И воззову о воскрешении твоем

      Ночной морозец прихватывает траву, но лес вокруг полнится сыростью. По земле крадется на мягких лапах густой туман. Он подбирается все ближе, с интересом наблюдает за происходящим на поляне и окружает собой. Тихое «Ххааа» рассыпается в воздухе смехом и удивлением. Тьма приходит следом, прилипает к стволам деревьев, прячется под редкими рыжими пятнами на ветвях и в ковре павшей листвы, ползет под корнями. У нее глаза везде, и смотрит она отовсюду, мешаясь с туманом и подползая вплотную змеей.       Сонхва старается не замечать этого. Или, по крайней мере, не поднимает взгляд, чтобы не сталкиваться им с сотней глаз тумана и тысячей глаз тьмы. У него много работы и совсем мало времени.       Он зажигает одну за другой свечи; капает воском на все поверхности и устанавливает горящие светлые столбики в вязком месиве, пока вся полянка не озаряется светом. До полной луны еще есть время, но Сонхва торопится и нервничает — видит, как трясутся руки, и с трудом контролирует сбивающееся дыхание. Ему нужно быть спокойным и собранным. Столько, сколько только получится. Потому что сейчас расслабляться нельзя ни на мгновение.       По расчищенной земле, еще не успевшей промерзнуть, расходятся круги. Расцветают узоры, фигуры и знаки. Сначала белые — мелом. Он плохо ложится на комья земли и крошится, но Сонхва очень старателен. Он чертит и чертит, сосредоточенно бормоча себе что-то под нос. Затем приступает к следующему этапу, и голос звучит уже напевно, а в сетку вписываются символы мелкие и более древние — углем, обломком сгоревшей святыни. Черта за чертой, рисунок за рисунком, пока каждая область не будет заполнена правильно. И, даже если туман нахально слизывает влагой линии, Сонхва повторяет их заново, жестче, четче. Когда последний знак ложится в общую схему, рука Сонхва срывается в судороге и обессиленно роняет жалкий стертый обломок уголька. Слишком много времени, слишком много сил, слишком много концентрации, слишком много напряжения. Он никогда еще не делал чего-то столь сложного и, хотя во всем был точен, еще никогда не выверял каждый штрих и сантиметр с такой тщательностью. Но сейчас это важно как никогда.       Свечи сгорели уже наполовину — темнота балуется, то и дело задувая их, но Сонхва с молчаливым упорством зажигает их снова и снова. Луна поднимается по небосводу, но пока не показывается из-за деревьев, не достает их верхушек.       По кругу расставляются атрибуты, раскладываются различные предметы. Туман, в отличие от тени не опасающийся подступать ближе к свечам, подбирается к самой черте и любопытно касается одной из вещиц… Но сразу с шипением одергивает свое крыло. Сердце. Свежее человеческое сердце. Чаша с кровью, алая плоть, человечьи кости, вороновы крылья, меч, кусок ткани, опаленные мощи и святой крест — множество самых разных вещей. Это не бытовой клич, которым балуются молодые ведьмы у опушек, и даже не темные демонические призывы, что здесь, в чаще, через раз срабатывают у опытных колдуний. Это что-то более темное, более страшное и опасное. Что-то, вбирающее в себя и тьму, и свет, и все вокруг. И даже эта пентаграмма страшней тех, что видел этот лес. Многие леса.       Фигурами расставляются и новые свечи, черные. Сонхва жжет пучки трав, чтобы разбудить огонь в этих заговоренных свечах. Когда поляна загорается, словно усиленно сдерживаемый костер, в центре рисунков оказывается тело.       И ни туман, ни тьма давно, веками не видели столько чистоты и благородства, сквозящих в одних лишь чертах. Они оба почтительно отступают, не смея больше мешать, — знают, кто это, и знают, скольким обязаны ему и они, и все вокруг.       Но никто никогда не предполагал, что горечь и скорбь по этому человеку, коснувшаяся столь многих сердец, расколет одну душу на миллиард острых осколков. До воя. До невозможности дышать. До такой боли, которая сметает все на своем пути. Людей, зверей, саму мать-природу — и до самых Небес или глубин Ада. Никто не помнит о нем ни единой песни, никто не знает его имени, никто не видит его тени за спиной героя, никто не понимает, откуда он появился и куда уйдет. Но, видя, что за реликвии он собирает по периметру, — страшные, требующие жестокости и жертв — никто и не смеет усомниться в его любви. Только безумец, не ведающий ничего святого, способен из-под земли доставать давно утраченное или до основания разрушать любые преграды к своей цели. Только человек, которому больше нечего терять, готов превращать осколки своей души в орудие.       Губы Сонхва трогает усмешка, когда все то, что стремилось ему помешать, склоняет голову и более не смеет приближаться, даже видя, сколь противоестественное, чудовищное деяние он задумал. И его, нарушающего законы всех миров, уже ничто не осмеливается остановить.       Он поднимается с колен, невзирая на ноющие раны и слабость, преследующую его последние дни. Осталось немного. Луна входит в силу, ее холодное и нежное сияние заливает поляну, танцует с теплым оранжевым светом свечей. Меловые рисунки отзываются мерцанием, и уголь опасно отблескивает алмазным эхом. Все живое вокруг испуганно замолкает, неживое — замирает в ужасе.       По вздернутым рукам Сонхва течет кровь. Вниз, капая на линии и разливаясь, будто живая и обладает собственным разумом. Сонхва громко шепчет, и голос рунно серебрится в лунном свете, взвиваясь к небесам неистовым воем. Днями и ночами, пробираясь по скалам и входя в ледяные воды, сдирая руки и ноги до мяса, он твердил эти слова, заучивал наизусть, вбивал под кожу, одержимый одной лишь мыслью, одним желанием.       Желанием воскресить Сана.       Столько жизней и судеб, столько городов, столько неблагодарных людей было спасено. Но даже небольшой части их молитв — искренней признательности — хватит, чтобы собрать его душу воедино. Части молитв и парочки жертв.       Заговор вспыхивает криком — и обрывается в индевелом воздухе. Свечи разом потухают. Воцаряется мертвая тишина.       Сан открывает глаза медленно. Они у него белесые, принявшие в себя часть луны, а взгляд не похож на осознанный. Но постепенно Сан начинает двигаться, поворачивает голову, шевелит слабо руками. Губы приоткрываются в немом вопросе, когда мутный взгляд выхватывает фигуру между рек мрака и света.       — Сан?.. — Сонхва не слышит свой сорванный голос и лихорадочно выдыхает. Пресекает черту и падает рядом на колени, касаясь чужих ледяных рук своими — горячими от крови и холодными от ее потери одновременно. Повторяет громче. — Сан, слышишь? Это ты?       Ему удалось?..       Он готов к тому, что это будет не его Сан. Готов, что окажется никем для него или даже станет врагом. Готов умереть, если тому понадобится его жизнь — он отдаст ее сам, поднесет в дар. Что угодно, лишь бы только не быть без него на свете. И лишь бы это не был безвольный ходячий труп.       Возможно, он хочет слишком многого…       По щекам катятся слезы. Теперь, когда все кончилось, когда он почти осмысленно смотрит и сжимает руки в ответ непослушными пальцами, — теперь можно. Это больше не мешает и не кажется слабостью. Все, что так долго копилось внутри, запертое на сотни замков и оплетенное сотней цепей, прорывается сплошным болезненным потоком.       — Сан, пожалуйста…       Если нет, — если только нет — то этому неблагодарному миру не будет пощады.       Сан подается вперед.       Сонхва замирает, готовый расстаться с жизнью.       Каменные холодные губы сцеловывают обжигающие капли слез.       — Боже, милый, что ты наделал…