Скоро всё повторится

There’s nothing I can do

My heart is chained to you

And I can’t get free

Look what this love’s done to me!

Apocalyptica – Not strong enough

Синеву в золото Смутный образ ночного неба, под которым он умер, расползается на лоскуты, оставляя один на один с золотым взглядом убийцы. Соль в сахар Пальцы хватают чёрные пряди на затылке демона, тянут, заставляя опуститься на колени и запрокинуть голову. Тонкие, вечно сжатые в надменную линию губы, покорно размыкаются для поцелуя, требовательного, яростного, забирающего весь воображаемый воздух из несуществующих лёгких, резко переходящего в укус. Собирать языком обжигающую солоноватую кровь приятнее, чем слизывать кремовые завитки с пирожного. Удовольствие в боль Оттаскать за волосы. Влепить пощёчину. И ещё одну. И ещё. Пока ладони не начнут гореть. Сжать горло, выдавив беспомощный хрип. Изодрать одежду. Избить, расцветив неестественно белую кожу синяками и ранами. Заломить руки до треска костей. Взять грубо и унизительно, со звериной жестокостью, до разрывов, кончить, замарать и размазать. Осыпать оскорблениями. Припомнить каждый промах, каждую ложь, каждый акт пренебрежения в мельчайших деталях. Долгожданной властью невозможно насытиться. Алоис с тираническим наслаждением выжимает сломленного, подчинённого демона до капли. Он должен знать, как обходятся с ничтожествами! Вот только Клод никогда не будет ничтожеством. Даже теперь, когда смиренно выносит бесконечные издевательства, по кругу признаётся в преступлениях по отношению к господину, кивает на все бранные эпитеты и молит о прощении. Здесь, в посмертии больше не нужно поглощать души, и он с печальным любопытством наблюдает, как страдает и мечется душа Алоиса. Не делает вид, что ему по-настоящему больно. Не плачет, если не потребовать. Но и не кривится с презрением. Алоис прекрасно справляется с этим сам. Давняя минутная слабость, наивная надежда начать с начала оттого, что Клод признал в нём нечто большее, чем мелкую разменную монету на пути к по-настоящему желанной душе, завела в ловушку без выхода. Алоис приближается к двадцати пяти, дорос до шести футов, но остаётся слезливым и жалким мальчишкой, чей удел – прятаться или пресмыкаться. Как при жизни он не был на своём месте в особняке Транси, так и после смерти, полноправно заполучив Клода, не чувствует себя по-настоящему свободно, когда вот так пользуется и помыкает им. Давая демону пощёчину, он на долю секунды зажмуривается и делает шаг назад, словно ожидает ответного удара. Слова призывающего заклинания никогда не выходит произнести с издёвкой, они налетают одно на другое и вязнут во рту до заикания и тяжёлой тошноты. Клод всегда рядом, он больше никуда не денется, всё выполнит, всё стерпит. Но они оба знают, кто́ на самом деле пленник. Глупая маленькая мушка увязла в чёрной паутине раз и навсегда. Лука любил Алоиса с самого начала. Ханна полюбила их обоих. Безграничная любовь, на которой можно построить целую жизнь, но даже её не хватает, чтобы заполнить бесцеремонно раскрытую в груди бездну. Бездна смотрит на него неподвижными жёлтыми глазами и видит насквозь. Прошлое заслоняет настоящее, боль вытеснила личность. Никакого нового начала, только кропотливое перебирание воспоминаний и повторяющееся желание покарать за каждое из них, ведь Клоду всё равно никогда не будет больнее, чем ему! Зависимое убожество. Не может иначе. Самому от себя противно. Ханна говорит, у них есть целая вечность, чтобы всё исправить. Скорее вечность, чтобы окончательно сойти с ума! Клод – его величество, а Алоис – лишь раб, ненавидящий хозяина, но не знающий, как жить без него. Стоит упиться яростью, накатывает удушающий стыд. Истерзанный демон неподвижно лежит у ног. Не защищается. Не отводит взгляд. Можно отпихнуть его с дороги носком ботинка. Уйти, чтобы побыть одному. Или поискать временного утешения у тех, кто всегда готов его предложить. Но Алоиса всякий раз тянет ещё ниже опуститься в собственной лицемерной мерзости. Он падает на колени рядом с Клодом. Дрожащими руками обводит повреждения, которые сам же нанёс. Зацеловывает и заливает слезами окровавленное лицо, синяки на шее, голую грудь. Тщетно умоляет тоже избить и надругаться над ним. Обвиняет себя в своих никчёмных чувствах и в том, что это происходит снова и снова. Если бы только можно было умереть ещё раз, насовсем! Он бы сам положил руку Клода себе на горло и давил, пока под крепкими пальцами не лопнет сонная артерия. В ответ на монолог не следует ни удара, ни резкого слова. Только спокойное «я не стану причинять вам вред». Бессилие толкает в другую крайность, и Алоис, униженно, жалобно просит приласкать его. Здесь Клод всегда оказывается сговорчив – в самом деле, он ведь ничуть не теряет в своей настоящей власти! Сильные руки обхватывают, притягивают ближе, гладят везде, куда дотянутся. Новые и новые слезинки оказываются сцелованы прежде, чем успевают скатиться по щекам, их вкус на губах через посредника почти неощутим. Нежность обволакивает, словно паутинный кокон. Мучительно стыдно. Мучительно приятно. Бархатистый голос демона переплетается с судорожными человеческими всхлипами, шепчет, улещивает, успокаивает, обещает перемены когда-нибудь однажды. Он так убедительно сладок, что Алоис почти готов поверить. Почти. Скоро всё повторится.