Тенебр

      Голова ужасно ноет. Её как будто с особым усердием вдавливает в асфальт валик катка, и кажется, будто ещё немного – и череп не выдержит, лопнет, и мозг размажется по тротуару кровавыми ошмётками. Феликс не открывает глаз, но знает, что находится в городе: слышит шум машин, чувствует тяжёлый запах заводского чада, подушечками пальцев ощущает неровную поверхность вымощенной камнями дороги.       Жжение на коже затылка заставляет Ликса застонать и разлепить ссохшиеся веки. Он не ошибся в том, что очутился в городе, пусть этот город – мрачный, тусклый, сходящийся над головой пиками высоток – не походит ни на один город его родной Земли.       Феликс пытается пошевелиться, через боль переворачивается на живот, с трудом осматривается. Город, захвативший его, не даёт шанса на долгую счастливую жизнь: проулок, в который Ликс «пропал», выглядит мертвенно тёмным, грязным, тревожным – если тревогой можно считать сосущее под сердцем чувство, что случилось непоправимое.       У него есть 48 часов, чтобы найти того, чьё лицо пробилось из глубин памяти в сознание сразу, как только Ликс очнулся. И не просто найти – влюбить в себя, а иначе… Он даже мысли допускать не хочет о том, что его не станет – точно так же, как не стало милой старушки Чхве с первого этажа, очаровательной доброй Миюн из параллельной группы универа, улыбчивого почтальона Кима, который каждое утро развозил по городу газеты и всем желал доброго утра. Они просто исчезли, «пропали в другое измерение», как говорили по новостям о сотнях других людей, которым не посчастливилось попасть в смертельную брешь между мирами. «Они не сумели выполнить задачу, а именно – не влюбили в себя предначертанного им человека, когда попали в «тот самый мир», и этот мир их не отпустил», – бесстрастно поясняли ведущие на всех новостных каналах. Феликс уже тогда попытался представить, что в любой момент воронка между мирами может засосать и его, и ужас сжал ему горло длинными острыми когтями: больше всего на свете Ликс боялся потерять жизнь со всеми её чудесами: рассветами, закатами, лесами, морем, небом – жизнь, которую он всем сердцем любил.       И любит.       Феликс усилием воли заставляет себя подняться на ноги, морщится, когда, потрогав затылок, видит на пальцах кровь. Видимо, когда он «пропал», его с силой приложило к камням вымощенного переулка. Ликс несколько раз глубоко вдыхает и, выдохнув, сжимает кулаки: он слишком любит свой мир, чтобы позволить этому лишить его всего. Этот город хочет поиграть? Что ж, Феликс с ним поиграет – и выиграет, потому что уже чувствует, что предназначенный ему человек где-то поблизости. Удача? Наверное. Ликсу всегда везло в том, что основывается на спонтанности.       Или всё-таки не удача. – Ты мне что сказал два дня назад?! Что вернёшь все двести тысяч до воны, что знаешь, где их взять! Я поверил тебе, отбросу, мусору! А теперь ты говоришь, что денег у тебя всё ещё нет!       Феликс застывает перед соседним проулком, стиснутым высокими стенами закоптившихся домов, тело пробивает дрожь, когда он видит человека, связанного с ним этим городом. Хорошо сложенное тело, красивые правильные черты лица, в эту секунду искажённого яростью, забрызганного кровью должника. – Ну что, решай, что я заберу в этот раз: пальцы, руку, ногу или, может, твой скальп?       Он цедит эти ужасающие слова со злобной улыбкой, он улыбается, собираясь покалечить человека, и что-то в груди Ликса с визжащим звуком срывается вниз. О боже, он должен влюбить в себя этого человека! – Нет! – взвизгивает он, не в состоянии больше контролировать себя, и безжизненные пустые глаза мужчины, повернувшегося к нему, пригвождают Феликса к земле. – Оу, ко мне сама прилетела очаровательная птичка, – насмешливо бросает мужчина. – Поди-ка сюда.       Он манит пальцем, как будто играет с добычей, и Ликс съёживается, словно хочет исчезнуть. – Нет, нет, нет, – бормочет он как мантру, и тогда парень, пнув должника напоследок, сам подходит к Феликсу. И Ликсу кажется, что он смотрит в глаза самой Тьме. – Что мне сделать с тобой? – играется, снова насмешливо щуря безэмоциональные глаза. – Зарезать? Задушить? Или, может… – Нет, нельзя! – собрав всю оставшуюся храбрость, выкрикивает Феликс. – Я должен успеть вернуться! Я не хочу исчезнуть, я обязан спастись!       Фальшивая насмешливость тут же опадает с лица мужчины, и он отступает на шаг. – Так ты из «пропащих», – роняет парень. – Тогда тебе повезло: я тебя не трону.       Он разворачивается, что-то зло шепчет распластавшемуся на земле должнику и направляется прочь из переулка, но Феликс ловит его за запястье. – Мне нужна твоя помощь! – бормочет он ломким голосом. – Я сам не справлюсь!       Мужчина, замерев, поворачивает к Ликсу голову, и тошнотворный страх сжимает его живот: оскал предназначенного ему жесткого человека не предвещает ничего хорошего. – Жителям Тенебра запрещено помогать пропащим. – Нет, ты не понял! – пробует Феликс снова. – Ты представился как тот, кто должен меня спасти!       Парень поворачивается к нему телом и спрашивает с явной угрозой: – Ты думаешь, я тебе поверю? Никогда ещё жители не избирались этим городом, чтобы помочь пропащим! – Значит, ты стал исключением! Ты ведь Джисон, да? Хан Джисон! Я ведь откуда-то это знаю, хотя впервые вижу тебя!       Мужчина хмурится и выдёргивает запястье из пальцев Ликса. – Но это не значит, что я буду тебе помогать. Я не собираюсь в тебя влюбляться. Цель моей жизни – выбивать долги из всякой падали, а не испытывать бесполезные чувства. – Но подожди… – Всё, я сказал, – отрезает Хан и с силой впивается пальцами в его плечи. – Видимо, тебе придётся умереть. Мне очень не жаль.       Феликс просыпается на скамье в парке, на которую лёг подремать, эмоционально убитый после диалога с Джисоном, окидывает взглядом пожухлые низкие деревья, цепляет глазами башню с часами, видимую из любой точки города. Когда Ликс возвращался из вуза домой и «пропал», было три часа дня, а теперь стрелка подходит к двум часам ночи. Он спал непозволительное количество времени для человека, у которого всего 48 часов, чтобы спастись.       Феликс поднимается со скамейки, и снова неясное тоскливое чувство заставляет его почти бежать. Он несётся между деревьями, не разбирая дороги, не обращая внимания на ветви, царапающие руки и лицо.       Джисон, ему больше всего на свете нужен Джисон! И он здесь, совсем рядом – только руку протяни… – Какого хера ты снова тут?! Ты преследуешь меня?!       Хан швыряется злобными словами без раздумий, и Феликс замирает, так и не преодолев оставшиеся двадцать сантиметров. Мужчина, стоящий перед ним среди тонких больных деревьев, совсем не кажется тем, кто сможет его спасти.       Хотя только он на самом деле смог бы, если бы только захотел. – Мы, местные жители – часть Тенебра, а Тенебр никогда никому не помогал. Пропащие – всего лишь ошибка из-за бреши, с которой ничего не смогли поделать властелины нашего и вашего миров. Вы попадаете сюда по сотням в год – так почему жители должны вам помогать? Просто потому что вы хотите спасения? Но нами управляет тьма и мы не умеем сострадать. Мы не созданы для того, чтобы кому-то помогать, и то, что я по ошибке оказался твоим предначертанным, не означает ничего. – Но подожди, разве ты не исчезнешь вместе со мной, если мы не попробуем что-то изменить? – Не знаю, – пожимает плечами Джисон, моргая безразличными глазами. – Мне всё равно. Я всю жизнь существую в тьме, я не знаю света – так почему должен беспокоиться о том, что растворюсь? – В тебе есть задатки чувственной души, и если ты постараешься… – Нет, – прерывает его Джисон. – Я не постараюсь. Я уже сказал, что не буду тебе помогать. На этом всё.       Он разворачивается и совсем скоро теряется в ночной темноте пожухлого парка, и вместе с его растворившемся силуэтом Феликс лишается надежды на жизнь – светлой, яркой, беспечной, не погрязнувшей в едкой тьме Тенебра, любимой им до тянущего чувства в груди.       Но потом Ликс встречает Джисона снова. Вернее, наталкивается на него, почти его сшибает, слоняясь по городу ранним утром второго дня. Он заворачивает в полуразрушенное здание, чтобы укрыться от дождя, и вскрикивает, когда на входе едва не сшибает мужчину.       В этот раз Хан молчит. Он не ругается, не спрашивает, что Феликс опять забыл рядом с ним, не угрожает, и Ликс, приглядевшись, роняет болезненный сочувственный вздох: Джисон, измученный, избитый, пошевелиться-то не может, не говоря уже о том, чтобы прогонять непрошенного гостя. – Что стряслось? – спрашивает Феликс, предусмотрительно держась в стороне. – Кто тебя так?       Он ловит хмурый взгляд Джисона, и резко вдыхает, не веря себе: на мгновение ему кажется, что в зрачках Хана мелькает какое-то новое выражение. Не ехидная злость, а что-то человеческое. Как будто свет Феликса, не омрачившийся тьмой Тенебра, сыграл на поражение и сумел дотронуться до мрака Джисоновой души, сдёрнув с неё пелену оцепенения, колдовства этого жуткого безысходного города. – Я… Я не смог убить того должника, – хрипло проговаривает Хан и, закашлявшись, принимается плеваться сгустками крови. – Я должен был, но… Это ты виноват! Это всё ты виноват, ты! – он точно бросился бы на Ликса, если бы каждое движение не отдавалось болью. – Я не знаю, что ты за чёрт такой или ангел, но у меня рука не поднялась, чтобы лишить его жизни, я бросил его там… И мой босс разъярился. Меня избили и выбросили на улицу, сказали за километр обходить их организацию, даром что не убили… Я не знаю, что со мной происходит, почему я, вообще, тебе всё это рассказываю, я просто… Блять!..       Джисон замолкает, шипит, видимо, задев рану, и Ликс видит, как блестящий круглый камушек срывается вниз по его щеке. Или, может, это капля дождя, зарывшаяся на улице в волосы Хана, наконец-то решилась на побег, но попалась внимательному Феликсу. – Пошли давай, – шепчет Ликс, поднимаясь с бетонного пола. – Куда? – К тебе. – Зачем?       Феликс вздыхает, подходит к Джисону, помогает ему подняться. – Лечить тебя будем, горе луковое.       Свет в квартире Хана тусклый, как и всё в этом проклятом городе, его обиталище геометрически выверено, тоже лишено жизни. – Вроде, ты не так уж и сильно пострадал, – прищуривает глаза Феликс, осматривая раны и ссадине на теле Джисона. – Не придётся идти в больницу. А у вас больница-то, вообще, есть? – спрашивает, спохватившись. – Естественно, – роняет слабым голосом Хан. – Мы жители Преисподней, но мы всё ещё люди. Нам нужна еда, нужен сон, нужны лекарства… – Но я всё это время не хочу есть. – Ты пропащий, для вас это нормально, – машет рукой Джисон и тут же морщится от боли. – Не шевелись, я быстро обработаю раны – и будешь как огурчик. – А ты врач? – недоверчиво спрашивает Хан, укладываясь на диван. – Пока только учусь, – пожимает плечами Ликс. – Но ты уже можешь мне доверять.       Хан ничего не отвечает, только прикрывает глаза и позволяет Феликсу промакивать кровь ватой. Это больно, но ощущается лучше перевязок врача их банды. Осторожнее, что ли, или даже заботливее. – А слушай, – вдруг подаёт голос Джисон, когда Феликс заканчивает обматывать его руку бинтом. – Ты же всё это делаешь, чтобы задницу свою спасти, да?       Пальцы Феликса дрогнут, но он всё равно умудряется завязать кончики бинта в бантик, несмотря на то, что внутри лопается живой хрусталь и падает на дно мелкими звенящими осколками. – Ты надеешься, что влюбишь меня в себя?       Ликс отходит на шаг, его подбородок пляшет от подбирающихся к глазам слёз, он кое-как выдавливает из себя осмысленную фразу: – Я просто помочь тебе хотел, я просто увидел человека, которому нужна была помощь, и им оказался ты… Я… я и думать забыл, что ты мой предназначенный… Ты ведь всё равно не хочешь... не х-хочешь мне помочь?..       Джисон молча поднимается с дивана, его лицо, до болезненного чувства внутри прекрасное, слабо озаряется тусклой луной, и Феликсу внезапно, почему-то, так хочется обнять ссутулившееся тело Хана, вдавить его в грудную клетку, дать ему напиться любовью ко всему живому, бьющейся внутри трепетного сердца, хочется помочь, не самому спастись – Джисона спасти. Но Хан накидывает на себя рваную футболку, пару секунд стоит посреди гостиной, а потом, мотнув головой, скрывается в спальне. Не поверил.       Феликс покидает дом почти сразу, как только слышит размеренное сопение Джисона. Наверное, это просто глупое стечение обстоятельств – что по ошибке ему достался не такой же пропащий, а житель города Тьмы. Мёртвый душой человек, который не умеет сочувствовать, верить и, самое главное, любить. Который совсем ненадолго сумел вынырнуть из объявшего его беспросветного мрака.       Отец был прав, когда втолковывал маленькому Ликсу, что мы не всегда получаем то, что хотим. Более того, гораздо чаще всё складывается против нас, и, может, Феликс готов покориться судьбе, но ему жаль утраченной жизни – его лёгкой, красочной, воздушной жизни, которую он, погибнув, утратит навсегда.       И когда Ликс, наскитавшись по городу, снова возвращается в парк, его изболевшийся мозг сотрясают три бесстрастных удара часовой башни, и перед глазами всё плывёт, кожу как будто клочками отдирает от мяса: Феликс чувствует, как по крупинкам начинает растворяться, рушиться тело – и темнота проклятого города начинает сужаться, сворачиваться, пропадать…       Вот так бессмысленно закончится его жизнь?..       Что-то тёплое касается щеки, мерный шум проникает в уши. Феликс открывает глаза и щурится: послеобеденное солнце играется с его кожей, крона дерева шуршит высоко над головой зелёным ажурным полотном.       «Какой странный сон!.. – думает Ликс, поднимаясь со скамьи. Кажется, он возвращался с пар, решил прикорнуть в парке и сам не заметил, как заснул. – Нужно скорее возвращаться домой: там мама ждёт, наверняка уже волнуется».       Он роется в кармане брюк, пытаясь найти телефон, чтобы отправить маме сообщение, но боль в плече останавливает его.       «Fuck! Что за хрень?!»       Феликс сбрасывает рубашку, закатывает рукав футболки, и ледяные мурашки поднимают волосы у него на затылке. Он видит яркий след от ногтей на задней стороне плеча, задирает второй рукав и видит те же полукруги – как будто кто-то в порыве сильного злого чувства вцепился в него. Так же, как сделал Джи…       О боже!..       Феликс хватается за горло, пытаясь унять судорожное дыхание, перед глазами очертания деревьев мешаются с силуэтами домов, людей, и снова – он помнит, что такое уже было! – чувствует, как с надрывом трескается его чистое хрустальное сердце.       Ликс выжил, сумел выбраться из Тенебра, но тот, кого он должен благодарить, тот, кого он так и не сумел обнять, остался там, в вечной тьме полного смрада города. И любви Феликса ко всему существующему не хватило, чтобы уберечь Джисона, вытянуть его за собой в мир, полный света и тепла, чтобы здесь, при свете дня, рассмотреть полюбившиеся черты лица, почувствовать под пальцами его пушистые волосы, ощутить изгиб пухлых губ.       Феликс чувствует, как его горло душат спазмы, как слёзы не переставая текут из глаз, как осколки того, что раньше звалось сердцем, впиваются в очертания его души. Они мучат острыми краями, вворачиваются в кровоточащие раны, не знают пощады, но эта боль внезапно становится для Ликса его силой. Он распрямляется, с силой сжимая место разрушившегося сердца, не давая осколкам выйти наружу, и смотрит на светлый мир сквозь пелену горьких слёз.       Он справится, он сумеет преодолеть боль, он обязательно встанет на ноги и продолжит светить.       И в будущем, когда кто-то, кого Феликс сможет впустить в свою душу, спросит, почему у него на плечах татуировки в виде полумесяцев, он наконец-то сможет улыбнуться и ответить, что это следы его первой любви, которую некогда забрал мрачный город Тенебр.