжелее, а веки наливаются свинцом. Нападает усталость. Хочется закрыть глаза. Внутри приятная заполненность, которая выбивает сдержанный короткий стон. Руслан подается бедрами вперед, толкаясь глубже и нависая над телом. В такие моменты он ощущает себя живым, жалко, что секс единственный способ почувствовать это. Руки умещаются на талии, и ладонь скользит вдоль к пояснице, надавливая на нее. Когда Данила незаметно виляет задницей, Тушенцов начинает набирать темп. Четкий и медленный. Растягивая собственное удовольствие, он выходит практически полностью и толкается до основания. Внизу Кашин неловко постанывал, переодически задыхаясь от нахлынувших ощущений. Так горячо и вязко. Взгляд падает вниз на собственный член, с которого капала смазка на половицу. Даже образовалась маленькая лужица. Лицо наливается розовым от стыда и жара в доме. Перед глазами как будто зажигаются маленькие огоньки, когда Руслан набирает скорость. Грудь стискивают плиты, воздуха не хватает совсем. Непроизвольно разъезжаются в стороны ноги, царапаясь о старое дерево. Наверное останутся синяки. Но сейчас это неважно, когда Тушенцов зарывается рукой в рыжие волосы и тянет их на себя, поддерживая мужчину за грудь. — Дань, дай послушать твой голос, а, — обветренные губы касаются где-то за ухом, ведут по шее и оставляют на лопатке поцелуй. Отрывисто выдыхая, Данила расслабляется. Из напряженного горла вылетают надрывные стоны, из-за которых закладывает уши. Хорошо, невероятно хорошо. Хочется больше. Кашин рукой тянется к своему члену, пальцами стимулирует головку. Даже не старается вникнуть в чужой ритм. Все становится расплывчатым из-за слезящихся глаз, которые стремительно намокают. Еще чуть-чуть, совсем немного осталось. Тушенцов кусает за шею, в этот момент тело одновременно парализует и пробивает волной. Ноги сводит настолько сильно, что Данила просто обмякает в чужих объятиях. Все становится ярким, всплывают вспышки, похожие на салюты. Член внутри двигается быстрее, пока Руслан не замирает. Высокий протяжный стон ощущается Кашиным как последняя капля. Двое кончают и валятся на пол от усталости. Удовольствие растекается по телу волной. *** — До следующей встречи, рыжий, — Тушенцов ухмыляется и растворяется с первыми лучами рассвета, которые проникали в дом сквозь незаколоченные щели. «Сейчас бы закурить», — проносится в мыслях, пока мужчина ищет свое пальто.