Служить примером

Как и многое другое, мостик изменился почти до неузнаваемости. Основная планировка осталась прежней — командный трон, обзор-окна, устремлённые в космические просторы, вид полёта, в принципе, тоже… Но атмосфера — убранство и люди — переиначено кардинально. Валентину так нравится больше. У него нет претензий к декору, который избрала его предшественница, но никогда ранее он не чувствовал себя в своей тарелке. Мостик излишне строг — не для него. В далёкой прошлой жизни он назвал бы место шипов, пылающих жаровен и украшений из человеческой кожи святотатственным, но в этой — своим домом. Экипаж переменился. Сервиторы в неусыпной бдительности снуют туда-сюда, но Вэл примечает, что среди них поприбавилось тех, в чью плоть врезаны сигилы. Слуги, красующиеся богохульными знаками, а иногда и явными мутациями, шушукаются между собой во время работы, приветствуя своего владыку подобием тёмного молебна, стоит ему мелькнуть рядом — на пути к носовой части судна. Он проходит мимо, не обращая на них внимания. Тяжелые ботинки грохочут по палубе даже сквозь гул когитаторов и вездесущие звуки песнопений. По мере приближения к цели шаги замедляются, становясь всё более нерешительными — внезапно теряется запал двигаться вперёд. Он облизывает губы — человечью верхнюю о хитин нижней, где когда-то был челюстной аугмент — задаваясь вопросом, привыкнет ли когда-нибудь к странному вкусу. Уралон стоит к нему спиной. Багровая потрёпанная броня изъязвлённо-исцарапанная веками войны, но гордо носящая эти шрамы в эдаком несовершенстве, заставляет казаться огромным, даже когда он склоняется над своей книгой. Вэл задумывается — не повернуть ли ему восвояси, и уже почти разворачивается, когда слышит глубокий голос гиганта: — Не стоит стесняться, чемпион. Ближе. Не приказ, но и возражений не терпит. Валентин останавливается и с трудом свершает последние несколько шажков навстречу. Космодесантник оборачивается, закрывает фолиант и усмехается так, что его тонкогубый оскал полный острых, как пики, зубов, будто бы выглядит почти дружелюбным. «Очи ярко-жёлтые, как у ящерицы», — размышляет Валентин, наклоняя голову, дабы сокрыть кроткую улыбку. Сиянье в тусклом алом свете. — С какой же целью ты нанёс мне визит сегодня? — спрашивают его, снова застёгивая ремешок на своей книге и прикрепляя том к магнитному держателю доспеха. — Учитывая, что ты почти сбежал, полагаю, это не вопрос крайней важности. Личное поручение, вероятно? Он не ошибается, хоть Валентин и снова испытывает укол неловкости из-за того, как легко его читают. Откровенно говоря, это то, чего желает. Недолгое пребывание на посту командующего, закончившееся крахом и позором, не делает из него лидера. Уралон уже доказал, что ценен на вес злата и крови благодаря своим тактическим советам, которые он даёт Вэлу. Особенно впечатляет, учитывая его габариты и мощь. Речь, правда, не об этом. Вэл стискивает пальцы, сдерживая жажду постучать ими по бедру. Надеется, что дискомфорт не очевиден столь уж сильно. Пауза, прежде чем промолвить: — Я хотел узнать, как ты… обживаешься. Это личное. Вэл любит думать, что, по крайней мере, он хорошо знает тех, кто занимает особые места в его свите. Он довольно близок со следующими за ним. И даже Каллигос — сколь сильно б тот не преобразился — всё ещё понятен, чтобы Вэл с осторожностью мог считать того другом. Уралон — дело иное. Он рассказывает Вэлу о своём прошлом, вере, планах. Даже об отце. А это, как видится обычно, должно сближать, но Валентину кажется, что он всё ещё едва ли понимает сверхвоина, который основную часть своего времени проводит в какофонии мостика за безмятежным чтением, либо же — в келье за молитвами. — Корабль куда менее аскетичен, нежели те, кои привычны мне, однако ныне, когда смрад трупопоклонников выветрился — здесь почти благостно. Четверо тоже довольны — я ощущаю их присутствие. — Рад это слышать, — Валентин мнётся, делая вид будто его отвлекает вышедшая из рукава нить. Молчание неприятно затягивается. Он чувствует взгляд Уралона: ждёт пока продолжит. — Эм… полагаю, твои покои тебе по душе? Не тесноваты? Мы нечасто принимаем таких, как ты. — Чемпион, отчего ты не говоришь то, что хочешь сказать? Вэл моргает и с трудом поднимает глаза. Тёмный апостол изучает его, склонив голову. Не выглядит раздражённым, но ледяной пот всё равно выступает, а слюна требует глотка. — Я не… Я не хотел тебя оскорбить, — отвечает он. Ах, как тянет и мешает взращённая плоть нижней челюсти, заставляя запинаться! Он поднимает руку, свершая шаг назад. — Я извиняюсь, просто… Я хотел… — Сомневаюсь, что ты пришёл беседовать со мной исключительно из заботы о моих удобствах. У тебя другой вопрос. Вопросы. Ты колеблешься. Боишься темой невпопад навлечь мой гнев? Уверяю, Валентин, я не заинтересован в твоей смерти. Ты важен — для меня и Истинных Богов, чтобы позволить себе такое безрассудство, — пауза. Едва заметная ухмылка. — К тому же, ты мне симпатичен. Куда более приятен в общении, нежели твой кузен — каким бы похвально-беспощадным тот ни был. Этого хватает, чтобы не развернуться и не сбежать. Возникает страннейшее желание, вопреки всему, чему научен — как гражданин, солдат, Вольный Торговец — довериться Уралону. — Прошу прощения, — повторяет он. — Извинения необязательны, — несущий слово вновь становится озорным. — Виноват. В смысле… — щеки Вэла заливает румянец. Он вновь опускает взор. Выставляет себя дураком. И осознаёт сие в полной мере. — …Привычка. — Заметно, — раздаётся лязг керамита, тихий шелест, а затем окованный в тяжёлые латы палец мягко тычет его в грудину. Но всё-таки достаточно, чтоб отступить назад. — Валентин фон Валанциус. Вольный Торговец, погибель моих братьев, чемпион Истины Изначальной. Человеку со столь славными подвигами нужно держать себя увереннее, не находишь? — Тебе легко сказать. Не все из нас колдуны за два метра. Собеседник приглушённо хихикает. Нотки древние, как сам обладатель этого смеха. Палец теперь осторожно приподнимает его за подбородок. Движение не несёт в себе силы, но он всё равно неспособен сопротивляться. Вэл встречается взглядом с Уралоном. Его внимательно изучают, то так, то эдак. От подобного не по себе. Даже до того, как половину челюсти разнесло и её заменили, всегда стеснялся своей внешности. Бледная кожа, тусклый вид, короткие тёмные волосы, лишённые лоска — наследие жизни под искусственным светом улья. И неважно, что он ест сейчас и как долго пребывает под сотней чуждых солнц. Хилый мальчишка вырос в болезненного мужчину. Несмотря на это, он не противится, позволяя внимать. С надеждой, что пройдёт проверку, какую устраивает космодесантник. — Нет, ты и впрямь не таков, — наконец молвит Уралон. — Но ты всё равно лидер. Не так ли? — Я... — Не скромничай. Твои подданные поклоняются Четырём, но к тебе обращаются взоры. Тебе они доверяют свой путь. Приведёт ли он их к победе, — с каждым словом сердце грохочет сильнее. Не только лишь от волнения. — Они заслуживают того, кто твёрд в убеждениях, кто ведёт себя в соответствии с властью, коя дана по праву. Мой чемпион, они видят в тебе Божество. Дóлжно ли соответствовать чести? Валентин сжимается из-за жажды не выдать себя. — Я... никогда не был хорошим лидером, — признаётся. Оговорка тысячелетия. — Их рождается меньшинство. Меньше, чем тебе думается. Даже тем, кому это даровано от природы… — пальцы другой руки Уралона постукивают по фолианту на поясе. —...приходится учиться. Я не всегда был пастырем. Валентин неловко фыркает — прерывисто, нервно, совсем неуместно. Диву даётся, как так произошло. — Трудно в это поверить. Ты такой… — Убедительный и чарующий. С золотыми устами. В разуме всплывает множество прилагательных. Он отбрасывает всякое поочерёдно. — Хотел бы я быть таким же. Тёмный апостол откликается не сразу. Его пясть медленно разрывает прикосновение, оставляя Вэла опять таращиться на пол. — Отдай мне приказ, — заявляет он в конечном счёте. — Любой. — Что? — хлопает ресницами Валентин. — Прикажи мне что-нибудь, — повторяет несущий слово. Глас спокоен, как если он толкует некий трудный момент из своей книги. Или обсуждает погоду. Изрекает так, равно это нечто обыденное. Будто «повеление» ничем не отличается от команды сервитору. Его цитриновые глаза сверкают, и на миг Вэл теряется в этом воззрении — попытка ухватить знак-намёк, что делать дальше. Испытание? — Ты же говорил, что только Силы имеют право командовать тобой. Астартес вздыхает. Не без оснований. Это всё ещё действует на нервы. — Сотрудничество — не раболепие, Валентин. Позволь себе это. Подыграй. Он сомневается, но, судя по всему, ничего такого тут и правда нет. — П-поприветствуй меня, — взволнованно брякает Вэл. Но Уралон молниеносен — мгновенно выпрямляется и с грохотом ударяет себя кулаком в грудь. — Да здравствует Лорд-капитан! — рявкает он. Валентин тут же озирается — интонация действительно слишком выражена. Кто-то замирает, другие же рискуют получить нагоняй за то, что уставились на Вольного Торговца — люди пялятся. — Не так громко, — пошепт. — Как возжелаешь, — реагирует собеседник. И сейчас его тембр мягок, точно шёлк. Что-то дрожит в нутре Валентина. — Для чего… — начинает было... потом замирает. — Объясни — зачем ты это делаешь? На лице колдуна улыбка — ему отрадно: смертный быстро улавливает правила утехи. — Это — самый простой средь способов, чтоб преподать тебе важный урок. Коль ты способен приказать мне, трепеща, разве не станется ли проще царить над меньшими людьми? Логика здрава, но ничего не помогает подавить странную эмоцию, гудящую в теле. Во рту пересыхает, по шее текут капельки влаги. Он сглатывает, делает глубокий вдох. — Шагни назад, — говорит Валентин. Уралон повинуется — ботинки лязгают, стоит отступить к перилам. — Смирно. Как и подобает воину, десантник выпрямляется, сцепив ладони за спиной. На вид становится серьёзным — пока Вэл не замечает огонёк в его глазах. И вздрагивает. Там что-то зиждется: веселье и… Внутренности снова скручивает в узел. Он в ужасе, несмотря на заверения — любой наказ вдруг может перейти черту. Или несущий слово просто решит — с него хватит. Тёмный апостол обладает силой, о которой, даже с учётом милостей намедни, можно только мечтать. Мастерство его выше на голову, плечи — целого человека. Он дьявольски могуч, само присутствие к почтению взывает и… А он танцует под твою дуду. Торговец не уверен, его ли это мыслешепоток — остатки инфернального влияния — не суть важно. Дыхание сбивается — что-то переменяется в рассудке. Вэл выпрямляется невольно. Сжимает челюсти и отвечает куда жёстче, чем прежде. — Подойди, — командует: проще, чем доселе. Легче, чем когда-либо. И с каждым мигом ниспадает бремя. Это… господство. Более неподдельное — естественное, в сравнении. Уралон беспрекословно покоряется. И действо доставляет столько удовольствия, о коем Вэл и не подозревал. Он чувствует, как собственное сердце бешено колотится в груди, когда гигант встаёт подле — всего в паре сантиметров. Ему вдруг жаждется надавить — проверить грань дозволенного. Сласть первой власти — ты уже излишествуешь, да? Дума возникает независимо и Вэл отмахивается от неё с раздражённым «тц-ц». Конечно хочется. А для чего ещё же это нужно? Подняв руку, он не отводит вида от соратника. Тычет в землю. — На колени. Даже с учётом внезапного прилива уверенности, ожидает, что это будет слишком… Поэтому ему приходится скрывать свой шок, когда тяжёлые наколенники Уралона со стуком ударяются о металл мостика. Вэл удивляется — ни вмятины. Даже в такой позе легионер Хаоса остаётся настоящим исполином. Теперь не нужно напрягаться, чтобы глядеть снизу вверх. Но и сгибаться особо не надо. Космодесантник наблюдает за ним — скалится, обнажая зубы. — Вот так-то лучше, — гласит он. В баритоне слышна гордость, переполняющая каждое слово. Столь искренне, почти щемяще. — Я не сомневался — в тебе есть то, чего алкают Боги. Ты делаешь им честь, стремясь достойным быть. Валентин не может не покраснеть. — Спасибо, — отвечает, ожидая, что Уралон встанет, объявляя «урок успешен», и попросит переключиться на иные важные дела. Но спутник остаётся недвижим: на коленях, перчатки поверх слегка раздвинутых бёдер. Он невозмутим, однако спустя мгновение его взгляд устремляется ниже. Вэл слышит, как тот негромко усмехается. И проследив за ним, бормочет: — А. Даже не заметил. Неожиданная решимость покидает его, и на смену приходит смущение. Стоит перед воином, чью мощь Вэл может только представить, а у него желание, как у какого-нибудь подростка в гормональном буйстве. Вэл отводит воззрение, лик пылает. — Прошу прощения, — тараторит он. Проклинает себя за возвращение идиотской привычки. — Э-э, это не… — сбивается, переходя в бессвязное лопотание. — Это не из-за… этого. — Мне известно, — Уралон всё ближе. Несколько малых мер и… он принюхивается, точно канид. Кивает опосля. — Ты боишься — пахнешь этим. Польщён. Но ты должен знать: меж нами нет нужды в подобных чувствах. Лишь нечестивцам страшен мой приход. Вэл отводит взгляд. Под слоем ткани — в горле — пульсация. Пальцы подрагивают в борьбе — чтоб мука не унималась. — Ничего не могу с собой поделать, — он был склонен к сходным реакциям раньше. По крайней мере, до Комморры и всего, что случается затем, удавалось загонять поглубже самые неподобающие — неугодные — порывы. Внезапное опасение — можно заставить его поведать об этом, но несущий слово, видимо, не предрасположен докапываться глубже. То ли сложил пазл сам, то ли занят настоящим куда пуще. Уралон вновь ухмыляется. Скорее игриво, нежели угрожающе. — Желаешь ли моей помощи? — испрашивает он. Помощи? Вэл хмурится. — В смысле? Вопрос искренен, но это, похоже, первое из сказанного им, что застаёт астартес врасплох. Уралон словно сиюминутно изумлён. Но он быстро сосредотачивается и… смеётся. Почти ласково. — Коль речь о твоих невзгодах, Лорд-капитан, я — такой же инструмент, как и любой другой в твоей свите, — молвит он, и бархатистая тягучесть его голоса будто мановение пальца скользит вдоль позвоночника Валентина. — Нужно лишь приказать. Требуется время, чтобы по-настоящему «осознать». Но когда оно происходит — двойственность сказанного обрушивается, словно тонна рокритовых блоков. Вэл ошарашен — поражает непринуждённость предложения, которое Уралон делает ему. Он багровеет под набат крови под кожей. Время замедляет своё течение. Вэл открывает было рот, но не находит слов. Придумывается тысяча протестов: «Не здесь» или «Прости, но мне не нравятся мужчины», или «Не хочется, чтоб эти зубы оказались рядом с самой уязвимой частью меня». Все существенны — и все испаряются, стоит только представить, как бы сие прозвучало на фоне одного вопиющего факта… Пред тобой, на коленях. Практически умоляет. В последнее время Вэлу всё труднее сдерживаться от худших стремлений. Особенно, когда внезапный электризующий приток сил заставляет его член пульсировать так, что становится больно. — Расстегни мою форму, — требует он. Чужие руки тут же оказываются на его талии, высвобождая пуговицы из петель и расстёгивая молнию с поразительной ловкостью и изяществом. Когда те же пальцы тянут его штаны с исподним, Валентина на секунду охватывает паника. У них нет возможности уединиться: они всё ещё на главной палубе, мимо снуют сервиторы с пустотниками, делая вид, что не замечают происходящего… Но потом ткань спадает до колен, и он приходит к заключению, что, откровенно говоря, ему всё равно. Как и Уралону, судя по самодовольному выражению лица. Его член выскальзывает из-под одежды — твёрдый, налитый возбуждением. Если быть честным — не впечатляет. Довольно заурядный показатель для смертного мужчины. Тёмный апостол пока что не прикасается к нему. Кажется, ему достаточно просто созерцать. — Я, эм… Это, наверное, меньше, чем ты привык, — бормочет Вэл, чувствуя, как новый укол робости пробегает неприятной дрожью по позвонкам. Он едва сдерживается, чтобы снова не извиниться. — Слышишь ли ты, чтоб я жаловался? — Уралон склоняется и его дыхание обдаёт участки плоти, заставляя ту чуть подёргиваться. Белёсая капля медленно стекает по нижней стороне ствола. Разгорячён, пусть нервы и на пределе. — Ладно, — выдыхает Валентин, останавливая себя, прежде чем начнёт нести чушь. — Тогда продолжай. Соси мне. Десантник подчиняется так же, как и ранее — сиюминутно и пылко. Вэл замирает на долю момента, ощутив хлад керамита на своих обнажённых ягодицах — Уралон устраивает его в позу более подходящую для их разницы в размерах, а затем одним плавным движением заглатывает его член, вовлекая тот во влажное тепло своего рта. Ласкающий язык кажется неестественно длинным и Вэлу до́лжно нервничать, но в основном он банально ошеломлён — прошло слишком много времени с последнего раза с тем, для кого сие было значимо: больше, чем он готов признать. С неприлично-неизбежным всхлипом он дёргает любовника за рога, чтобы притянуть ближе. Нос несущего слово упирается ему ниже живота и даже с занятым ртом звук смеха становится очевидным — тихое колебание до самого нутра. Движения точны — по всей длине, от головки и по нитям вен. — О, твою ж… — судорожно шипит Вэл. Это — всё, на что он горазд. Ощущение, будто мозг вот-вот вырубится. Уралон отодвигается на несколько сантиметров и острие одного из его зубов с преднамеренной сдержанностью движется вдоль самых ранимых участков естества — от намёка на опасность зрение затуманивается, а по телу струится экстаз. Долго он не продержится. Никогда не отличался выносливостью и, если начистоту — просто чудо, что ещё не кончил. Лихорадочно двигая бёдрами, при каждом резком движении он жмётся к лицу Уралона, отвечая на прикосновения. Астартес поглаживает его, зарывшись пальцами под складки формы. Валентин смотрит на него сверху вниз, любуясь блаженной эмоцией на грозном воинском лице — будто бы в миру нет лучшего средь удовольствий, чем член Вэла в его рту. Постижение того, что именно он склонил ниц нечто столь далёкое и кошмарное, заставляет сознание высекать искры, и Валентин вновь стонет, ослепнув на мгновение — сотрясаясь в оргазме сильнее, чем когда-либо. Уралон крепко стискивает его, не давая вырваться — совершая бесстыдно-жадные глотки. Торговец успокаивается, задыхаясь будто бы после марш-броска. Его пясти ослабляют хватку на рогах легионера Хаоса, но тёмный апостол так же недвижим — он продолжает своё занятие со вздохом пресыщения, который осязаем Валентином, его нагой талией. Кажется, тот совершенно счастлив оставаться в этом положении — пока не повелят иначе. Вэла осеняет — возможно, действо не было таким уж и неравным. Но как ни привлекательна мысль о продолжении, тревога опять даёт о себе знать. Похоть уже не затмевает рассудительность. — Отпусти меня, — едва толкает он космодесантника за пластины облегающие плечи. Как и в предыдущие разы спутник повинуется. Он позволяет члену Валентина покинуть свой рот с хлюпающим непристойным отзвуком и аккуратно опускает человека обратно — пока смертный не находит самостоятельной опоры в дрожащих ногах. Вэл тянется к скомканной одежде, но его останавливает рука, накрывшая поверх. — Дозволь мне, — говорит Уралон. В голосе нет и знака на то, чем только что занимался — ни хрипоты от сорванного горла, ни натуги, сочащейся в шелках его словес. Валентин кивает. Компаньон приводит его в порядок, а затем застёгивает молнию и пряжки с отточенной несложностью. Расправляет самые заметные из складок. — Вот так. Готово. — Спасибо, — шелестит Вэл. — Мне в радость помочь, чемпион, — подмигивает несущий слово. Жест настолько ему не соответствует, что выбивает из колеи. Вэл накрывает рот ладонью, дабы сдержать внезапный смешок. — Есть что-нибудь ещё, чем я могу служить? В приличиях и предложение, и вызов. Мы можем повторить. — Увидимся в моих покоях позже, — отвечает он. — Это всё. В глазах Уралона проскакивает блеск. Нечто похожее на триумф. — Конечно, Лорд-капитан. Валентин быстро отворачивается и идёт назад по командному уровню, будто бы то, что произошло меж ними — не более чем беседа. Он игнорирует зрительные мазки от всех, мимо кого шагает, пока не возвращается к гололиту на центральном когитаторе мостика. — Что-нибудь новое или важное? — прокашливаясь, интересуется он. Остальные тотчас переглядываются — пытаются не проболтаться о гроксе в посудной лавке. — Ну же. И тогда они говорят. Перебивая друг друга, спешат отчитаться о текущем местоположении, курсе и времени пути. Вэл слушает вполуха, отмечая лишь самое необходимое. В основном же думает, где окажется спустя несколько часов. Он добился того, ради чего приходил. Может, не тем способом, каким планировал, однако… сблизился с Уралоном. И, возможно, узнал кое-что о себе.