Tolle animam meam

      — Я задаю себе одни и те же вопросы изо дня в день, но не могу найти ответы ни в рукописях, ни в чужих знаниях из уст, ни с своих собственных рассуждениях. Зачем мы были созданы? И, коль мы — создания Божии — выше по силе людских рыцарей, почему мы прокляты в отличие от них? Чтобы не были мы наравне с Ним?       Альбедо вопрошает сам себя шепотом, но таким, чтобы Скарамучча, сидящий в его покоях, мог слышать и задуматься вновь.       Сыны человеческие называют их ангелами, светлыми и святыми, сокровищем из солнца и чистой любви, но никто никогда не видел тайной изнанки их полых сердец.       Скарамучча вздыхает, смягчая взгляд.       — Почему ты хочешь знать на них ответ?       — А ты нет?       Альбедо оборачивается, показывая свой нежный профиль в тепле свеч, взглядывает над собственными крыльями первоснежной чистоты. И в глазах блестит грусть.       — Я бы желал, но не до головокружения, как ты. Незнание сводит тебя с ума, Альбедо, а спросить у Него ты никогда не сможешь. Отпусти поиски наконец и просто живи.       — Я не в силах забыть эти мысли, чем бы себя не отвлекал. Какой смысл в нашей вечности? Разве не удосужились мы знать правду? Не достойны ли мы ею владеть?       — Альбедо...       Скарамучча поднимается на ноги и тихо шагает по полу к окну, к чужой спине, полуобнаженной, дабы не мешать широким крыльям, и касается плеча своим подбородком.       — Сказать честно, единственное, что меня тревожило... по-настоящему воспылало во мне грубой ненавистью, — то, что я никогда не смогу поцеловать тебя.       Альбедо снова отворачивается к окну, смущенно уведя глаза, и вспыхивает киноварь на его щеках, растекаясь по телу дрожью.       — Я ненавижу это проклятие, и это отравляет мое сердце хуже человеческих жадностей и тщеславия. Это хуже похоти, самой развращенной и низкой, потому что я никогда не смогу получить это, чем бы ни пожертвовал.       — Я... — Альбедо хочет вымолвить «тоже», хочет согласиться, ощущая боль в губах и шее, что он заставляет не двигаться, не поворачиваться к Скарамучче за запретным плодом, касающегося его щеки тихим голосом и дыханием. Но молчит, не желая поливать семя греха в своем сердце.       — Ты не боишься покарания?       — Альбедо, нежный мой, — ладонь обвивает талию во льне, и крылья с серо-голубым блеском прячут их двоих от неверного света свеч, оставляя лишь полную луну отражаться в глазах. — Если бы покарание существовало и настигло бы всех неправедных, мы на суде были бы давно и одними из первых. Я — за любовь к тебе, ты — за желание постичь смысл жития.       — Но любовь — это не грех.       — Но я люблю тебя сильнее, чем разрешено. И желаю непотребно сильно.       — Но ты не хочешь властвовать надо мной, это ведь... другое.       — Да, тут ты прав. Но мои слова, сказанные ранее... Разве это уже не повод уничтожить меня?       — ... — Альбедо размыкает губы вновь, но вдруг улыбается, кладя свою ладонь поверх ладони Скарамуччи. — Я тоже ненавижу это проклятие.

***

      — Он разрешил спуститься нам в людской рай на земле, изменить наши тела, как мы сами того захотим, обрести покои, обрести дружбу и заполнить наши сердца всеми человеческими чувствами, испробовать каждый вкус, ощутить сладость вина и горечь полыни, щуриться от рассветов и с упоением глядеть в луну, но оставил все то же одно-единственное нерушимое правило, за ослушание которого нас ждет... что-то. Как думаешь, что это могло бы быть?       Скарамучча выпрямляется, разломив тонкий стебель лилии, очередной, что он собирает в букет для их дома, и улыбается, слыша отголосок чужих слов в южном ветре, касающемся ушей теплым шелком.       — Я... слышал, что нарушившие его просто исчезали.       — Это лишь слухи, но что с ними происходило на самом деле?       Глаза Альбедо, сияющие ярче небесной синевы, наблюдают, как Скарамучча прижимает цветок к паре таких же, потерявших свои корни и незнающие, как им жить теперь. Альбедо чувствует в этом акт умерщвления, но улыбается ласково, зная, насколько тому важно одобрение. Но еще и в самом деле смущаясь подарку.       — А если я скажу, что хочу разгадать это ради тебя...       — Нет. Не говори это.       — А если я заставлю кого-то сделать это?       Альбедо сглатывает. Альбедо карает себя за мимолетный интерес, за надежду наконец узнать правду, живущей после поцелуя с ангелом. Или все-таки не живущей.       Скарамучча выдыхает со смешком, прижимая к груди букет белейших лилий, но размышляет о том, что даже с такими помыслами и сомнениями его Альбедо нежнее во сто крат. Ведь правда в том, что он не позволит такому свершиться, а мысли никто не прочитает.       — Нет. И этого тоже не говори.       Альбедо отворачивается к пустым холмам, качающимся волнами свежей травы в потоках, и сжимает крылья поближе друг к дружке, порой ловя себя на желании переродиться обыкновенным мальчиком.       — Здесь так хорошо.       — ...вкусив земных благ, я не хочу возвращаться в облака.       Скарамучча кивает со всем пониманием, встав рядом и вновь в защите прикрыв спину своим тучным крылом, и вспомнив, каких благ ему все еще недостает. Всего лишь разок вкусить настоящую любовь в касании губ к чужой теплой коже. Но... Альбедо прав. Как потом можно от этого отказаться?       — Ты не голоден?       Ветер становится северным, волнуя высокие травы обратно, и Альбедо глядит в горизонт, представляя себя частью этого. Впитывая ощущения каждой частицей тела, обретшего четкие, малость угловатые в худобе границы.       Мотает головой.       — Давай еще постоим.       Скарамучча опускает букет, взяв его в одну руку, а второй ласково притронувшись к чужой. Пальцы переплетаются, горячность кожи будоражит сердце и одновременно успокаивает голову сильнее цветов валерьяны в ромашковом чае.

***

      Скарамучча возвращается домой поздно, когда даже летнее солнце уже ушло в сон, и Альбедо, до дрожащих плеч беспокойный, встречает его светом свечей.       — Блудники целовались в щеки и с ними ничего не сделалось.       Голос Скарамуччи с отдышкой, но на губах улыбка, словно, будь у него жена, в эту ночь она разродилась желанным ребенком. Он делает глубокий вдох, наполняясь спокойным ароматом трав и родным запахом шелковой ночной рубахи.       Альбедо озадаченно выпрямляется, отдаляясь, создавая тон для серьезного разговора.       — Снова чей-то рассказ?       — Нет, я... Я видел это самолично.       — Ты...       И Скарамучча, словно только сейчас осознавший, как это звучит и где он был, ждет отречения, ждет ненависти к себе на любимом лице и жмурится в страхе, но... Сбоку тихий стук и шипение едва не погасшего света, и шаг голых стоп по деревянному полу.       Голос звучит вновь и обдает теплом кончик носа.       — ...хочешь попробовать?       Скарамучча поднимает веки и дрожаще выдыхает, напуганный внезапной близостью, но и жаждущий ее изо дня в день, и то, как быстро сменяется настроение Альбедо, тоже жаждущего, заставляет сердце пустить по коже жар.       — Хочу.       Ладонь осторожно прикасается к щеке, и Альбедо отворачивается, прильнув к касанию и позволив жаться к другой по-особенному, так, как они позволили себе секундой ранее. Скарамучча приближается к коже иссохшими от волнения губами и целует. Едва ощутимо, огорячив висок выдохом.       Они замирают, не движутся и будто бы даже забывают дышать, ожидая незамедлительного наказания. Но в комнате тишина, месяц все так же на небе, а в кирпичной крыше не гремит гроза. И кожа печет лишь от нетерпения повторить это вновь и пониже.       Одни руки обнимают тонкую шею, другие — плечи в мягкой ткани, и Скарамучча облизывает губы, и поцелуй стекает к линии челюсти, заставив вскинуть голову и взмахнуть белыми крыльями, ненарочно погасив свет. Альбедо, размякший в объятиях, как воск в глиняном блюдце, путает темные волосы, и его оперение на лопатках тоже будто спутывается, колет дрожью спину и выбивает из легких любовный тихий голос.       — А если... если проклятие действует не сразу?       — ...это будет потом.       И Альбедо тяжело вздыхает, согласно улыбаясь.       Две пары крыльев оборачивают их коконом, наполняющимся чувствами, нежными словами и сбитым дыханием то у груди, то у макушки. И плотской грех отравляет их кровь все сильнее с каждым поцелуем, остающимся влажным сиянием на коже. Но...       И этого становится недостаточно.       — Мой сизокрылый...       Альбедо обнимает горячие щеки и дрожит, и сам себе запрещает притянуться ближе, и отталкивает чужое лицо, вынырнув из омута желаний в холодную страшную комнату.       — Я...       — ...я знаю. Знаю, мой снежный, и мне жаль, что я обрек тебя на... это.       — Это знание так сладко, так непозволительно желанно...       Скарамучча поднимается на ноги, прикрыв наготу своей одеждой, выуженной из вороха на полу, и протягивает свободную руку Альбедо. Тот тянется вверх, но тут же отпускает и не касается более, страшась себя, глядя испуганными глазами будто в свою душу, в самую узкую щель половиц, под коими запряталась сама его суть. Исследовать, изучить, узнать. Опробовать.       Еще. Еще.       И мотает головой, ероша еще сильнее волосы. Он мысленно берет плотницкий молоток и грубо забивает все юродивые мысли, чтобы те ни в коем случае не просочились во внутрь. Стоило поступить так сразу, еще тогда, когда его просил Скарамучча, и сейчас жизнь была бы слаще и спокойнее.       Слаще.       Но спокойнее ли?       — Альбедо...       — Я не могу... Я, — всхлип рвет предложение. Альбедо спадает на пол, сжимая острые плечи и бросая обессиленные крылья сзади себя, словно они бесчувственные отростки. Они мешают, они не должны быть, они... Причина всех бед.       — Хочешь, я отрежу свои крылья, только чтобы стать обычным человеком?       Альбедо поднимает голову, глядя плывущим взглядом на любимое лицо. Как так вышло, что его мысли снова читают?       Но Альбедо знает больше, и Скарамучча благодаря ему тоже, и это лишь утешение, которым они сами себя душат.       — Нет... Нет, мой ласковый. Это не изменит ничью природу. Ты все так же будешь проклят. Как и я...       — А вдруг никакого проклятия и нет вовсе? Вдруг это просто обман, чтобы мы не исцеляли всех подряд?       — Ис-це-ля-ли? — он повторяет слово по слогам, запутанный в слухах и своих же наблюдениях и будто уже забывший, что является правдой.       Скарамучча опускается тоже и берет чужие жесткие от беспокойства пальцы в свои, грея и расслабляя.       — И это слухи, поэтому... я сомневался. Это было на днях, с рождения не могшая ходить девушка бегала на площади и танцевала с цветами в волосах.       Молчание, тянущее воздух из легких, и Скарамучча словно вот-вот задохнется от страха, вновь ожидая причитаний за утаенные подсказки.       — Я бы хотел поговорить с ней.       — Она убита.       И вот Скарамучча точно подхватил чужие надежды, вновь зажег искры и закружил в вихре, и уронил, и придавил, дабы больнее было.       Молчание, снова оглушившее, не пугает. Оно ломает, расходясь трещинами по костям, и тело кажется безобразно хрупким, и Скарамучча вот-вот упадет замертво, пускай это невозможно.       — Альбедо, я... я не могу стерпеть этого ада.       — Какого из?       И губы дергаются в подобие улыбки, умалишенной.       — Ада, что между нами, зарожденного в корне. Я лишь хочу поцелуй.       — Я тоже... Но я не готов рисковать!       Скарамучча дергает крыльями, не ожидавший такой отчаянной резкости.       — Я не хочу рисковать... Ни собой, ни тобой. Особенно тобой. Что будет, если это коснется лишь одного из нас?       — ...тогда я бы хотел, чтобы это был я.       — А что тогда ты предлагаешь делать мне? Думаешь, что я не нуждаюсь в тебе так крепко? Думаешь, я тебя замещу хоть кем-то? Думаешь, что я тебя... не люблю? То, что случилось в этот час лишь сильнее убеждает меня в том, как крепки мои чувства к тебе, и как сильно я не хочу терять тебя, — Альбедо высвобождает свои ладони и обнимает чужую голову, заправляя за уши темные волосы. — Мой драгоценный, позволь мне любить тебя нашу вечность, только не давай разум захватить яростное желание.       — Я... ты тоже, — глаза печет, точно их натерли перцем, и боль хлещет из груди потоками безысходных слез, смешанных с лелейной благодарностью за искренность. И эти слезы остаются солью на языке, точно печатью на контракте.       Не уподобляйся мне.       Будь вразумительнее и терпеливее.       Но не уходи в страхе от меня.       И не люби меня так сильно, чтобы не бояться погибнуть.       О, молю.

***

      — У меня есть ты. Мне большего и не надо, а ты... — Скарамучча добродушно усмехается, в секундной заминке осознав всю суть чужого замысла. — Ты вечно гонишься за неизведанным, потому что это и есть твой смысл. Альбедо... Ты должен всегда идти вперед, а я по твоим пятам, за тобой иль рядом, я должен тебя защищать, должен быть твоим слушателем. Нет, я скажу это не так.       Скарамучча опускается на одно колено в клятвенном жесте, забирая с лаской тонкую ладонь в свои горячие от колотящегося сердца в вере, что он помог.       — Альбедо, золотой мой, я желаю быть для тебя твоей тенью, твоей второй частью, мрачной, испачканной в крови недоброжелателей, лелеющим тебя по ночам, уставшего от дневных дум, выбирающего крошки листопадов из перьев. Я желаю быть для тебя всем тем, от чего ты хочешь отречься в своем собственном сердце. Дай это мне, позволь мне быть темнотой.       — Но разве ты не всегда был таким?       Скарамучча вздыхает, прикрыв глаза. И целует в костяшки пальцев, оставившие на губах привкус солнечного света и сока шиповника, въевшегося с прошлого вечера. Плоды роз под розовым от заката небом, сдавленные ягоды и звон стеклянных кувшинов... Скарамучча сглатывает и вновь смотрит на лицо над собой.       — Был. И есть, и обязательно буду. Но мне... так лестно и важно твое согласие.       — О, мой чудный, — и Альбедо тянет к себе, заставляя подняться и выпрямиться, и обнимает крепко под крыльями. — Будь со мной и дальше. Будь со мной моей темнотой, моей изнанкой. Моим тайным убежищем и безлунной ночью. Прошу тебя, но не считай, что оттого ты недостойнее. Не думай о себе враждебно.       — Ты так хорошо знаешь меня.       — А ты знаешь, что это взаимно.       Порыв ветра щекочет шею и ерошит перья, и толкает вверх, и они взлетают, играясь между птицами и облаками, как котята, будучи друг для друга и заботливой мамой-кошкой, и интересным завлекающим лакомством, толкающим припорхнуть поближе и коснуться охотничьей лапой и поцелуем щеки.

***

      Гул, крики... И запах отравленного огня.       Скарамучча вздрагивает.       На землю падают купленные багряные яблоки, люди бегут в страхе, роняя вещи, роняя других и себя. И горло Скарамуччи сдавливает лишь одна мысль.       Хоть бы с Альбедо все было хорошо.       Он так далеко, а страх заставил забыть о собственных крыльях, но Скарамучча проклинает себя так сильно, что под бегущими ногами дрожит земля.       Нет, это...       Исполины.       О, люди... Вы в своей покорности нам, в своей любви породили желание, именуемое блудом в самом извращенном смысле. И с нами же, в своих постелях, породили нефелимов, губящих двоих, троих, пятерых, слившихся в единое омерзительно кривое целое, знающее только то, что это лишь начало.       И теперь вы хотите карать отказывающих вам, черствых, не ответивших на ваши позывы любить и не желающих связываться с вами вновь.       И затеяли охоту за каждым недобогом, проклятым для вас же.       Жгучая боль в ребрах, резкая, точно в бок вонзили стрелу с ядовитым наконечником, и Скарамучче хочется упасть. Он кашляет, но в миг заставляет себя не дышать, кривясь от жжения, и смотрит вниз. В нем и вправду стрела, и от этого еще обиднее, потому что избавиться от нее нельзя и бежать так же быстро не выйдет.       — Скарамучча!       Щеки горят от внезапного неуместного смущения, но иначе не получается, ведь за столько столетий Альбедо назвал его по имени.       — Скарамучча, мой дорогой.       И названный останавливается, сдавленно вдыхая пыльный воздух.       — О, Господь, почему...       Альбедо тянет руку к стреле, порвавшей одежду и кожу, застрявшей меж ребер наконечником, но его одергивают вялой ладонью, и следом падают прозрачные капли в сухую землю между их обувью.       — Ты...       — Нет, уходи, иначе и в тебя прилетит, — Скарамучча собирают утекающие с кровью по бедру силы и отмахивает от себя Альбедо чернеющими концами крыльев, и жмет пальцами бок.       — Ни в коем случае, я тебя спасу.       — Не утащишь.       — Не так, — и ладони прижимаются к холодеющим щекам, что даже все еще не испарившееся смущение уже не способно греть, хоть и Скарамучча едва чувствует что-то кроме боли.       — А вдруг не сработает, и ты...       — Тогда нас не станет вместе.       Скарамучча обнимает слабыми руками за лопатки, утопая пальцами в шелковом оперении, и улыбается помутневшими от отравления глазами.       — ...мой сизокрылый.       И пускай крылья Скарамуччи уже почти полностью почернели, пускай в крови под ногами уже можно топать, как по лужам... Скарамучча закрывает их двоих темнотой, защищая, как обещал. Кожа к коже, и губы касаются губ.       Они жмурятся от яркой вспышки, но жмутся друг к другу еще сильнее, и по мышцам пробегает жар, словно переливаясь из одного сосуда в другой. Бок не колет, а сил так много, что хочется свернуть всю землю, только чтобы подобное не повторилось.       — Альбедо... — Скарамучча шепчет и медленно открывает глаза.       Перед ним опущенные веки с серыми ресницами, пушистые серые волосы, серые губы. Все то же любимое лицо, но серое, обездвиженное. Бездыханное.       Окаменевшее.       Скарамучча выдергивает пальцы из лунок, оставленных им же в чужих перьях, точно в затвердевшем гипсе, и обнимает пальцами плечи, твердые, как мрамор, и не поддающиеся сжатию, как бы сильно Скарамучча их не давил в попытке разбудить.       И он целует Альбедо вновь. И вновь. И вновь...       Но ничего не меняется. И то, что Скарамучча хотел получить всю свою вечность до этого, такой потери не стоило.       Скарамучча жмется к нему еще раз, чтобы точно-точно, чтобы наверняка, стараясь забрать проклятие себе или хотя бы тоже остаться проклятым, исчезнуть своим способом, сгореть, задохнуться. Он поднимает голову и глядит в небо сквозь щели между очищенными от яда перьями, взывая к Нему в молитвах.       — О, Господь, если ты все еще слышишь нас, забери мою душу. Забери мою вместо его, забери меня в ад, испытай меня, нашли еще проклятий, но только верни его... Верни, прошу тебя, о, Отец... Ты знаешь, что нет чище создания, чем он, нет добрее помыслов, чем у него. Его жертва... Услышь меня, молю. Услышь...       Тишина поедает чистый рассудок, плачущий от надежды, и вскоре не остается ничего, кроме злости.       Нежно-лазурные крылья над головой очерняются вновь, пальцы и стопы горят от ненависти и тоже темнеют, точно покрываются обожженной коркой, пачкаются в золе.       Медленно-медленно Скарамучча поднимает голову из чаши холодных ладоней и опускается на колени, на сухую землю, впитавшую жадно его кровь. Пальцы гладят ремни сандалей, что еще утром были отделанной животной кожей, гладят по щиколоткам, вспоминая, как часто Альбедо любил ходить босиком по песку и омывать стопы в холодных волнах. И острые колени, непреднамеренно оставшиеся не прикрыты и вызывающие в памяти ночи, где они вместе. И чувство тошноты от слезливой боли в голове заставляет Скарамуччу отвернуться.       Его черные пальцы выглядят некрасиво на чистом Альбедо, что оказался сильнее душой. Быть может, он был таким всегда?       Да, точно...       Он потерял свой свет, свой маяк, возвращающий его в теплый дом, свою путеводную звезду, и теперь Скарамучча должен выбирать свой путь сам. И сердце говорит лишь об одном пути — уничтожить.       Пусть уничтожится каждый человек, каждое дитя их и старик, пусть перемрут все вечные ангелы, пусть хоть сама земля сгорит, упав в солнце. Лишь бы Он понял, как это больно, когда забирают самое дорогое.       Скарамучча поднимается на ноги. Вокруг все еще пусто, но он знает, куда стоит отправиться для защиты. Он будет называть это так, желая думать, что даже статуей Альбедо останется хрупок.       И он, став среди птиц в небе огромным вороном, несущим смерти, роняет грозы в каждого по сотню раз, чтобы убить каждое сердце в слившемся отродье из отродий.

***

      Шаг за шагом по тропе.       Стопы болят, а плечи устали от корзины с едой.       Скарамучча идет с восхода солнца, и сейчас оно в зените, делая из пешего странника крошечную точку.       Ему не нужна карта, потому что сердце само знает дорогу.       Корзина опускается на траву, особенно зеленую в это время года, и Скарамучча вздыхает.       Поросль падает под ноги, оторванная от гладкого камня, что кое-где скололся, будто скорлупа, обнажив золото.       — Золотой мой.       Скарамучча шепчет с нежностью и проглаживает ладонью плечо крыла. Обходит статую и останавливается перед руками в просящем жесте, но только Скарамучча знает, что творец не желал изобразить милостыню или покорность. Это жест любви, и эти ладони держали его щеки.       Прямо как сейчас.       Скарамучча обнимает Альбедо, утонув пальцами в ямках под лопатками с каменными перьями, оставленными им же в тот самый страшный день в его вечной жизни.       Легкий поцелуй с привкусом пыли и мела.       Плотное полотно ложится на траву, приминая ее, и сверху садится Скарамучча и достает из корзинки пищу. Он устраивает здесь обед, награждая себя за тяжелый путь и бесконечно сильно желая, чтобы запах свежего хлеба пробудил его любимого, чтобы тот сел рядом и прижался к плечу, и больше никогда-никогда не исчезал.       Скарамучча делает глоток воды и смотрит на треснутое лицо статуи, сверкающее солнцем в прожилках. И улыбается, влюбляясь в который раз.       — Знаешь, я стал путешествовать. Поверь, что это не из-за тебя я не мог, напротив, ты был для меня свободой, и именно оставаться рядом с тобой я каждый миг выбирал. Скорее... это потому, что теперь я не знаю, где мой дом. Наш дом. А еще потому, что я хочу рассказать всем о твоей чистой любви. О твоей жертве. О нас, о том дне... Об ангелах и их исцеляющем проклятии.       — А еще я ненавижу яблоки. Каждый раз смотрю на них и ощущаю в горле такой страх, что я снова тебя потеряю, пусть и... больше никогда не смогу.       — В одном городе я прослыл бардом, хотя никогда не пил и не пел. Лишь рассказывал о тебе и твоем сильном желании понять себя и всех вокруг. И, признаться честно, когда я только увидел тебя там, в облаках... я не мог не восхищаться тем, как восхищаешься ты земной жизнью и людьми, и... это все, что я помню о нашей бестелесной жизни. Как я смотрю на тебя и твои изучения. А потом ты смотришь и на меня...       Скарамучча потирает шею и смущенно отворачивается, точно камень может его услышать и посмеяться, хотя даже живой Альбедо бы не глумился над его искренностью.       — Прости. Это так глупо говорить об этом сейчас, но, быть может, всегда мне хотелось рассказать тебе о чем-то более важном.       Крошечный зяблик чирикает в ответ, усевшись на кончиках серых пальцев.       Скарамучча смотрит на пташку и смеется с грустью, ощущая дрожь в губах.       — Тоже считаешь это глупым?       Но зяблик молчит.       — Хочешь есть?       Крылышки тихо вспархивают, и молодая птичка садится на край ткани, куда Скарамучча насыпал крошек.       — Можно я буду считать его твоим посланником?       И снова зяблик чирикает.       И щеки пекут от слез.       Они тянут обед до самого захода солнца, превращая еду в ужин. Наевшийся зяблик остается на ткани, а Скарамучча поднимается и вновь льнет в холодные объятия.       Вздох.       — Я обрубил свои крылья, чтобы тяжесть ног от пути к тебе всегда напоминала о твоей жертве. И чтобы попытаться заглушить боль от потери тебя... Но болит недостаточно сильно. И я бы убил себя, и убивал снова, если бы перерождался, лишь бы не жить в мире, где тебя нет, но... Разве тогда не обесценю я твою любовь ко мне?.. Простишь ли ты меня за то, что я сотворил после? Что я сотворил с самим собой?..       Он напрягает слух, но пташка не чирикает в ответ, и сердце Скарамуччи тяжело ударяется о ребра. Но вдруг щеки касается нечто теплое, присевшее вновь на окаменевшие пальцы.       — Спасибо, Альбедо... Я люблю тебя.

А я люблю тебя, мой драгоценный Скарамучча.