.
25 октября 2024 г., 05:18
В неприкрытом восторге Сайно прослеживает кончиками пальцев плавные линии по бледной поверхности чужой спины — под его пальцами едва ощущается жесткость кожи, ее рваные края и некрасивые, приподнятые, плохо зажившие рубцы.
Но всё это закрывают разнообразие сочных красок и изгибающихся изящных линий.
На спине Аль-Хайтама расцветает, распускается поле ярких, красочных цветов.
Сайно осторожно обводит выгибающиеся нежно-голубые края лепестков лотоса на правой лопатке, с трепетом, медленно следует по кольцам тёмно-зелёного вьюнка ниже — к раскрытым сумерским розам посередине спины, переливающимся цветами от глубоко фиолетового у венчика, до легкого сиреневого на лепестках.
На бледной коже Аль-Хайтама, чуть тронутой веснушками на плечах и лице, ослепительная красочность нательных рисунков захватывает дух.
Сайно опускает голову, нежно касаясь губами переплетения ромашек и колокольчиков на нескрытой волосами и горловиной кофты шее, и прижимается щекой к солнечному подсолнуху у левой лопатки, прикрывая глаза.
Под щекой у него — резкие росчерки тонких шрамов и грубость израненной кожи.
Аль-Хайтам не двигается с места на их кровати, не напрягается и мускулом, лениво перелистывая страницу его новой книги; доверяет. Доверяет Сайно так сильно и так беззаветно, полностью уверенный, что он не причинит ему вреда, что у Сайно до легкой боли сжимается сердце от поглощающей его с каждым днём всё больше любви к этому сильному, умному человеку, и, кажется, нечем дышать.
Хочется плакать.
Сайно сжимает губы, жмурится сильнее, утыкаясь лицом в эту испещрённую шрамами, порванную кожу, и глубоко вдыхает, заземляясь.
Аль-Хайтам пахнет терпким травянистым соком, резкостью чернил и чем-то тёплым, родным для Сайно, присущим только ему.
У Аль-Хайтама тяжёлое детство, скрытое за вуалью из обезличенных слов и обманчивых полунамёков — так же, как не видны уродливые рубцы под яркостью расписных цветов, изображённых умелым художником.
Аль-Хайтам всегда виртуозно играет словами и значениями, едва кто-то упоминает его родителей, двух великих учёных — и скрывает кожу под тёмной, плотной тканью кофты.
Аль-Хайтам не хочет говорить, и Сайно не собирается спрашивать.
Право слово, тут и не о чем — острые осколки несуществующего детства давно отметили его кожу в вечном напоминании о себе, и Сайно ужасно благодарен за то, что ему доверили эту часть чужой жизни, позволили мягкими прикосновениями обласкать старые шрамы... что Аль-Хайтам разрешил показать ему, насколько он прекрасен в глазах Сайно — даже с неприглядной правдой, скрытой за засекреченными документами Секретаря и в редких мрачных тенях в родных изумрудных глазах.
Однажды Аль-Хайтам целовал каждый его шрам, поклонялся им с любовью и почтением, будто он нёс в себе душу древнего жреца, и Сайно собирается вернуть ему эту милость, это благословение — запомнить расположение каждого спрятанного от жестокого мира шрама, каждого кусочка рваной кожи и жёсткого пятна; нежно разгладить неровные бугры рубцов, змеющихся по тонкой коже извилистыми линиями; попробовать на вкус яркость изображённых цветов, ощутить их текстуру не только под твёрдыми прикосновениями его ладоней.
Он не мог помочь тогда, не мог защитить Аль-Хайтама от боли, предательства и шрамов. Он может сделать это сейчас.
Он уже это делает.
