Если ты этого хочешь

“Если ты этого хочешь” — эхом отзывается где-то в голове и сильно позади, когда глазами в глаза ныряют. Эдвин падает на кровать. Матрас немного пружинит, но утягивает тело в себя, простыни стягиваются под ним и комкаются под руками. Эдвину хотелось бы провалиться сквозь от стыда, конечно. Он щекочет горло и звенит в ушах. Сейчас бы просто упасть и оказаться в какой-то другой комнате — если она вообще здесь может быть. Хочется закрыться руками и раствориться. Место из иллюзий, где мало света, обшарпанные стены и старые балки под потолком, через щели в котором едва живо пробивается тусклый свет. Еще больше хочется смотреть и не отступать, почувствовать и выпасть в правду из фантазий. Эдвин набирает воздуха грудью — как будто бы он ему действительно нужен, хотя сейчас кажется, что даже сердце бьется, да так сильно, что вот-вот остановится — и смотрит снизу вверх на силуэт в тени, сотканный из тени, почти невидимый, лишь с короткими тусклыми пятнами света на самом скучном. Король котов бросает пальцами и света становится немного больше. Теперь мускулистая фигура виднеется гораздо отчетливее и Эдвин не может перестать высматривать каждую ее малейшую частицу. Кот движется медленно, почти крадется, ступая мягко по деревенчатому полу, не оставляя и звука от себя, обходит полукругом так, чтобы Эдвин жадно ходил за ним взглядом и цеплялся, пытаясь увидеть больше, пока не останавливается у самого края кровати. Нажимает сгибом и продавливает под весом, замирает в ногах в прямой спине и костяшками пальцев перебирает от чужих ступней выше к коленям, зацепляя нижний край брючин. Эдвин подтягивает ногу ближе, приподнимается на локтях и невольно сглатывает не в силах перестать смотреть. Свет гранями разбивает по покатым плечам на острые углые ключиц в широкую шею и кадык натягивающий ворот, блестит тонкой цепочкой, разливается ниже на грудь и растворяется ниже в тени, когда он приближается, перекатывает плечом от плеча. Эдвину хочется спускаться взглядом ниже, трогать и ловить ртом воздух — сейчас он вдруг стал так необходим — и всё вокруг кипит, опаляя кожу, словно это что-то возможное для мертвого. Хочется смотреть, хочется отвести глаза, как это всё неправильно внутри тяжелым комом давит над солнечным сплетением. Его мысли, желания — где и как хочется трогать, гладить, сжимать, пробовать на вкус, даже если вкус не почувствовать. Так недозволительно — отголосками чужого звучит в ушах и зыбуче тонет в ощущении что все можно, что так и должно, что всё в порядке — растекается мурчанием и успокаивающим взглядом напротив. Если он хочет — он может. Здесь он в безопасности, здесь с ним всё в порядке. Колено упирается куда-то в бедро между разведенными ногами. Собственные руки от пальцев оголяют горячую кожу под тяжелой тканью, ложатся на талию и Эдвин готов поклясться, что чувствует трепетную дрожь под подушечками. Мужчина выгибается и Эдвин больше не хочет притворяться, что в его силах отводить глаза. Взглядом по ярким контурам и так хочется стянуть эту тонкую ткань, второй кожей обтянувшей грудные мышцы, красивое тело, пальцами пройтись по живому рельефу и чувствовать кожу кожей. Нажимает пальцами, где свет растворяется, сжимает и загребает по спине, второй рукой — чуть выше колена, придвигая к себе ближе. Напротив — мягкий прищур, а за ним в глазах только раствориться, потеряться между желтыми и зелеными ветвями и упасть в узкую черную дверь, растворяясь, потеряв источник света, когда свою накрывает чужая широкая ладонь. Эдвин не слышит вопроса, сглатывает и кивает, в голове бушует море о причал и волны все больше и больше, поднимается и с грохотом разбивается о самые звонкие камни, когда чужая рука проводит выше под водолазку. Эдвин смотрит, а Король котов припадает ближе, губами к губам. Не Король котов. Томас. Томас растворяется на языке, еще прежде чем он открывается и отвечает. Дыхание обжигает, кончик носа ведет по лицу, щеки шершавят и губы мягко касаются где-то рядом, коротко по челюсти, выше к уху и ниже к самому основанию, больше обжигая воздухом, чем мягча губами, пока Эдвин не обхватывает по лицу и оба застывают. Взгляд у Томаса совсем рассеянный, обезоруженный совершенно, совсем не как в первую встречу, совсем не как с кем-то другим, совсем податливый. Эдвин теряется от глаз к губам и обратно, пока не решается. Совсем мягко, сперва коротко, кротко, раз, еще, еще и надолго. Больше, громче, еще мягче, чем в их первый раз. И в долгом руки сами скользили от вьющихся волос, по мускулистой спине на поясницу и за бедро чуть выше замирает, когда чувствуя языком по губам, замирает, прежде чем открыться и ответить. Вдруг одежды так много, воротник и бабочка душат, а рубашка и пиджак так тяжело расстегиваются, но Томас терпелив, а Эдвину каждая пуговица откровение о себе. На первой вопросы - “что я делаю?”, “это неправильно?”; на второй - неуверенное остановиться, замереть, задуматься; на третьей еще не поздно остановиться, но останавливаться не хочется и слишком быстро падает к четвертой, а там — “хочу”; на пятой — поднимает глаза и смотрит напротив, а там спокойствие и ожидание, Эдвину самому решить. И он решает, подол раскрывается, жилет поднимается по рукам. На галстуке нервно тянет и дергает, а Томас придвигается ближе, у него глаза совсем потемнели широким зрачком и тенью ресниц. Тесная водолазка освобождает кожу, большие руки ложатся на плечи, шероховатые пальцы неспеша перемешиваются с собственными, и от пальцев поднимается теплой сердечной тишиной. ”Я не хочу чтобы ты нервничал, мне хватит и того, что это твой первый раз”, — он мурчит где-то у уха и в голосе звуком из груди та самая дрожь, едва уловимая. У самого смешок из груди пробивается и галстук с твердым воротником слетает. С этой же улыбкой предвкушающей и тишиной в голове к верхним пуговицам приступает, пальцами в чужие сталкивается, они край к краю тянут, как у Томаса улыбка пропадает и во взгляде серьезность с опаской по глазам расходятся, отстраняется. ”Ты должен сказать, если не хочешь”, - говорит, словно не читает по Эдвине каждую строчку. У Эдвина в ответ “хочу”, “скажу” на викторианском, тянется губами накрывает, потому что там глаза слишком быстро закрываются и всё так ощутимо тает, не пытаясь скрыться и поцелуй так легко в другой переходит. Эдвин прикусывает и нижнюю губу за собой оттягивает, а за него цепляются безуспешно и мутным взглядом проводят, по уголку мажут и щетиной царапают, шепотом покалывая ухо, от этого чуть нервно, но в груди предвкушением разливается. Теперь на мелких пуговицах сложнее и в голове всё путает пальцы. Идут друг за другом. Третья, четвертая и теперь слишком близко; шестая, седьмая и Эдвин припадает, двумя шагами по подбородку к уху губами прикусывает кожу и Томас громко хватает воздух; восьмая, девятая и, застыв губами на шее, Эдвин смотрит на тело вниз, невольно мажет с языком по шее — там на выдохе короткий тонкий стон срывается — внутри всё забурлит с понимаем; десятая, одиннадцатая и по шее вниз ведет мокро, кусая за ключицу; двенадцатая и Томас растекается под ним, сжимая белое сорочки. Эдвина так манило неподобающими желаниями по шалости света и теперь он спускается по силуэту, от ключиц на грудь, мешая губы с языком, загребая кромкой зубов; в ответ стон мешает с попыткой отшутиться и Эдвин почти не разбирает низкой дрожи слов, когда от податливой и мягкой, теперь с растворяющимся следом, спускается на рельефный живот, так долго не дававший покоя. Эдвин только и чувствует как всё раскалено под ним, чувствует, как дает почувствовать кошачье. И от этого внутри разгоняется буря, громче сильнее, особенно когда встречается с совершенно затуманенным взглядом, там, выше. Грудь вздымается и ходит ходуном, Эдвин кладен руку поверх и чувствует как наполняет воздух, рвано, сбито, как под раскаленной кожей, под вздымающимися ребрами, бешено стучит. Раскинутыми пальцами проводит выше, цепляя холодными фалангами вздернутый сосок, а в ответ протяжное мычание и стон, когда задерживается на нем дольше, щекотно касается, нажимает, надавливает, когда чужие бедра виляют под ним. Тянется на беззащитное “Эдвин” дорожкой по коже на громкие вены толстой шеи и застывает во взгляде, утянутый в поцелуй сильной рукой, в безнадежной попытке разобрать вкус. Почти падает и прижимается, рука зарывается в волосах, ерошит укладку, ладонью по плечу, по пояснице и вниз по поясу, заставляя выгибаться. Колени упираются в бедра и чувство как пульсирует желание обоих. Желание, которому раньше не было и места, желание, которое прогонял прочь, желание, которое губил в зародыше, отрицая его к другим, даже сквозь ад и время. Желание, как живое, растекается по телу и накрывает с головой. Томас ближе, упираются лбами, водит носом, притягивается к шее и вдыхает тяжело, воздух, тягучий метал в легкие — расходится по крови до самых пальцев и тело себе не принадлежит, тяжелым грузом утопает в простынях. Приоткрытые губы, медленное дыхание и неподъемные веки. Взгляд Томаса задурманенный, затянутый дымкой, его рука держит за плечо, другая зависла на талии, согнутое колено упирается сзади. У Эдвина внутри трепещет оттого, что Томас позволяет себя Эдвину таким увидеть, хочет, чтобы Эдвин видел его таким. “Здесь безопасное. Ты можешь исполнить все свои желания”. Желания расходятся от губ к губам, нарастают жадной и глубокой потребностью. Томас громкий, не стесняется совершенно и Эдвину самому спокойнее и смелее. Ему хочется мять, сжимать, гладить, целовать и Томас такой совершенно податливый в холодных пальцах. Он совершенно бархатный и совершенно неожиданно дрожит под солнечный сплетением. Там хочется слушать тактильно — надавить и Эдвин слышит громче, от кончиков пальцев. Слишком увлекается и вместо поцелуя кусает, а Томас отвечает всем телом и протяжным низким стоном. Когда Эдвин решает снова, Томас хватает сильно и что-то невнятно, низким тембром ласкает. У Эдвина не мысли, только желание томительно и давит внизу, когда руки на пояснице вниз и колено упирается, по которому совсем сползла юбка. Эдвин пьян, растворен и потерян между ощущений. Будь он жив, как же было бы проще. Взрывало бы не голову и призрак внутри, взрывало бы реально. Реально. В потоке звенит мысль, но быстро уходит под воду перемешанных чувств на грани тактильного и выдуманного. Томас вдруг сверху, одна рука уперлась над головой. Эдвин не может не смотреть на круглые мышцы прямо перед самым лицом. Второй рукой касается шеи, щеки, основания за ухом, накрывает губами, долго, мокро, вторит, раскрывая Эдвина. Тот чувствует язык, но прежде чем успевает сделать шаг навстречу, Томас отходит в сторону по коже, остается жадно за пустоту хвататься. У Эдвина руки уверено под юбкой поднимаются по бедрам. У Томаса пальцы поднимают подбородок, открывают шею, а он царапает щетиной и спускается ниже. Эдвин мычит, отводит лицо и сжимает руки, кожу под ними, еще ближе, еще плотнее прижимая к себе. Он чувствует каждое касание. Как губы сминают, прикусывают кожу, щетина шершавит, зубы легко цепляют и сдавливают, как опускается ниже и ниже и внутри всё кипит, словно живое. ”Тебе будет приятно”. Томас низко щекочет на ухо прежде чем опуститься с края кровати, всем собой к бедрам Эдвина, где самый пик стыда и желания натягивали плотную костюмную ткань и исподнее. Пальцами линия от внутреннего шва и к самому поясу, спотыкаясь о пуговицы вместо молнии. Эдвин не смотрит — запрокидывает голову в неловкости и предвкушении, когда с косточек томление тянет вниз и совсем освобождает естество. Томас берет у самого основания, обхватывает пальцами и широко проводит языком и смотрит, как Эдвин выгибает спину, пальцы и хватает воздух. Томас от кончика, касается губами, втягивает, насаживается ртом глубже и глубже, помогает рука, сдавливает и водит верх-вниз и Эдвин больше не видит его глаз, когда находит силы посмотреть. Томас замирает у окончания и выглядит самым неподобающим, непозволительным образом, что просто невыносимо и почти на пике. Становится хуже, когда Томас забирает ртом глубже, двигается и замирает там, где Эдвин теряет себя и комната вокруг плывет, накрывает так, что не понятно где кончается чувство, где начинается тело, где растворяется мысль и напоминает о себе физика. Глотает. Томас поднимается к Эдвину и кажется, сейчас будет поцелуй. Всё в тумане, накрыло с головой и не разобрать и никак не отойти. "Пожалуй, хватит". Рот Эдвина еще приоткрыт, на глазах еще дымка, пелена, он смотрит и не понимает, всё растворенный в чувстве, в том, где кажется он только научился быть. Нужно время чтобы осознать. Нужно время чтобы вырваться из момента. Выкидывает болью. Иллюзию в голове разрывает по волокнам, пока не останется пустотой и тонким едва ощутимым послевкусием — последним подтверждением, что было. Вот сейчас. На коже, под пальцами, на губах. Глаза напротив. Точно. С них всё началось. Упал. Пропал как бывает в потустороннем лесу, по бесконечной дороге, где теряется грань чувственного и ощутимого. Иллюзия от начала до конца. “Мне стоило остановиться раньше. Прости я увлекся”. Просто игра? Стоило ожидать. Голову разрывает от ощущений — память пропадает кусками, как живой сон по пробуждению и чуть больнее. Было бы легче просто разозлиться, но с той стороны не веселье, смех — печаль и груз осознания какая это всё ошибка. Не на что злиться. Чье то желание? Собрать по кусочкам чтобы понять. Сплелось в одно — мысли, которые отравляли голову и манили, задыхаясь под стыдом и страхом. Теперь понятно, теперь очевидно, теперь хочется. Теперь чтобы смотрел также, чтобы изгибался, чтобы прижимался, чтобы срывался и стонал, чтобы трогал и ложился в руки сам. У Томаса волосы, которые хочется лохматить и длинные ресницы, прикрывающие опущенные глаза. Эдвин набирает воздуха — набирает сил и решимости, принять что было и что будет. Ладонью касается лица напротив и оно так послушно поворачивается, а губы раскрываются даже раньше чем глаза. Касание губ и снова. Нет, не так. "Это ведь не иллюзия?". Разрывает поцелуй нежно, медленно, отстраняется почти не ощутимо. Больше нет тепла на губах и только касание друг о друга, взгляд немного не в себе и сильно желание упасть туда где были. Томас скользит из его рук. "Нет" не проговаривает, только изгибает губы и качает головой. Не будет тепла и кипящей крови под кожей. Одежды снова слишком много, но Эдвин ведет руками и под ними в розовом пламени растворяется накидка, сетка и юбка, где пальцы тянут за широкий ремень, отрывая ткань от тела. Теперь у Томаса другое тело. Под пальцами бугорки затянувшихся шрамов, заросшие язвы и тело куда менее атлетичное, а самое обычное и до откровенного настоящее. Теперь Томасу не нужно спотыкаться о пуговицы, когда проводит пальцем по груди Эдвина. Рука на борт пиджака и он уходит дымкой. Широкая ладонь на грудь, почти ключицы и воротник, сгорает, как сгорает и сорочка, когда Томас тянет пуговица за пуговицей вниз и оба не останутся без всего на тех же простынях и в комнате, куда почти не проникает Луна. Будет позже, но Эдвин узнает — Король котов ненавидит шрамы. Будет позже, но Эдвин увидит — когда открываешься по-настоящему, показываешь боль и страх. Будет позже, но Эдвин поймет — Король Котов жаждет быть перед кем-то беззащитным и слабым, не ранясь снова и снова.